Тьма над Лиосаном

Ранегунда понимала, что над ней опять издеваются, но не дала втянуть себя в перепалку.

— Если хочешь узнать ответ, отправляйся с нами, когда мы повезем в монастырь козлятину, и сама спроси у него, — заявила она. — Бочки будут готовы дня через три. Ты поедешь?

Она знала, что Пентакоста никуда не поедет, ибо ту ужасали густые леса, а точнее — их жуткие, беспощадные обитатели.

— Нет, — мрачно буркнула Пентакоста, облизнув пересохшие губы. — Мне нет резона появляться в монастыре, не имея возможности прикоснуться к супругу. Раз ему более мил Христос Непорочный, мне там нечего делать. — Она резко повернулась и уже стала взбегать вверх по узким ступеням, но, внезапно остановившись, оглянулась назад. — Думаешь, ты сумела меня одурачить? Не заблуждайся.

— У меня нет ни малейшего намерения дурачить тебя, Пентакоста, — отозвалась Ранегунда, ощущая приступ сильной усталости. — И никогда не было, хочешь верь, хочешь нет.

Перекрестившись в знак подтверждения искренности своих слов, она двинулась к двери, выходящей во внутренний двор.

— Тебе со мной не совладать, — заключила невестка и исчезла за лестничным поворотом.

Ранегунда с минуту стояла, хмуро глядя на то место, где только что находилась рыжеволосая бестия, потом тяжко вздохнула, понимая, что их постоянные столкновения ничего хорошего никому не сулят. Она собиралась уже толкнуть дверь и направиться в кухню, но тут за спиной ее кто-то мягко сказал:

— Она вас не понимает, и я не думаю, что вы в состоянии что-либо ей объяснить.

Ранегунда резко повернулась и стала падать, проклиная свое больное колено и тщетно цепляясь рукой за гладкую влажную стену. Конфуз, казалось, был неизбежен, но ее поддержали и с поразительной легкостью вернули в прежнее положение. Она, неожиданно оробев, закраснелась, отчего оспины на ее лице словно бы углубились, и, чтобы скрыть смущение, грубо спросила:

— О чем это вы?

— Собственно, ни о чем. А впрочем, о том, что ей чужды все ваши понятия, особенно когда речь заходит о чести, — спокойно сказал Сент-Герман. — И дело тут вовсе не в вас. Ваша невестка отнюдь не уверена, что честь как таковая вообще существует, и считает, что это всего лишь предмет, о котором все любят порассуждать. Она имеет некое представление о чувстве долга, но и его воспринимает без особого удовольствия, как, скажем, обузу.

Удостоверившись, что собеседница вновь крепко держится на ногах, Сент-Герман отступил на шаг.

Она уязвленно кивнула.

— Вы, значит, все слышали?

— Думаю, да.

Он стоял перед ней в простом, черной шерсти, камзоле и грубых лосинах. Ранегунда знала, что все это ему продали крестьянки из деревушки, те, что, отринув дурные предчувствия, польстились на чужеземное золото. Она знала также, что блузу из тонкого матового полотна ему сшили жены местных солдат, а высокие римские сапоги стачал здешний шорник. Фасон их был столь необычен, что на работу ушло много дней, и Сент-Герман, ожидая, ходил в опорках, одолженных у Ульфрида, имевшего самые маленькие ступни в гарнизоне. Неделю назад он купил старый ржавый кинжал, сам его вычистил, заточил лезвие и побрился. Чужеземец все еще выглядел изможденным, но большая часть синяков уже побледнела, а остальные приобрели цвет пергамента, не слишком заметный в полумраке башни. Постель ему была теперь не нужна, но он все равно день-деньской сидел в своей комнате, лишь изредка забираясь на башню или обследуя ее нижние помещения, а гулять выходил только в сумерках и часами кружил по просторному внутреннему двору.

— Меня бы все это не тревожило, если бы Пентакоста оставалась такой же, что и сейчас, а не противилась своей участи, — морщась от внутреннего напряжения, продолжила Ранегунда. — Я молю Господа даровать мне мудрость в отношениях с нею, однако она ярится все больше. Брат не считает, что мне удастся смирить нрав упрямицы. Его предупреждали, что женщины ее рода блудливы.

— Странно тогда, почему он решился на брак, — осторожно проговорил Сент-Герман.

— Сватовство затеял маргерефа Элрих, он все и устроил. Союз рассматривался как очень удачный, а отец невесты не настаивал, чтобы Гизельберт взял в наложницы остальных его дочерей, да и выкуп за Пентакосту просили довольно умеренный. Вельможам Лоррарии нужна была древесина, а королю — друзья на границе. К тому же Пентакоста — красавица. — Ранегунда вздохнула. — Если бы Гизельберт не убил Изельду, все было бы по-другому. Но прошлого не вернуть.

Сент-Герман уже знал кое-что о смерти первой жены Гизельберта, но не в подробностях, однако решил проявить осмотрительность и задал нейтральный вопрос:

— Как давно это случилось?

Темные глаза были столь дружелюбны, что погасили огоньки недоверия в серых.

— Давненько, — ответила Ранегунда. — Прошло уж пять лет. Изельда разрешилась от бремени в разгар лета, но младенец родился мертвым. — Она прикусила губу. — Это был мальчик. Если бы родилась девочка, Изельде, возможно, сохранили бы жизнь.

— Ваш брат убил свою жену лишь потому, что она родила мертвого ребенка? — потрясенно прошептал Сент-Герман.

— Все сочли, что она задушила его в утробе. Иногда матери так поступают. Он появился на свет вперед ножками — с высунутым изо рта язычком и с пуповиной, обкрученной вокруг шеи. Крошечное личико было почти черным. — Ранегунда вздохнула еще раз. — Приметы то предвещали, я сама видела их, но до сих пор плохо верю в виновность Изельды. Глядя на нее, всегда думалось, что она воплощение всего самого доброго на земле. И все же бедняжка сильно мучилась во время родов — говорят, в наказание за убийство. Что Гизельберт мог тут поделать?

— Он поступил так, как повелевают обычаи? — спросил Сент-Герман, не ожидая ответа.

«Мир все таков же, — думал он опечаленно. — Мир по-прежнему дик».

— День, когда он утопил ее, был самым ужасным в его жизни. Гизельберт так не страдал даже после смерти отца. Он пребывал в полном смятении и двигался как человек, охваченный жуткими сновидениями и тщетно пытающийся пробудиться. Брат Эрхбог опасался, не вселились ли в него бесы. — Ранегунда раздумчиво пошевелила бровями. — Но реальность была много хуже, чем самый ужасный кошмар. Гизельберту пришлось бить Изельду до потери сознания — ему это разрешили. Чтобы все поскорее закончилось — без лишних мук и возни. Маргерефа и епископ проявили к ней снисходительность, но Гизельберт все равно содрогался, погружая ее голову в воду. Пеню за убийство, конечно, не стребовали. Пеня не взимается, когда вершишь праведный суд.

— Праведный ли? — пробормотал Сент-Герман.

— Ее обвинителем являлось ее же дитя, день рождения которого оказался и днем его смерти. Никто не мог выступить против такого свидетельства, даже отец и родня, — заявила с вызовом Ранегунда. — А ведь были еще и дурные предзнаменования. Рыбацкая лодка села на мель у самого берега за месяц до разрешения роженицы, и белая свиноматка сожрала всех своих поросят.

Сент-Герман мысленным взглядом окинул сонм дичайших обычаев, с какими ему приходилось сталкиваться в своей долгой жизни, и нашел в них немало сравнимого с тем, о чем шел разговор, а потому новый вопрос его прозвучал почти безучастно:

— Скажите мне, если бы свиноматка не сожрала поросят, или если бы лодка не села на мель, с преступницей обошлись бы иначе?

— Нет, — с мрачным видом ответила Ранегунда. — Просто мы не пытались бы ничего изменить. Но приметы насторожили нас, и под подушку Изельды мы стали подкладывать руту и сухую полынь, а сама она простаивала по три часа в день на коленях, в молитвах. Брат Эрхбог сек ее розгами, чтобы изгнать бесов, но все эти меры мало на что повлияли.

— Понимаю, — кивнул Сент-Герман, глядя сквозь дверь на унылое, тусклое небо. — Приближается новая буря, — сказал он, помолчав.

— Согласно приметам, — откликнулась Ранегунда, постепенно успокаиваясь и отходя от тяжелого разговора. — Вскоре пойдет первый снег, но не завтра. Через неделю, не раньше.

— Похоже, — сказал Сент-Герман.

— Вижу, вы поправляетесь.

Она помолчала, сверля его взглядом, затем резко отвернулась, натянула на голову капюшон и шагнула под дождь.

Сент-Герман, наблюдая, как она удаляется, ощутил прилив неожиданной горечи. Почему ему взбрело в голову, что глоток ее крови установил между ними какую-то связь? Он поморщился и уже собирался уйти, как вдруг обнаружил, что на него кто-то смотрит. Это была Пентакоста, стоявшая на ступенях над ним и державшая в руке клочок пряжи.

— Иноземец, — сказала красавица с придыханием. — Иноземец, взгляни на меня.

Он промолчал, но слегка передвинулся в тень.

— Она не дает нам узнать друг друга получше. — Пентакоста позволила клочку пряжи выскользнуть из ее пальцев и улыбнулась. — Это можно переменить.

Сент-Герман не сделал попытки поймать золотистый клочок и не промолвил ни слова, но, когда Пентакоста повернулась, чтобы возвратиться в прядильню, чуть наклонился и сузил глаза. Грубую пряжу, лежащую у его ног, сплошь покрывали мелкие узелки, напоминавшие почки на голой весенней ветке. Прутик боярышника, привязанный к ней, был вымазан чем-то желтым. В краю, где любое явление рассматривалось как предзнаменование или примета, это явно должно было что-нибудь означать.

В шестиугольном складском помещении хранились остатки оборудования, последний раз применявшегося при возведении крепости — более полувека назад. Какое-то время тут был арсенал, но потом он перекочевал в бревенчатое строение за кузней, и склад с той поры никого не интересовал. В нем в одну огромную груду были свалены и свитые в бухты канаты, и многопудовые противовесы, и грубой конструкции тали, и длинные, с изношенными полозьями волокуши. В последнее время Сент-Герман частенько наведывался сюда и уже испытывал к этим громоздким вещам нечто вроде приязни. У него были виды на заброшенный склад: он рассчитывал использовать помещение для своих нужд, заручившись согласием Ранегунды. Если та позволит ему здесь обосноваться, жизнь станет достаточно сносной. У него будет хотя бы занятие на те долгие месяцы волокиты, без какой не проходят любые переговоры о выкупе. Конечно, хотелось бы их максимально ускорить. Но как?

«По крайней мере, — сказал он себе, глядя на заплесневелые стены, — у тебя есть земля родины. Пускай изрядно подмокшая, но способная поддержать твои силы с куда большим проком, чем кровь поросят».

К закату охрана нижних этажей башни успела смениться дважды, и Карагерн, последний из караульных, проклинал свою участь. Новый пост, который он должен был занять, сильно ему не нравился, и Сент-Герман даже через толстую дверь слышал его причитания:

— Я не имею ничего против караульной службы, герефа, я просто не хочу там торчать.

— Тебе отдан приказ, — отозвалась Ранегунда голосом, пробудившим в каменных помещениях эхо.

— Прикажи Ульфриду, или Эварту, или кому-то еще, — не сдавался Карагерн. — Им все равно, где находиться, мне — нет. — В голос его вплелись визгливые нотки. — Это вообще не дело — следить за морем, и особенно по ночам. Там подчас происходят вещи, о каких людям лучше не знать.

— Таков мой приказ. Он действителен до середины зимы. Пока не сменится караульное расписание. — Ранегунда была непреклонна. — Если откажешься нести службу, ступай за ворота. К утру ты доберешься до монастыря Святого Креста или — день на третий — до Лаберика.

— Вороний бог! — выбранился Карагерн. — Только подумай, что ты мне предлагаешь! Да меня через десять лье не будет в живых!

— Я всего лишь велю тебе приглядеть за огнем, указывающим путь кораблям, — ответила Ранегунда. — Король желает, чтобы свет на башне не гас. Мы обязаны повиноваться. Ничего не поделаешь, это наш долг.

— Долг? — взвизгнул юноша. — Ты так говоришь, потому что мало что знаешь!

— Ошибаешься, — возразила ему Ранегунда. — Тут нечего знать. Ты и Уолдрих просто боитесь. Боитесь, что этот огонь привлечет к берегу призраков утонувших. Я тоже слышала подобные бредни, но не стану из-за такой ерунды навлекать на нас гнев короля.

— А навлекать на нас демонов лучше? — взъярился Карагерн. — Ты сходишь с ума! И нас заставляешь! Ты сама уже стала как демон!

За дверью воцарилось молчание. Потом Ранегунда ровным тоном сказала:

— Или ты сейчас же поднимешься наверх, или ступай паковать свои вещи.

— Свинья! — крикнул юноша, и Сент-Герман решил, что настало время вмешаться.

— Какие-то затруднения? — осведомился он, толкая дверь и переступая через высокий порог.

Ранегунда перевела жесткий взгляд на него.

— Откуда вы тут взялись?

— Ищу помещение для занятий, с вашего позволения, — прозвучало в ответ. Сент-Герман взглянул на Карагерна и спокойно добавил: — Если вам нужен кто-то, чтобы приглядывать за огнем, я могу взяться за это.

Карагерн резко повернулся к нему, правильные черты лица его исказились и сделались неестественно жуткими в колеблющемся свете масляной лампы, зажатой в его руке.

— Ты! — задыхаясь, выкрикнул он. — Ты опять тут как тут! И, как всегда, в надежном убежище, вместо того чтобы покоиться под волнами. Ты должен был утонуть, но тебя выманил на берег свет. Не думай, что это для кого-нибудь тайна. Ты хуже, чем призрак, ты отмечен нечистым! Все это видят, но боятся сказать. С тех пор как тебя обнаружили, у нас ничего тут не ладится. И скот, и люди встревожены! А ты еще заявляешь, что хочешь присматривать за огнем! Зачем? Чтобы дать знак морским чудищам, что дорога свободна? Чтобы они напали на нас, когда мы будем спать? — Глаза юноши дико блеснули. Он вскинул голову и, трясясь от негодования, воззрился на чужака. Потом взволнованно зашептал: — А может, тут что-то другое? Может, мы все ошибаемся, считая тебя порождением моря? Возможно, ты никогда там и не был, а лишь притворился мореплавателем, потерпевшим кораблекрушение, чтобы пробраться к нам в Лиосан? Ведь я прав, не так ли? Ты выждешь, когда мы расслабимся, и дашь о том знать своим дружкам из лесов. Чтобы те зарезали нас, как ягнят, или продали в рабство датчанам, а эту крепость превратили в разбойный притон. — Карагерн умолк на мгновение, потом, скрипнув зубами, еще тише проговорил: — Вот, значит, каков твой истинный план. Вот почему нас осаждают совы, а к берегу прибивает мертвых тюленей.

Сент-Герман молча выслушал всю тираду, потом спросил с долей легкого изумления:

— Если бы я и впрямь задумал нечто подобное, как бы мне удалось… гм… вас расслабить?

— Через герефу, — мгновенно ответил Карагерн. И добавил с явным презрением: — Ведь она женщина и, несомненно, считает, что мужчина, с ней сблизившийся, не причинит ей зла.

Сент-Герман слегка поклонился своему юному обвинителю.

— Если вы полагаете, что мои намерения именно таковы, будьте добры, докажите свою правоту. Иначе я буду вынужден вас урезонить. — Он повернулся к Ранегунде. — Я повторяю свое предложение и не вижу причин, почему бы вам его не принять.

— Сегодня дежурит Карагерн, — ответила Ранегунда, и между бровями ее пролегла жесткая складка. — Он присягал королю и Саксонии и обязан исполнить свой долг. Пусть сам решает. Либо он честный и храбрый солдат, либо жалкий предатель и трус.

Карагерн понял, что зашел чересчур далеко, но не видел путей к отступлению, а потому с гордым видом поставил лампу на лестничные ступени и заявил:

— Я покину крепость к утру.

— Не к утру, а сейчас, — отрезала с отвращением Ранегунда. — Людям, отказывающимся защищать Лиосан, не место в его пределах. Можешь заночевать в деревеньке. Ступай, собирай свой скарб. Да смотри, не прихвати с собой чего-нибудь лишнего. Я проверю тебя у ворот.

— Я рад, что ухожу! — запальчиво крикнул Карагерн. — Да! Ухожу! Позволю себе поскорее отделаться от вашего Лиосана. — Он обиженно склонил голову набок и закусил губу — совсем как ребенок, которого собираются незаслуженно наказать. — Сами спохватитесь, но будет поздно. Это место проклято! Над ним кружит беда!

— Это моя забота, а не твоя, — нахмурилась Ранегунда и брезгливо посторонилась, давая дорогу пятнадцатилетнему дезертиру. Когда тот ушел, она посмотрела на чужеземца и, как всегда, ощутила смущение, заглянув в глубину его темных загадочных глаз.

— Вам не следовало…

— Соваться не в свое дело, — докончил он за нее. — Вы правы, но я сказал, что сказал. И готов заступить на дежурство.

— С вами там никого больше не будет, — предупредила она.

— Это меня не пугает, — без малейшего колебания заявил Сент-Герман. — А если вы опасаетесь, что я могу там заснуть, позвольте признаться, что я уже выспался… Мне днем лучше спится. — Граф солгал: он был в своей комнате, но не спал. Он мог не спать сутками, не чувствуя утомления, но говорить о том было опасно. И все-таки с губ его неожиданно сорвалось: — Я часто бодрствую по ночам.

Ранегунда неловко кивнула.

— Я это заметила. — Она кашлянула. — Я думала, причиной тому ваши ранения или… косые взгляды наших солдат. Но брат Эрхбог сказал, что ваша бессонница может быть вызвана совсем другим обстоятельством, ведь вы мужчина, а всем мужчинам…

— Простите, герефа, — поспешил перебить ее Сент-Герман, — но мне представляется, что именно брат Эрхбог внушил Карагерну тот вздор, что он нес… как и некоторым другим вашим воинам. Возможно, с наилучшими намерениями, но результат налицо.

— Брат Эрхбог говорит то, что думает, не заботясь о своей или чьей-либо выгоде, — тихо произнесла Ранегунда. — Он настолько… — Она попыталась жестом пояснить свою мысль. — Для него не существует ничего, кроме поста, молитв и блаженного забытья.

Веков пять назад Сент-Герман, повидавший немало религиозных фанатиков, не колеблясь, оспорил бы подобное заявление. Сейчас же он ограничился тем, что сказал:

— Любой человек может впасть в забытье после длительной голодовки.

— Это гордыня, — без промедления возразили ему. — Брат Эрхбог — один из немногих отмеченных Богом людей. — Ранегунда перекрестилась. — Он весь словно светится в минуты прозрения.

— Возможно, — кивнул Сент-Герман.

Наступило молчание — достаточно напряженное.

Затем Ранегунда, хлопнув в ладоши, решительно разорвала его:

— Огонь должен гореть ровно. Уголь найдете в кадушках. Вас сменит Фэксон. Жаровню двигать нельзя. Если заметите судно, идущее к берегу, или что-то, из ряда вон выходящее, звоните в колокол, об остальном позаботимся мы.

Сент-Герман поклонился.

— Благодарю за доверие. Почитаю за честь служить вам, герефа.

Она пристально посмотрела на него, стараясь понять, не подтрунивают ли над ней, потом, убедившись, что ничего подобного нет, в свою очередь произнесла:

— И я благодарна вам… граф.

Это было первым признанием его права на титул, и Сент-Герман поклонился еще раз. Когда он поднял глаза, Ранегунда уже шла через внутренний двор к тяжелым воротам, обремененная не менее тяжким раздумьем. Ослушник-мальчишка был ей симпатичен, и она втайне жалела его.

Сент-Герман подхватил с пола оставленную Карагерном лампу, после чего стал подниматься по лестнице. На площадке третьего этажа он приостановился и заглянул внутрь прядильни, хорошо сознавая, что после заката в ней никого быть не должно, но все-таки ощущая некое смутное беспокойство. Оглянувшись, чтобы удостовериться, что за ним не следят, он шагнул в помещение и осмотрелся.

Два больших ткацких станка были, видимо, остановлены в процессе работы: на крюках, вбитых в их боковины, болтались заряженные челноки. В корзине с шерстью годичной стрижки валялись чесальные гребни, рядом стояли четыре веретена. Готовая к пуску в дело пряжа висела на колышках; два мотка были гладкими, третий, усыпанный мелкими узелками, заметно топорщился. Теми же узелками была покрыта поверхность ткани, сбегающей со второго станка, из-под которой выглядывал обрывок выцветшей красной ленты.

Миновав еще два этажа, Сент-Герман качнул лампой и громко назвал себя, предупреждая дежурного о своем появлении.

— А где же Карагерн? — недоуменно прозвучало из полутьмы.