Неожиданный звонок

Сьюзан  Ховач

Неожиданный звонок

Глава 1

Телефон зазвонил днем, когда здания, высившиеся в конце авеню, уже начали дрожать в знойном летнем мареве. Вернувшись домой после неудачной прогулки вдоль магазинных витрин Пятой авеню, я подошла к кондиционеру, нажала выключатель и постояла несколько минут перед вентилятором. Восемнадцатью этажами ниже пешеходы сновали по тротуару, у перекрестков скапливались машины; в двадцати кварталах к северо-западу вертолет садился на крышу здания «Пан-Америкэн». Он показался мне разборчивой мухой, исследующей кусок бисквита.

Я отвернулась от окна и открыла дверь крохотной клетушки, которую владельцы квартиры называли кухней. В холодильнике стояла бутылка тоника; под мойкой хранился джин, который я держала там на случай внезапного появления гостей. Никто из моих подруг не питал слабости к спиртному, и я сама не дошла до той стадии, когда человек пьет в одиночку. Однако я приобрела привычку всегда иметь под рукой неоткрытую бутылку джина после того, как несколько месяцев тому назад не смогла предложить своему кавалеру ничего крепче имбирного эля. Привычки, в отличие от поклонников, приобретаются легко, а избавляться от них порой бывает непросто. Сейчас, измученная жарой, уставшая, я схватила бутылку с джином и плеснула немного жидкости в бокал, собираясь добавить туда тоник и лед. Подумать только, я пью одна! Я втайне обрадовалась своей порочности. Видели бы меня сейчас мои родители! Они оба принципиально не брали в рот и капли спиртного и были столпами консервативной новоанглийской общины, обосновавшейся в Нью-Гемпшире. Отец даже отказывался сажать яблони на маленькой ферме, где мы жили — так сильна была его ненависть к сидру.

Я вздохнула. Воспоминания пробуждали во мне одновременно раздражение и грусть. Эта глава моей жизни была закрыта; я порой скучала по родителям и испытывала ностальгические чувства к сельской жизни Нью-Гемпшира, однако радовалась своему избавлению от строгих моральных стандартов Новой Англии. Иногда я сомневалась в том, что мне удалось окончательно освободиться от пережитков воспитания. На двадцать восьмом году жизни, после трех лет, проведенных в Нью-Йорке, я порой чувствовала себя виноватой, если покупала наряды, казавшиеся мне нескромными, и волновалась, задолжав банку даже небольшую сумму.

«Моя дорогая, ты так благоразумна! — всегда говорила мне Джина.— Если бы я могла быть такой, как ты!»

Но Джина была совсем непохожа на меня. Я даже удивлялась тому, что тесная связь между нами не оборвалась после смерти родителей. Джина была моложе меня на пять лет; соответственно Новая Англия оказывала на нее свое влияние в течение меньшего времени. Когда она работала в Нью-Йорке, я сначала добросовестно старалась приглядывать за ней, но в конце концов сдалась. Это отнимало слишком много сил, и я не хотела ссориться с Джиной, критикуя ее поведение. Мы разошлись в разные стороны. Я была вознаграждена за свою терпимость позже, когда Джина отправилась в Голливуд; она забрасывала меня оттуда торопливыми письмами, в которых рассказывала о своей работе и крайне запутанной личной жизни. Очевидно, моя сдержанная снисходительность, в которой наши родители усмотрели бы трусость, позволила Джине сделать меня своей наперсницей. Почта из Калифорнии приходила весьма регулярно. Первое время Джина пыталась звонить за счет вызываемого абонента, но я отнеслась к этому без восторга.

«Только три минуты,— говорила я сестре.— Извини, но я сейчас на мели. Не хочу обедать и завтракать одним йогуртом».

«Но, дорогая, ты не можешь быть бедной!»

Голос Джины при этой мысли становился таким взволнованным, что меня охватывали теплые чувства к сестре.

«Я думала, что ты зарабатываешь уйму денег, обучая этих несносных детей...»

«По-моему, сниматься, как ты, в тридцатисекундной рекламе мыла — гораздо более прибыльное занятие»,— сказала я и, тут же почувствовав себя виновной в чрезмерной скупости, заставила Джину проболтать десять минут и отказалась от покупки пластинки с записью «Антония и Клеопатры» до лучших времен...

Джина, однако, отреагировала на мой намек, и вскоре от нее стали приходить письма. Я ощутила, что прошла мимо своего призвания — я бы могла с успехом вести в женском журнале колонку для дам, нуждающихся в совете и утешении. «Не знаю, что тебе сказать,— рассеянно писала я в одном из своих первых ответных посланий.— По-моему, мое мнение окажется для тебя совершенно бесполезным. Если я старше тебя на пять лет, это еще не означает, что я должна обладать универсальными познаниями в области человеческих отношений».

«Но ты такая благоразумная! — прочитала я в следующем письме Джины. — Такая здравомыслящая! Если бы ты знала, как важно, живя в этом кошмарном, сумасшедшем городе, иметь, пусть где-то далеко, близкого тебе человека, способного трезво рассуждать и нормально вести себя...»

Думаю, я стала для нее заменой родителей, символом упорядоченного мира, который она помнила с детства, и, хотя ничто не заставило бы Джину вернуться к строгой дисциплине новоанглийской жизни, ей, очевидно, было приятно сознавать, что этот уклад до сих пор существует и в случае необходимости примет ее в свое лоно.

Через несколько месяцев этой странной переписки я обнаружила, что люблю Джину гораздо сильней, чем в ту пору, когда мы обе жили в Нью-Йорке; расстояние укрепляет приятные иллюзии. По дороге в Париж, где ее ждала работа фото модели, она оказалась в Нью-Йорке; мы провели вместе замечательную неделю, но я не могла скрыть от себя то обстоятельство, что при расставании испытала легкое облегчение. Я казалась себе тихим, укромным домиком, стоявшим на спокойной, тенистой улочке и внезапно оказавшимся в эпицентре смерча, который оторвал его от земли, трижды перевернул в воздухе и швырнул на прежнее место.

К тому июльскому дню, когда я вернулась к себе после прогулки по Пятой авеню, Джина находилась в Париже уже шесть месяцев. Я съела ленч в обществе старой подруги по колледжу и покинула квартиру до прибытия почтальона; по субботам корреспонденцию приносили не раньше полудня. Вернувшись домой к четырем часам, я едва не забыла заглянуть в почтовый ящик; там меня ждал авиаконверт с адресом, выведенным под французскими марками знакомым неровным почерком. Смешав запретный джин с тоником, я сбросила туфли и забралась на диван с ногами. С бокалом в одной руке и письмом Джины в другой я устроилась поудобнее, вживаясь в мою старую роль умудренной жизненным опытом наперсницы, философа и друга.

Начало письма было обычным. Джина называла его «короткой запиской».

«...Ограничусь сегодня этой короткой запиской, дорогая, поскольку у меня голова идет кругом от дел, я должна быть одновременно в трех разных местах. Так сложно поспевать повсюду! Иногда мне хочется стать такой, как ты, дорогая, честное слово, иметь приличную постоянную работу с твердым окладом, такую, как у тебя, уютную крошечную квартирку с видом на Манхэттен. Иногда я испытываю желание снова оказаться в Нью-Йорке с его закусочными, бистро, барами и раскаленными тротуарами, потому что, несмотря на все здешнее великолепие, блеск и ухоженность, тут беспрестанно льет дождь, французские мужчины то и дело норовят ущипнуть в метро твой зад. Кстати, о мужчинах. Я совсем недавно обнаружила совершенно потрясающий экземпляр, не имеющий ничего общего — приятное разнообразие — с миром моды и фотографии, он даже не француз; признаюсь, дорогая, последние шесть месяцев я занималась тем, что завлекала местных мужчин и отбивалась от них; за это время я вполне созрела для чего-то нового. Этот бриллиант — англичанин, хотя и не из тех, кто носит котелки или прогуливается по Карнаби-стрит (оказывается, существуют и другие!). 

Его зовут Гарт Купер. Он, кажется, не женат, хотя я не представляю, каким образом ему удалось продержаться до тридцати пяти — у него нет никаких изъянов, я установила это во время нашей поездки за город. Вчера вечером мы отправились в ресторан. Угадай, кого мы там встретили! Нет, ты угадай! Тебе ни за что не удастся это сделать — Уоррена Мэйна! Он, представь себе, подошел к нам и поцеловал меня так, словно я по-прежнему его невеста. Есть же такие наглецы! Я не знала, куда мне деться, не смела даже взглянуть на Гарта, но он нашел это происшествие забавным; по его мнению, Уоррен приехал работать в Париж, чтобы снова быть рядом со мной. Я, конечно, запротестовала, но без большой уверенности в собственной правоте. Если Уоррен действительно последовал за мной в Париж, это уже чересчур! Он способен осложнить мне жизнь, я этого не вынесу, она и так достаточно сложна; иногда мне хочется, чтобы ты оказалась рядом со мной и навела в ней порядок — кстати, в школе еще не начались летние каникулы? Как ты собираешься провести отпуск? Сними проценты с твоего распухшего банковского счета и купи себе авиатур в Париж! Я должна бежать, дорогая, ставлю на этом точку, заботься о себе, с любовью, Джина».

Я снова вздохнула, отпила джин и задумалась о том, какая загадочная вещь сексапильность. Мы с Джиной внешне весьма похожи — или, во всяком случае, были похожи, пока она не стала пользоваться накладными ресницами и не похудела в соответствии с требованиями моды,— однако она явно обладала определенным таинственным свойством, которое отсутствует у меня. Я не могу поверить, что дело тут лишь в одних накладных ресницах; наверно, разгадка заключается в редкой комбинации весьма ординарных генов, унаследованных от наших родителей. В любом случае я всегда находила это несправедливым. Но только исключительно наивные, неискушенные люди ждут от жизни справедливости. Я всегда сердилась на себя, когда ловила себя на том, что снова проявляю эту самую наивность и завидую Джине.

Словно я когда-либо хотела стать фотомоделью! Джина создана для всего этого — Парижа, обилия поклонников, норковых шуб! Я была вполне счастлива моими записями шекспировских трагедий, моими друзьями, воскресными походами в музей «Метрополитен»; у меня была работа, которую я любила, отдельная квартира; если я буду обращаться с деньгами экономно и получу в ближайшее время прибавку к жалованью, то смогу, вероятно, купить маленький блестящий красный «фольксваген»...

На несколько минут в моем воображении возникла следующая картина: швейцар с улыбкой восхищения на лице открывает передо мной дверь моего автомобиля, и я небрежно сажусь в него. Затем я встала, нашла ручку и бумагу, снова села, чтобы обдумать ответное письмо. Я заметила, что мне легче отвечать Джине сразу по прочтении ее письма, когда еще свежо первое впечатление. Сочинять письмо наперсницы, философа, друга спустя несколько дней, когда эмоции уже остыли, было для меня тяжким трудом.

«Моя дорогая Джина! — торопливо вывела я на листе бумаги.— Твой рассказ показался мне весьма обрывочным и неполным, хотя, уверена, я страдаю тем же грехом. Вот мое мнение: 1) тебе отлично известно, что ты предпочитаешь парижские дожди девяносто процентной нью-йоркской влажности, так что не ищи моего сочувствия по этому вопросу. 2) Если метро — столь опасное для некоторых частей твоего тела место, пользуйся автобусом. Войдя в него, тотчас садись на сиденье. 3) Тридцатипятилетний англичанин не внушает мне доверия. С чего это он, похоже, фланирует по Парижу, соря деньгами? И еще — что ты имела в виду, сообщив, что он, «кажется», не женат? Похоже, ты сама подозреваешь обратное. Если это на самом деле так, попрощайся с ним, и тогда через шесть месяцев, когда он вдруг примет благородную позу и решит вернуться к своей жене, мне не придется подставлять тебе плечо, чтобы ты могла на нем поплакать. 4) Тебе не повезло снова встретить Уоррена. Однако, если ты не хочешь видеть его в дальнейшем, воспользуйся простым средством. Скажи ему об этом. 5) Я с радостью приехала бы в Париж и повидалась бы с тобой, но собираюсь купить маленький красный автомобиль, о котором я тебе говорила зимой. Может быть, в следующем году? Относительно ближайшего отпуска мои планы весьма скромны — погощу неделю в Бостоне у Сью и ее мужа, потом проведу неделю в коттедже Нэнси...»

Я остановилась, чтобы перечитать написанное и допить спиртное. Потом снова взяла ручку, чтобы дополнить письмо новостями моей жизни, и тут зазвонил телефон. Повернувшись назад, я схватила трубку и опрокинула пустой бокал.

— Да? — растерянно произнесла я, поднимая бокал и бумагу, сползшую с коленей на пол.— Алло?

— Пожалуйста, мисс Клэр Салливан.

— Слушаю,— рассеянно ответила я; незнакомый мужской голос, прозвучавший на фоне далеких шумов, озадачил меня.

— Мисс Салливан, это Лондон. Вы согласны оплатить разговор с вызывающей вас мисс Джиной Салливан?

Я так растерялась, что даже забыла рассердиться на Джину.

— Лондон? — изумленно произнес я.

— Да, мадам. Я могу...— Оператор сделал вежливую паузу. В его голосе явно присутствовала английская корректность. Или английский акцент.

— Да,— тотчас сказала я.— Да, я согласна. Спасибо.

— Говорите, абонент.

— Джина? — растерянно произнесла я.— Джина, что ты делаешь в...

Но она уже говорила, не слушая меня. В ее голосе звучали панические ноты, она задыхалась от волнения. Ее страх передался и мне, я затаила дыхание.

— О, Клэр, Клэр, пожалуйста, прилетай,— всхлипывала Джина.— Пожалуйста, прилетай, Клэр. Я попала в кошмарную ситуацию. Клэр, ты должна прилететь, пожалуйста,— я не знаю, что мне делать...

— Джина, послушай меня! Где ты находишься? Что случилось? Что... Джина, ты меня слышишь? Джина...

Но в трубке воцарилась тишина, затем через четыре тысячи миль до меня донесся тихий щелчок — трубку положили.

Глава 2

Гудки отключенной линии повергли меня в состояние оцепенения. Я уставилась на телефон, слушая сигналы зуммера; меня словно парализовало. В конце концов я взяла себя в руки и набрала номер международной телефонной станции.

— Я говорила с Лондоном... Нас прервали...— Мысли мои были нечеткими, я запнулась, отвечая на вопрос оператора.— Нет, нет, я не знаю номер лондонского телефона... да, пожалуйста, установите, откуда звонили...

Опустив трубку, я принялась ждать, приготовила себе новую порцию джина с тоником. Когда мое терпение почти истощилось, телефон зазвонил снова.

— Вам звонили с Хэфорд-мэншонс, 16, Лондон, дубль в, 8,— невозмутимо сообщила оператор.— Номер телефона: Кенсингтон, 21272. Он числится за Эриком Янсеном. Соединить вас?

— Пожалуйста.

Я записала на листке выданную мне информацию.

— Кого позвать?

— Джину Салливан.

Я произнесла фамилию по буквам.

— Одну минуту.

Я принялась ждать. После щелчков набора номера я услышала далекие гудки.

— Пытаюсь соединить вас,— сказала девушка,

— Спасибо.

Гудки продолжались.

— Ждите, я все еще пытаюсь соединить вас. Долгая пауза.

— Извините,— сказала телефонистка.— Номер не отвечает. Перезвонить позже?

Я не знала, что сказать. Наконец произнесла:

— Нет, спасибо. Не могли бы вы еще раз проверить адрес? Я никогда не слышала от сестры фамилию Янсен и хочу убедиться в том, что тут нет ошибки.

— Я перезвоню вам,— равнодушно, точно автомат, сказала телефонистка и отключилась.

Я опустила трубку и уставилась на бокал. Что, если и дальше номер не будет отвечать? Что мне следует предпринять? Ц о до жду до полуночи, а затем, если мне не удастся связаться с Джиной и она сама не перезвонит мне... По моей голове поползли мурашки... Что я должна буду сделать? Нет смысла звонить в местное отделение полиции и сообщать им о чем-то, происшедшем в Лондоне. Если же я позвоню в Скотланд-Ярд... я попыталась представить, каким будет разговор.

«Мне только что позвонила сестра из Лондона,— скажу я.— Голос у нее был испуганный, истеричный. Затем связь оборвалась, трубку положили, я не могу дозвониться до сестры. Не могли бы вы проверить, где находится квартира, при надлежащая Эрику Янсену, и установить, все ли в порядке с моей сестрой?» Уместно ли человеку просить сотрудников Скотланд-Ярда проверить, все ли в порядке с его родственницей? Я сочинила более драматическое заявление. «Боюсь, с моей сестрой случилось нечто ужасное — нас прервали в середине беседы, похоже, кто-то силой заставил ее замолчать...»

Но это будет неправдой. Джина не сказала, что она в опасности, она упомянула лишь кошмарную ситуацию. Нет оснований полагать, что кто-то заткнул ей рот и положил трубку. Я не услышала ни крика, ни испуганного вздоха; в ее голосе звучали истерические ноты; возможно, я совершила ошибку, приписав их происхождение страху. Я сформулировала заявление для Скотланд-Ярда иначе.

«Меня очень обеспокоил звонок из квартиры мистера Эрика Янсена,— скажу я.— Моя сестра была на грани истерики, ее голос звучал испуганно. Думаю, необходимо проверить, что там случилось...»

Полицейский перебьет меня: «Что ваша сестра делает в Лондоне? Насколько хорошо она знает этого Эрика Янсена?»

«Мне это не известно. Она знакома с англичанином, которого зовут Гарт Купер».

«Вы сказали, ваша сестра по профессии — фотомодель? Она молода, эффектна, пользуется успехом у мужчин?» «Да, но...»

«Не допускаете ли вы, что ее истерика — следствие кризиса в отношениях с одним из этих мужчин или даже с ними обоими?» «Ну, да, но...»

«Она сказала вам, что чего-то боится? Что ей что-то угрожает?» «Нет, но...»

«Повторите ее слова в точности».

Я нахмурилась, без труда представив себе реакцию Скотланд-Ярда на слова Джины. Размышляя о том, следует ли мне звонить туда, я услышала телефонный звонок. Оператор подтвердила адрес и телефон Янсена. Я сказала ей, что передумала, и попросила девушку через час снова набрать лондонский номер. Когда я положила трубку, в моей голове вдруг родилась идея. Подойдя к письменному столу, стоявшему в дальнем углу комнаты, я достала из ящика блокнот и отыскала в нем телефон парижской квартиры Джины. Сестра снимала ее вместе с другой молодой американкой; я никогда не видела эту девушку, но знала, что ее зовут Кэнди-Анна. Я отлично помнила эксцентричный гибрид, который представляло из себя ее имя, хотя фамилия выскочила из моей головы. Снова связавшись с международной телефонной станцией, я заказала разговор с Европой. На сей раз мне сопутствовал успех. Я услышала вялый томный голос, выдохнувший в трубку: «Алло?»

— Говорите,— произнесла телефонистка.

— Это Кэнди-Анна?

— Да-а,— я уловила ноты разочарования — девушка поняла, что это не поклонник, собирающийся пригласить ее куда-то.— Кто это?

— Клэр, сестра Джины из Нью-Йорка. Я...

— О, привет! Я так много о тебе слышала! Джина только вчера говорила...

— Я пытаюсь найти ее.— Возможно, я перебила девушку не самым вежливым образом, но она, похоже, не заметила резкости моего тона.— Ты не знаешь, где она остановилась в Лондоне?

— О, так тебе известно, что она в Лондоне! Она только вчера решила...

— Ты знаешь, где она остановилась там?

— Нет, к сожалению... Она отправилась туда со своим другом, он просто потрясающий мужчина и. несомненно, очень понравился бы тебе...

— С Гартом Купером?

— А, да ты его знаешь! Правда, он — самый...

— Нет, я с ним не знакома. Тебе известен его лондонский адрес?

— Нет... это срочно? Джина вернется в понедельник, она улетела только на уикэнд и сказала...

— Она когда-нибудь упоминала Эрика Янсена?

— Эрика Янсена? Дорогая, я не помню! Если бы ты знала, какую массу потрясающих поклонников собрала Джина у нашей двери...

В слащавом голосе девушки на мгновение появились завистливые ноты.

— Извини, честное слово, не могу вспомнить. Мне кажется, она никогда не говорила ни о каком Эрике, хотя я могла забыть. У меня ужасная память. Ты просто не представляешь, с какой легкостью я все забываю... Как там Нью-Йорк? Который у вас час? Расскажи мне все!

Только не за три доллара в минуту, мысленно улыбнулась я, однако вежливо ответила, что в Нью-Йорке сейчас день, погода стоит хорошая; я поблагодарила Кэкди-Анну за помощь и сказала, что надеюсь когда-нибудь встретиться с ней. С максимальной корректностью закончив разговор, я встала и подошла к окну. Я просто не знала, что мне делать. Я посмотрела на часы. Стрелки показывали половину шестого. В Англии сейчас десять тридцать. Через полчаса телефонистка снова наберет номер Янсена. По меньшей мере до шести часов я могу размышлять о том, как мне следует поступить в том случае, если я не сумею связаться с Джиной.

Я попыталась оценить ситуацию бесстрастно. Что могло случиться на самом деле? По правде говоря, я считала, что Джина скорее всего запуталась в своих отношениях с Гартом Купером и Эриком Янсеном. Я знала по прошлому опыту, что Джина обладает талантом вязать самые невообразимые узлы из своей личной жизни. Возможно, она отправилась в Лондон с Купером, а затем узнала от Эрика Янсена о том, что ее кавалер все же женат. Испытав шок, Джина драматизировала ситуацию; ей, похоже, показалось, что ее сердце разбито навсегда; охваченная ощущением трагедии, она позвонила мне. Тогда почему она положила трубку в середине разговора?

В шесть часов, когда зазвонил телефон, я еще размышляла над этим вопросом.

— Лондонский номер не отвечает,— сообщила телефонистка.— Перезвонить в семь?

— Нет.— Я внезапно приняла новое решение.— Пожалуйста, соедините меня со Скотланд-Ярдом.

Я заподозрила, что невозмутимая телефонистка, напоминавшая автомат, усомнилась в моем психическом здоровье.

— Скотланд-Ярд, Лондон?

— Да,— сказала я.— Полиция.

— Вам нужно конкретное лицо?

— Нет, кто подойдет. Я хочу сделать заявление.

— Я перезвоню,— сказала девушка тоном, которым разговаривают с душевнобольными; в трубке снова зазвучали короткие гудки.

Я принялась репетировать мой рассказ, пытаясь справиться с нарастающим волнением. Когда наконец спустя несколько минут мне пришлось заговорить, я, злясь на себя, стала запинаться; заученные слова выскочили из памяти, краска смущения залила мое лицо. К счастью, слушавший меня инспектор Фаулз проявил терпение; время от времени он вежливо задавал вопросы, внося ясность в мою путаную историю. Когда я спросила его, сможет ли полиция помочь мне чем-то, он невозмутимо заверил меня:

— Да, мы пошлем кого-нибудь на квартиру Янсена. Не волнуйтесь, мы во всем разберемся и выясним, что произошло с вашей сестрой.