Тьма над Лиосаном

— Вот то немногое, что позволяет мне мой скромный дар, — произнес он с плохо скрываемым самодовольством.

Ему очень шел темно-красный камзол, надетый поверх желтой блузы, чуть выбивавшейся из темно-рыжих лосин. На правой руке его сверкали два перстня, на левой — три. Обитатели крепости единодушно сходились на том, что никогда еще в их поселение не заносило столь богато и столь изысканно одетого щеголя.

— Красивая песня, — сказала Пентакоста, задерживая на певце томный взгляд. — Особенно хороша в ней строфа, где Роланд обещает Шарлеманю победить или умереть. «Священный долг превыше всего. Моя жизнь ничто в сравнении с ним, — с пафосом процитировала она. — Лучше смерть, чем бесчестье».

— Да, баллада очень трогательная, а эта строфа — в особенности, — согласился с ней Беренгар. — Эти сказания о великих героях напоминают, какими должны быть мы сами.

— Это, наверное, невыразимо прекрасно: знать, что кто-то готов умереть за тебя, — пылко откликнулась Пентакоста. — Погибнуть, истлеть, чтобы сохранить тебе жизнь!

В общем зале воцарилось молчание.

Затем Модж поднял свою искалеченную руку.

— Вот результат этой готовности, — сказал он. — А греет меня лишь мысль, что другим тоже не слаще. Но сказки всегда приятно послушать! — Ветеран поднял кружку. — За прекраснейшего певца!

И снова вокруг все загрохотало, на этот раз с удвоенной силой и гиканьем, дабы замять образовавшуюся неловкость. Женщины громко били в ладоши.

А за всем этим в полном отчаянии наблюдала Ранегунда, стоявшая в полуоткрытых дверях. Утром она говорила с невесткой, и та обещала вести себя сдержанно. Но где же сейчас ее обещания? Где? Совсем забыла приличия, словно она не знатная дама, а подзаборная шлюха.

— Еще одну песню… для меня, — попросила красавица, делая щеголю глазки.

Улыбкою Беренгар показал, что польщен, но вслух смиренно сказал:

— Вряд ли подобает уделять столько внимания песням, когда приближается время молитвы.

— В таком случае я молю вас спеть что-нибудь наводящее на благочестивые размышления. Ведь это приемлемо, разве не так?

Пентакоста обвела взором зал, приглашая присутствующих поддержать ее просьбу.

Ранегунда обернулась к Сент-Герману, стоявшему рядом.

— Вы только взгляните! Что тут можно поделать?

Сент-Герман сочувственно хмыкнул.

— Все, что бы вы ни сделали, лишь привлечет дополнительное внимание к ней, — сказал он. — А гость может усмотреть в ваших нападках на Пентакосту нечто нелестное и для себя. Что чревато возможными неприятностями.

— Да, — согласилась она, оглядываясь на заходящее солнце. — Но ведь сейчас и впрямь наступает время молитв. Брат Эрхбог разгневается, застав здесь такое.

Ей втайне даже хотелось, чтобы монах по дороге в часовню заглянул сюда. Если он и бывает к чему-либо терпим, то уж точно не к музицированию на цитре.

— Хотите совет? — спросил вдруг Сент-Герман. — Если вам и вправду желательно сгладить неприятное впечатление от выходок вашей невестки, расхвалите певца. В этом случае поведение Пентакосты уже не станет казаться столь вызывающим.

Ранегунда слушала его, хмурясь, потом поняла.

— Ловко придумано, — усмехнулась она и прошествовала в центр зала.

Публика тут же притихла в ожидании ее слов. Ранегунда взглянула на гостя.

— Мы очарованы вашим пением, Беренгар, сын Пранца Балдуина, и сердечно благодарим вас за доставленное наслаждение. Вы говорите, что ваш талант невелик, мы полагаем иначе и дивимся тому, сколь пышна и приятна жизнь в тех краях, откуда вы прибыли к нам.

В знак восхищения она вздернула юбки, вызвав в публике одобрительный гул.

— Вы слишком добры ко мне, — сказал Беренгар, но приосанился, вертя в руках цитру.

— Слишком? Вот еще! — фыркнула Пентакоста, разозленная тем, что никто на нее не глядит. — Это вы чересчур снисходительны к собравшимся тут мужланам. Никто из них вам не ровня, а вы, не чинясь, расточаете перед ними свой дар.

Она поднялась со скамьи, и сделала это весьма грациозно, чего Сент-Герман не мог не отметить — наравне с остальными мужчинами крепости. Он мысленно усмехнулся тому, с какой легкостью красавица отыграла у Ранегунды очко. Он видел также, как Беренгар потянулся к крюку, свисавшему с потолочной балки, и закрепил на нем свою цитру — в знак обещания завтрашним вечером продолжить концерт. И это тоже было очком в пользу той, что шла впереди него, вздернув хорошенький носик и бесцеремонно прокладывая себе путь.

Рядом кто-то с неудовольствием крякнул. Сент-Герман, повернувшись, увидел Дуарта, и сказал, чтобы что-то сказать:

— Как я понимаю, пение тут весьма редкое развлечение.

— За исключением случаев, когда народ подгуляет, — холодно ответил Дуарт. — Или когда Фэксону вздумается поиграть на волынке.

— Но это другие песни, не так ли? — спросил без какой-либо доли смущения Сент-Герман.

— Другие, — буркнул Дуарт и пошел прочь, сделав жест, отгоняющий сглаз.

— Милейший, — не повышая голоса, произнес Сент-Герман, и староста остановился. — Не знаю, почему вы не доверяете мне, но утверждаю, что причин для того у вас нет.

Дуарт медленно повернулся.

— Вы считаете, нет? Но в крепости почему-то творится слишком много дурного.

— Дурного, — задумчиво повторил Сент-Герман. — Но при чем же тут я?

— Вы здесь чужой, — уронил Дуарт, замешиваясь в толпу.

Беренгар, расточая улыбки, следовал за сердитой красавицей к выходу. Одиноко стоящий Сент-Герман привлек его взор.

— Не сомневаюсь, что вам, как путешественнику, довелось слышать множество интересных мелодий. Я также успел побывать кое-где. Не правда ли, мир полнится прекрасными песнями, чарующими слух каждого, кто способен им внимать?

— О, безусловно, — подтвердил Сент-Герман и добавил с нарочитой сердечностью: — Если вы позволите мне как-нибудь воспользоваться вашей цитрой, я с удовольствием напою для вас кое-что.

Это был не совсем тот ответ, которого ожидал Беренгар, но деваться ему было некуда.

— Разумеется, — кивнул он, пытаясь вновь обрести покровительственные интонации в голосе, хотя превосходство было уже не за ним. — Очень немногие исполнители выказывают желание делиться репертуаром с другими певцами.

Сент-Герман поклонился.

— Я к вашим услугам.

— Это весьма любезно… весьма…

Беренгар явно смешался и, махнув неопределенно рукой, сделал вид, что куда-то спешит, хотя спешить ему уже было некуда: Пентакоста, вконец рассердившись, ушла.

Выйдя из зала, Сент-Герман подождал Ранегунду.

— Скажите же, чем вы расстроены? — с внезапной настойчивостью спросил он. — Ведь дело совсем не в этом юнце, сыне Пранца? Вас угнетает что-то другое, а что — мне никак не понять.

Ранегунда надменно сдвинула брови, потом зябко поежилась.

— Маргерефа Элрих вот-вот должен прибыть в Лиосан, — неохотно сказала она. — С официальной проверкой. При нем провиант, в каком мы нуждаемся, и отряд королевских солдат. О результатах осмотра будет доложено королю.

В воздухе все еще пахло морем, опилками и свежей зеленью, но солнце уже почти село, и людей, высыпавших на плац, стал пробирать холодок. Все разом заторопились домой. О том же жадно мечтали молодые солдаты, отрабатывавшие возле конюшен приемы боя на алебардах, но капитан Мейрих упрямо продолжал муштровать их, хотя ничего уже не мог видеть, кроме неясных движущихся теней.

— У вас нет причин опасаться инспекции, — ласково произнес Сент-Герман. — Всем известно, что ваши старания привели крепость едва ли не в образцовый порядок.

Ранегунда зарделась от похвалы, но хмурость с лица ее не сошла.

— Дело, увы, не в одной лишь проверке. Вы помните, я говорила, что именно Элрих устраивал брак Гизельберта и Пентакосты? — Дождавшись кивка собеседника, она заговорила опять: — Он сам хотел жениться на ней, но семья не позволила. В основном из-за репутации отца Пентакосты. Герцог Пол — сластолюбец, распутник, а свойства родителя в большинстве случаев передаются и детям. — Ранегунда опечаленно покачала головой. — Но союз сулил немалые выгоды, и маргерефа Элрих посоветовал моему брату посвататься к ней.

— Полагая также, что в столь суровых условиях ничье повышенное внимание, кроме мужнего, ей не грозит?

— Да, — ответила Ранегунда. — Гизельберт считал так же. Но он ушел в монастырь.

Деревянный рог протрубил смену караула, и плац оживился опять. Солдаты, заступавшие на дежурство, спешили к своим постам Сент-Герман, взглянув вверх, узнал Рейнхарта: тот, ожидая подмены, стоял на стене.

— Вас тревожит, что между маргерефой и сыном Пранца возникнут какие-то трения? — спросил Сент-Герман и умолк, ибо увидел, а точнее, поначалу услышал брата Эрхбога, продвигавшегося к часовне и сиплым голосом скликавшего прихожан.

Ранегунда поморщилась.

— Мне пора. Как герефа, я должна быть на службе. — Она побрела за монахом, но остановилась. — Мы можем договорить потом, скажем, завтра.

— Почту за честь, — поклонился ей вслед Сент-Герман.

Когда плац опустел, граф вздохнул и направился к складу.

Там с массивных балок низкого потолка свисали десять масляных ламп, и Сент-Герман зажег их по очереди, пользуясь кремнем с кресалом. Теперь помещение почти отвечало его скромным требованиям, но, увы, мало чем походило на те великолепные лаборатории, что были в свое время обустроены им… например, в Риме или в Толедо. Если первое воспоминание вызвало в нем ностальгию, то второе придало ей неприятный оттенок. Ладно, сказал он себе, осматривая новехонький атанор. По крайней мере, заплесневелого хлеба в крепости предостаточно, а это уже кое-что. Позже отыщется еще что-нибудь годное для исследований и работы, так что нечего особенно унывать. И все же душу его продолжало царапать легкое сожаление об ушедших в прошлое временах. Каких-то десять веков тому назад мир еще процветал и был заселен деятельными любознательными людьми, совсем не похожими на теперешних — грубых и суеверных.

Спустя час, а возможно, и два Сент-Герман покинул лабораторию и прошелся по плацу, посматривая на мрачно сверкавшую в небе луну. Прямо под ней на крепостной стене он различил Фэксона с Осберном и, подойдя ближе, окликнул:

— Друзья!

Фэксон посмотрел вниз, приподняв алебарду.

— Иноземец? Чего вам?

— Мне хотелось бы прогуляться вдоль амбразур, — ответил с деланным простодушием Сент-Герман. — Я никого не обеспокою.

— Уже поздновато, — сказал Фэксон и глянул на Осберна. — Особенно для прогулок.

— К сожалению, меня мучит бессонница, — объяснял Сент-Герман, поднимаясь по узким ступеням. — Мне надо глотнуть свежего воздуха с моря, развеяться. Иначе наутро я буду совершенно разбитым.

Все сказанное было неправдой: он не нуждался в сне.

Фэксон опустил алебарду.

— Ладно, идите, — проворчал он с легким неудовольствием. — Но помните: стена охраняется. Не забывайте себя называть.

— Конечно, — кивнул с готовностью Сент-Герман. За свою долгую жизнь он привык сталкиваться с ограничениями разного рода и принимал их легко.

— Следующий Калфри, за ним — Кинер, — сказал Фэксон, смягчаясь. — Оповещайте их о себе, и они не причинят вам вреда. Когда нагуляетесь, возвращайтесь сюда. Или спускайтесь там, где стоит Эварт.

— Прекрасно, — кивнул Сент-Герман и неторопливо пошел вдоль тревожно шумящего моря.

Приблизившись к Калфри, он назвал свое имя и остановился невдалеке от него, вглядываясь в темноту ночи. Справа ворочалась Балтика, волны, мерно дыша, омывали прибрежные камни. Слева к мысу лепилась маленькая безлюдная деревенька, крыши ее были сплошь крыты травой. Далее вырисовывались силуэты деревьев. Лес отделяла от моря полоса убегающих в бесконечность песков — сейчас совсем белых от лунного света. Каргина выглядела так мирно, что в душу графа стал вливаться покой.

Потом он опять ощутил беспокойство и понял, что причиной тому маленькая человеческая фигурка, пробирающаяся куда-то по снежно-белым пескам. Куда? Не к прибрежным ли гротам? С внезапно разгоревшимся любопытством Сент-Герман стал за ней наблюдать. Темные глаза его без труда пронзали ночную тьму. Кто-то, как видно, тайком проскользнул сквозь брешь в частоколе, чтобы нехитрыми подношениями умилостивить старых богов. Но из деревни он или из крепости разобрать было нельзя, ибо отважный приверженец прежней религии не оборачивался и кутался в белый плащ, чтобы слиться с песком.

— Что там? — спросил Калфри, подходя сбоку. — Вы что-то заметили?

Сент-Герман пожал плечами.

— Трудно сказать. Вроде бы возле деревьев что-то зашевелилось.

— Зверь? — спросил Калфри.

— Возможно, — пробормотал с сомнением в голосе Сент-Герман, сообразив, что Калфри не видит одинокого путника. — Что-то мелькнуло. — Он показал пальцем где. — Я подумал — разбойники… или датчане… или кто-то еще.

Калфри перекрестился.

— И кто же? — Он стал прилежно вглядываться во тьму. — Я ничего там не вижу.

— Я тоже, — сказал упавшим голосом Сент-Герман. — Наверное, мне показалось.

— Ладно, — кивнул снисходительно караульный. — Людям порой мерещится всякое, даже тем, кто поопытнее вас. Лучше сто раз обмануться, чем один раз что-нибудь проглядеть, мы ведь живем на границе. Вы повели себя правильно, вот вам мой сказ.

— Благодарю, — откликнулся Сент-Герман. — И все же мне как-то неловко. Я ведь чуть было не поднял тревогу.

— Сделаем так, — объявил с важностью Калфри. — Когда вы опять что-то заметите, сообщите сразу же мне. Если это опять окажется пустяком, я не стану высмеивать вас, а отнесусь к вашим действиям с пониманием. — Он ободряюще покивал головой. — И даже скажу герефе, что вы оказывали мне помощь.

— Вы слишком добры. — На этот раз в голосе Сент-Германа прозвучала вполне искренняя признательность, ибо очень немногие из здешних солдат отнеслись бы к нему с такой благожелательностью, как Калфри.

— Было бы замечательно, если бы большинство обитателей Лиосана вели себя так же, как вы, — заявил караульный, решивший, по-видимому, скоротать дежурство за разговором. — А то слишком многие из нас полагают, что находятся в полной безопасности только уже потому, что их окружает каменная стена.

— Но вы вёдь так не считаете? — спросил Сент-Герман, поглядывая на стоявшего перед ним малого со все возрастающим интересом: суждения того были здравыми и весьма отличающимися от расхожих. — И от кого же вы более всего ждете подвоха? От лесных шаек? Или пиратов? Или датчан?

— От каждой из перечисленных вами угроз, я полагаю, отмахиваться нельзя, — произнес Калфри, воздев указательный палец. — Но главная наша опасность — в нас же самих. Мы разрастаемся — и деревня, и крепость. А это привлекает к нам больше внимания и на суше, и в море, и за границей. Чем лучше мы заживем, тем скорее сыщутся люди, которые захотят завладеть тем, что у нас имеется, лишь потому, что у нас это есть. — Он покачал головой. — Вот почему я и встревожился, когда вы сказали, будто увидели что-то.

— Вы весьма рассудительный и проницательный человек, Калфри. Признаться, я поражен, — сказал Сент-Герман. — Скажите, откуда в вас это?

— Меня приблизил к себе капитан Амальрик, — сообщил с гордостью караульный. — Ему нужен заместитель, он говорит, что я лучший из всех, и натаскивает меня понемногу.

— Похоже, капитан Амальрик знает, кто чего стоит.

— Я стараюсь не подводить его, — сказал Калфри. И добавил: — Мне хочется быть максимально полезным. Всегда приятно, когда от человека есть прок. Полезно, к примеру, и то, что жена моя разбирается в травах.