Тьма над Лиосаном

— Ваша жена умная женщина, — кивнул Сент-Герман.

— Да, — кивнул в ответ Калфри. — Ее все уважают. А капитан Амальрик очень ценит меня. А еще Герента, но с ним он будет заниматься лишь после того, как закончится мое обучение. — Караульный заулыбался и приосанился, потом стал серьезным. — Я молю Господа не оставлять меня на столь трудной стезе.

— А герефе известно о ваших занятиях? — спросил Сент-Герман, недоуменно гадая, почему Ранегунда, всегда достаточно откровенная с ним, ни разу даже не намекнула, что озабочена подготовкой будущих офицеров.

— Я этого не знаю, — пожал плечами Калфри. — Капитан ничего мне не говорил. — Он подхватил алебарду. — Пора отправляться в обход. Мой участок немаленький — от западного водотока до схода на побережье. Тут нужен глаз да глаз.

— Да пребудут с вами Господь и Христос Непорочный, — сказал Сент-Герман. — Я тоже вскоре пойду, но, с вашего позволения, еще постою тут какое-то время.

— Если заметите что-нибудь, тут же зовите меня. — Калфри, кивнув, удалился.

Сент-Герман вновь устремил взгляд на побережье. Кто бы ни шел к гротам, он должен возвратиться той же дорогой, причем, скорее всего, до того как встанут крестьяне и сменятся патрули.

Ожидая возможности удовлетворить свое любопытство, он вернулся мыслями к Ранегунде. Слишком медленное развитие их отношений смущало его. Дело даже не развивалось, оно забрело в тупик, и выхода из него Сент-Герман не видел. Все было бы по-другому, если бы он не вкусил ее крови, точнее, если бы она не знала о том. Тогда ему ничего не стоило бы навещать ее во время сна, удовлетворяя свой голод. Но происшедшее стало их общей тайной, делая неприемлемым вариант анонимных ночных посещений. Ранегунда умна и непременно связала бы воедино два факта: свои слишком странные грезы и случай на берегу. Она потребовала бы объяснений, ему пришлось бы сказать ей правду, и ни к чему хорошему это не привело бы. Первой ее реакцией было бы отвращение, затем последовало бы изгнание или расправа. Что хуже — он не мог сказать. Второе сулило смерть, а первое — нескончаемые муки, ведь даже одна только мысль о разлуке с этой удивительной женщиной язвила его, как ожог.

Он вдруг увидел, что к крепости по пескам движется завернутая все в тот же саван фигурка, и наклонился вперед. Внезапный порыв ветра раздул капюшон бредущего по пескам человека, и на мгновение в мерцающем лунном сиянии высветились черты миловидного и очень правильного лица. Затем капюшон снова надвинули на голову.

— Пентакоста, — отпрянув, как от удара, прошептал Сент-Герман.

Его потрясение было чересчур велико. Он выпрямился, убеждая себя, что дивиться тут нечему, ведь поведение Пентакосты просто кричало о ее недовольстве судьбой. Оставленная супругом, она, должно быть, возненавидела все, что с ним связано, и в первую очередь — его веру, а теперь, вероятно, получает огромное удовольствие, ее попирая. Он вздохнул, продолжая следить за вероломной красавицей, пока та не приблизилась к купе деревьев и не скрылась из виду.

В деревню она проникнет через брешь в частоколе, подумалось ему вдруг. Но как пройти в крепость, не привлекая внимания? Сент-Герман озадаченно потер лоб. Стена патрулируется, а ворота заперты наглухо и открываются лишь по сигналу деревянного рога. Значит ли это, что охрана подкуплена или что в крепость есть иной путь? Возможно, мрачно подумал он, имеет место и то и другое. И энергично встряхнувшись, зашагал к сходу во внутренний двор.

Фэксон указал на луну, погружавшуюся то ли в лес, то ли в море.

— Долгонько же вы гуляли. Нас скоро сменят.

— Да, но прогулка меня освежила, — сказал Сент-Герман.

— Теперь-то уж вы уснете как миленький? — Солдат выжидательно склонил голову набок, словно ему было чрезвычайно важно узнать, так это или не так.

— Во всяком случае, попытаюсь, — спокойно ответил Сент-Герман и переменил тему разговора: — Осберн сейчас заступит на другой пост?

— Заступит. Вместе с Готтхартом, если тот не напьется. — Фэксон брезгливо скривился. — Когда-нибудь капитан Амальрик вообще откажется ставить его в караул. — Он дернул плечом. — Смена вот-вот должна появиться. Герент сменит меня, Северик — Аделяра, а Хлодвик пойдет присматривать за сигнальным огнем.

— А кто сменит Осберна с Готтхартом? — рассеянно, словно из одной только вежливости, спросил Сент-Герман.

— Руперт и Модж, — сообщил доверительно Фэксон. — А вместо Калфри заступит Ульфрид.

— И их дежурство продлится до полудня? — уточнил Сент-Герман. — Так-так. А вам доведется ли отдохнуть?

— Я буду свободен до вечера, — ответил Фэксон, — а потом полезу на башню, к огню. — Он похлопал себя по груди. — Там, по крайней мере, не так дует.

Пока они разговаривали, Сент-Герман все поглядывал на освещенные факелами ворота. Поймав на себе внимательный взгляд караульного, он с непринужденным видом сказал:

— Ваши ворота… Они, вероятно, доставляют вам массу хлопот. Створки их так тяжелы, что, как я заметил, при надобности открывают всего лишь одну. Распахнуть сразу две, по-видимому, очень сложно.

— Да, — сказал Фэксон. — Тут нужны шестеро человек.

Сент-Герман кивнул.

— Я мог бы попробовать облегчить эту задачу, создав механизм из противовесов и рычагов. Но не знаю, как в крепости к этому отнесутся.

— За брата Эрхбога я отвечать не могу, но служаки вроде меня были бы рады, — пробормотал раздумчиво Фэксон. — Ворота для нас сущее наказание, никто не любит дежурить при них.

— В таком случае я попрошу герефу позволить мне ими заняться.

Сент-Герман поклонился и еще раз взглянул на ворота. Но те по-прежнему были закрыты.

— Вы, верно, хотите выкупиться подешевле и побыстрее? — Солдат ухмыльнулся. — Что ж, тут вас не за что осуждать. Жить вдали от своих соплеменников, полагаю, тоскливо.

— Временами очень, — подтвердил Сент-Герман.

— Маргерефа Элрих — вот кто способен решить, дать ли вам позволение на эту работу, — сказал Фэксон. — При Гизельберте все было бы проще. А теперь… — Он тряхнул головой. — Нами правит женщина, и маргерефа, ясное дело, относится к ней без большого доверия. Да и какой человек на его месте повел бы себя по-иному?

— Мудрый, — ответил Сент-Герман. — Ваша начальница умна, рассудительна и со всеми держится ровно.

«Кроме своей невестки», — добавил он про себя.

— Лишь потому, что слушает брата, — заявил с вызовом Фэксон и решительно выдвинул вперед нижнюю челюсть. — Но далеко не все женщины таковы.

Спорить было бессмысленно, и Сент-Герман дипломатично сдался:

— Что ж, подождем приезда маргерефы. Надеюсь, он с пониманием отнесется к необходимости облегчить ваш труд.

— Если вы хорошенько втолкуете нашей герефе, что ему нужно сказать, — откликнулся караульный. — Мы со своей стороны будем очень вам благодарны. Все, кто ворочает это железо. — Он указал на ступени, ведущие к плацу. — Вы сможете сами спуститься в этакой темноте?

Сент-Герман понял намек.

— Постараюсь.

— Третья снизу ступенька ущербная. Будьте поосторожнее.

Фэксон взмахнул рукой на прощание, и Сент-Герман оставил его.

Пересекая плац, он столкнулся с монахом и учтиво поклонился.

— Вы рано встаете, брат Эрхбог.

— Да, — кивнул тот. — Но сейчас у меня есть причина. Вчера в деревне случилась смерть, и тело пролежало у дверей дома всю ночь. С ним ничего не содеялось и потому следует похоронить его в обнесенной частоколом земле. — Он помолчал и прибавил: — Если Христос Непорочный не вернет усопшего к жизни.

— Вы полагаете, это возможно? — спросил с надлежащим смирением в голосе Сент-Герман.

— Такое случалось, и не с одним лишь Лазарем. — Глаза брата Эрхбога загорелись. — Христос Непорочный возвращал к жизни многих. Ты иноземец и можешь в том усомниться, но истинно говорю тебе: человек, что вкусил плоть Христову и кровь, может надеяться на воскрешение в земной юдоли.

Сент-Герман с трудом подавил улыбку.

— Достойный брат, у меня нет сомнений. Я, как и вы, совершенно убежден, что человек может восстать из мертвых.

Монах испытующе всмотрелся в него, затем перекрестился.

— Скоро совсем рассветет, я должен быть возле тела.

— В таком случае не смею вас больше задерживать, достойный брат, — отозвался Сент-Герман, тоже осеняя себя крестным знамением, но в греческом стиле, и отступил, чтобы монах прошел к воротам.

Раздался короткий сигнал деревянного рога, заскрипел засов, и привратник с натугой уперся в массивную створку, призывая на помощь рабов.

Сент-Герман снова вспомнил о Пентакосте. Как же ей все-таки удалось выйти на ночную прогулку? Гордячка могла сговориться с дежурными, но не стала бы унижаться перед рабами. Значит, в крепость ведет еще один ход.

Вернувшись в отведенную ему спальню, он с вниманием ее осмотрел. Было бы вовсе несложно перенести кровать и небольшой деревянный комод вниз — в бывший склад. Пожалуй, стоит поговорить об этом с герефой, ведь с прибытием королевского уполномоченного свободных комнат станет наверняка не хватать. Но… сказать ли ей и о Пентакосте? Или лучше не накалять обстановку? И не брать на себя роль доносчика. В конце концов взбалмошная красавица выдаст себя сама. В этом случае ей придется несладко, если он правильно понимает законы, действующие в этой стране. Вздохнув, Сент-Герман вытянулся на своем ложе, ощущая сквозь соломенную набивку матраса живительную силу родной земли. Довольно скоро он задремал, позволив мыслям унести себя в прошлое — приблизительно на десяток столетий назад.

* * *

Письмо герцога Пола из Лоррарии к его дочери Пентакосте в крепость Лиосан. Передано его посредником Броделиром маргерефу Элриху в Гамбурге и доставлено в Лиосан 6 мая 938 года.

«Дражайшая дочь! Прими мои родительские приветствия, что посылаются тебе в семнадцатый день марта текущего года из расположенного близ Лютича замка Дюранс.

Твое молчание меня весьма угнетает. Я хочу знать наконец, как тебе живется, с тех пор как твой супруг оставил тебя и постригся в монахи.

Покидая мой дом, ты бесилась, утверждая, что я один буду виноват, если с тобой что-то случится. Ты не хотела ехать к далеким морским берегам, страшась до конца дней своих затеряться в глуши — без малейшей поддержки тех, кто тебя понимает. Так расскажи же мне, что с тобой происходит, чтобы я мог осознать, как себя дальше держать. А еще запомни, что вины моей перед тобой нет, ибо сыскать тебе лучшую партию, чем Гизельберт, было практически невозможно. И не только из-за моего крайне ненавистного всем ханжам и завистникам образа жизни, но и вследствие тех амбиций, что я всегда питал и продолжаю питать, раздражая тем самым ныне правящего Германией короля. Оттон меня опасается — и не без оснований. Я даже, сам того не ожидая, сумел удачно пристроить двух других своих дочерей, чему очень рад. Но радость мою омрачают твои милые братья, переставшие мне подчиняться. Впрочем, Анселот, самовольно женившийся на знатной венгерской даме, мало заботит меня. Иное дело Перзеваль: он вступил на королевскую службу в надежде со временем оттягать мои земли и титул, чему, разумеется, покуда я жив, не бывать. Зато сестрички твои превратились в графинь: Аррлисса — как жена, Одиль — как сожительница графа Шарлот. И тот ими очень доволен.

Но… обратимся к тебе. Ты до сих пор не родила от своего мужа, а теперь и не сможешь родить. Бесплодных жен мужья вправе отвергнуть, но не в твоем случае, ибо в условиях брачной сделки не оговаривалось, что Гизельберт уйдет в монастырь. И в связи с этим я хочу довести до твоего сведения, что более не считаю твой брак имеющим законную силу. Ты сейчас все равно что вдова, и я, твой отец, готов позаботиться о своей вдовой дочери и сыскать ей другого подходящего мужа.

Позволь мне, однако, напомнить тебе, что ты единственная из моих дочерей, которой я не коснулся, лелея твою добродетель ради будущих выгод, и что нужна ты мне только такой. Если ты как-нибудь запятнаешь себя, не надейся на мою помощь. Более того, знай: я навсегда отрекусь от тебя. Заводи себе любых поклонников, каких пожелаешь, эта слабость у нас в крови, но береги свое доброе имя. Если ты опозоришь наш род, я пальцем не шевельну, чтобы спасти тебя от заслуженной кары. Помни, прикоснись к тебе кто-либо, кроме супруга, и ты лишишься моего покровительства до конца своих дней. Не полагай, что я со временем умерю свой гнев и раскрою объятия опороченной дщери. Не забывай мой наказ.

Итак, либо поскорее дай мне знать о себе, либо уже новой весной я объявлю, что ты умерла для меня, а следовательно, и для всего света. Ничего от меня тебе не достанется — ни звания, ни земли, ни золота. А ежели ты посмеешь прибегнуть к покровительству какого-нибудь из своих свихнувшихся обожателей, я тут же жестоко расправлюсь как с тобой, так и с тем, кто отважится бросить мне столь дерзкий вызов. Я не стану ни сомневаться, ни медлить и клянусь, что скорее увижу тебя мертвой, чем позволю всему свету обсуждать твои выходки и втихомолку посмеиваться надо мной.

У вас в крепости есть монах, по крайней мере таковой там имелся. Скажи ему все о себе без утайки, и пусть он скрепит письмо своей личной печатью в знак того, что пересланные мне сведения не ложны. Если же он откажется это сделать, поговори с сестрой своего мужа — она, кажется, умеет читать и писать. Попроси ее сообщить мне как о твоих достойных деяниях, так и о проступках, а я, если сочту нужным, дам ей знать, как распорядиться с тобой. В этом случае ты будешь обязана со всем смирением ей подчиниться — точно так же, как подчинилась бы мне.

Блюди же себя, возлюбленная моя дочь, и помни: если я лишу тебя своей милости, твоему положению не позавидует и последняя шлюха.

Герцог Пол. Лютич. Писано рукой брата Луприциана».

ГЛАВА 9

После полудня в общем зале стало так жарко и душно, что маргерефа Элрих распорядился вынести все столы и скамейки на плац. Рабы поспешили исполнить приказ, а воины оцепили место переговоров, чтобы возможный нарушитель порядка не смог безнаказанно скрыться от них.

Орманрих стоял напротив сидящего за столом маргерефы, лицо его было красным от едва сдерживаемого раздражения.

— Но разве не благоразумно — позволить нам строить лодки для рыбной ловли? — взывал он к своему сановитому собеседнику. — Еды у нас мало, ибо она большей частью реквизируется для пополнения королевских запасов, а так недостача сразу была бы восполнена, да и калеки, не способные продолжать трудиться на лесоповале, получили бы возможность не только пасти овец и коз или наравне с женщинами и детьми выходить на прополку посевов. Сейчас они недовольны своим положением и заявляют, что соберут свои семьи и уйдут отсюда совсем. Но куда им идти? Тот, кто не может валить лес у нас, не сможет валить его и в любом другом месте, а также для них велик риск угодить в лапы разбойников-работорговцев. Не лучше ли все же удержать их здесь, предоставив занятие, достойное взрослых мужчин, каким несомненно является рыбная ловля?

Деревенский староста смолк. Для него это было пространное, красноречивое и весьма убедительное выступление.

— В окрестностях прорва озер, где водится рыба и где никто вам не запрещает ее ловить. Если хотите питаться не хуже монахов, забрасывайте свои сети туда, — сказал маргерефа.

Это был приземистый, плотного сложения человек с массивными плечами и шеей, сходной с дубовым стволом. Рыжие короткие волосы его перехватывала узкая лента, лицо обрамляла ухоженная борода. Камзол королевского порученца сидел на нем очень ладно, но в отличие от одеяния Беренгара ничем не был расшит.

Шел третий день приема прошений, и маргерефа, выслушав всех обитателей крепости, приступил к рассмотрению нужд крестьян. Он уже дал им дозволение выпаривать из морской воды соль и благосклонно отнесся к предложению брата Эрхбога хоронить мертвых в земле, огороженной частоколом, а не снаружи. Теперь обсуждался третий запрос.

Орманрих, подбоченившись, подался вперед, чем не напугал никого, кроме себя, хотя и вызвал среди крестьян восхищенно-взволнованные шепотки.

— Леса кишат лихими людьми, маргерефа, а ведь есть еще и датчане. Куда безопаснее рыбачить в море, а не в озерах… по крайней мере пока к каждому рыбаку не приставлен охранник. Строить лодки много дешевле, чем содержать дополнительный гарнизон.

— Но для строительства лодок нужна древесина, а у нас лишней нет, — возразил маргерефа. Очень кротко и даже ласково, словно Орманрих был ребенком. — Король Оттон, заботясь о вас, повелел, чтобы вы обнесли свою деревню сплошным частоколом. На это и так уйдет много бревен, а ведь поставку их в Гамбург отменить тоже нельзя. Скажи, откуда возьмется дополнительный лес? — Он помолчал, ожидая ответа, и, не получив его, дал знак своему капитану встать у себя за спиной. — Это Жуар. Он растолкует тебе, если потребуется, как неприятно ему становится, когда люди ставят свои мелкие выгоды выше нужд королевства. Король, бесконечно скорбя, наказывает таких — во имя дальнейшего расширения и процветания нашей великой страны.

— Это правда, — подтвердил затянутый в боевые доспехи Жуар. — Тех, кто не с королем, мы считаем врагами. И тут же бьем их. Прямо там, где находим.

— Мы королю не враги, — возразил Орманрих, на лбу которого выступили капли пота. Он поднял руку, то ли чтобы их отереть, то ли в знак бесконечной преданности правящему монарху. — Но у нас есть люди, для которых лов рыбы стал бы весьма подходящим занятием.

Ранегунда, сидевшая на дальнем конце стола, внезапно произнесла:

— Маргерефа, позволь мне предложить нечто другое. — Она видела, что тот оскорблен уже одним фактом ее вмешательства в разговор, но тем не менее решилась продолжить. — В лесу встречаются такие деревья, которые ни на что не годны — ни на частокол, ни для отправки. Они или подпорчены, или искривлены, или имеют большие наросты. Но при этом нам все равно приходится их вырубать, чтобы подступиться к нормальным деревьям. Так почему бы не разрешить этим людям делать из них что им нужно? Если они сумеют построить лодки — прекрасно. Если затея провалится, древесина не пропадет, а пойдет, например, на починку изб или на изготовление столов, скамей и кроватей. А еще у нас появятся дополнительные дрова.

Было видно, что сказанное не возымело успеха, но Орманрих одобрительно закивал.

— Мы сможем мастерить и повозки, и стенные полки, и ящики для хранения овощей. Нам также нужны изгороди вокруг полей и загоны. В конце концов, солеварню тоже надобно строить.

— В таком случае зачем вообще тратить время на лодки? — Маргерефа взглянул на сидящего рядом монаха: — А ты что думаешь, брат Андах? Кажется ли тебе тут что-либо разумным?

Монах задумчиво потянул себя за бороду.

— Не подобает людям пребывать в праздности, даже страдающим от увечий. В этом смысле староста прав. Но и вы правы, ставя желания короля выше всех остальных, кроме небесных. — Он постучал пером по столу, длинные пальцы его походили на прутья. — Спросите совета у Христа, маргерефа, и поступите так, как вам будет внушено свыше.

Маргерефа Элрих, насупившись, поджал губы.

— Прекрасно, — вымолвил он наконец. — Сегодня вечером я это сделаю. — Перекрестившись, королевский уполномоченный глянул на Орманриха. — Завтра к полудню ты получишь ответ на свой вопрос. Надеюсь, ты с ним согласишься, каким бы он ни был.

Орманрих снова приложил руку ко лбу и поклонился так низко, что едва не коснулся волосами столешницы.

— Я приму любое ваше решение, маргерефа, ибо уверен, что Господь и Христос Непорочный осенят вас своей мудростью.

— Как и всех истинных христиан, — откликнулся Эрлих, жестом показывая, что староста может отойти от стола.

Следующим просителем был свинопас Ниссе. Он тоже приложил руку ко лбу, изгибая в поклоне могучее, мускулистое тело. К своим двадцати годам этот крестьянин успел завести четверых детей от худосочной супруги, в последнее время слегка тронувшейся умом и снедаемой приступами то уныния, то неожиданного безудержного веселья.

— Маргерефа, могу ли я говорить? — спросил он, заикаясь.

— Разумеется, можешь, — грубовато ответил Элрих. — Для этого мы здесь и собрались. Скажи же, о чем ты просишь. — Он хлопнул пальцами по столу, поторапливая оробевшего малого.

Ниссе взглянул на Ранегунду и заговорил столь поспешно, что понять его можно было лишь с некоторым трудом.

— Это о свиньях, каких я пасу. Если бы мне разрешили перегонять их на рынок, в Ольденбург, все мы зажили бы много лучше. А я увеличил бы стадо, завел овец, коз, посадил бы яблони, горох, лук и продавал бы это все горожанам. — У него перехватило дыхание. — До города можно добраться за день. И за день же можно вернуться обратно. Конечно, понадобятся четыре охранника, чтобы отпугивать разбойных людей. Но зато в базарные дни я получал бы хорошие деньги. Если бы только это было дозволено мне. — Ниссе умолк и переступил с ноги на ногу.

— Ольденбург не в нашей власти, — строго сказал Элрих. — Город сей до сих пор не подчинился нашему королю. Он населен бодричами и вагрантами, не почитающими Христа и связанными с датчанами и с варварами Померании.

— Но это единственный рынок, до которого мы можем добраться, — возразил Ниссе, пытаясь обосновать свою просьбу. — Гнать свиней в Гамбург долго. Даже если их не отнимут разбойники, они так отощают, что не смогут стоять на ногах. То же будет и с козами, и с овечками. Кто таких купит? Но мы часто бываем в монастыре Святого Креста, а Ольденбург всего лишь чуть дальше. Мы могли бы платить десятину братьям, чтобы те пропускали нас мимо — на рынок. — В глазах свинопаса засветилось отчаяние, а голос начал срываться.

— Я не могу позволить подданным короля Оттона общаться с его врагами, — медленно произнес Элрих. — Да и почему ты считаешь, что жители Ольденбурга отнесутся к вам лучше, чем лесные бандиты? Они поклоняются старым богам, они могут захватить вас в плен, поработить, опозорить, да еще, чего доброго, затребуют за вас выкуп. Нет. — Лицо чиновника омрачилось. — Я не хочу больше слушать тебя.

— Но ведь монахи ходят туда, — возразил Ниссе, отказываясь примириться с таким приговором. — Если монахи бывают там, почему же нам это запрещается?

— Они святые люди, исполняющие повеления самого Христа, — ответил Элрих. — Они не торчат у прилавков, торгуясь за меру гороха.

— Я тоже никогда не торгуюсь, — заявил Ниссе. — И думаю лишь о грядущей зиме. Прошлую мы прожили впроголодь, а теперь вы привезли нам новых солдат. Их ведь надо чем-то кормить, а все наши силы уходят на рубку леса. И того, что нами посеяно сейчас, совсем недостаточно…

— Все, — оборвал его Элрих. — Здесь не дозволено вступать в споры.

Но Ниссе, в волнении теребя полу своей рубахи, не умолкал.

— Тогда дозвольте нам заключить соглашение с братьями. Пусть берут с собой нашу живность, когда направляются в Ольденбург. Пусть сами сбывают там наших свиней и овечек, взимая за это разумную плату. Тогда в накладе никто не останется — ни монастырь, ни мы, ни король.

Лицо маргерефы совсем потемнело.

— Если я прознаю о чем-нибудь этаком, — сказал он с расстановкой, — провиант, что мы вам привезли, будет отдан в другие деревни.