Кому в раю жить хорошо...

А тут раз, объявляют перепись населения, и Иосиф, как законопослушный гражданин, отправляется в Вифлеем с беременной женою, чтобы подтвердить новую ячейку общества.

В гостинице мест нет, остановились в поле в сарае для скота, недалеко от места, где пастухи пасут в ночное стадо. Слышат крики роженицы, удивляются — любознательно интересуются, восторгаясь младенцем. Естественно, сообщают властям, чтобы роженице освободили место в гостинице. Любой на их месте сделал бы так же.

Проходит время.

Естественно, родня участвует в воспитании многих детей Марии. В том числе и дядя-священник, который знает, что Йеся его сын. И возможно, даже готовит его принять сан, хотя сынок умом не блещет, едва освоив профессию плотника, к которой душа не лежит: «Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем.»

— Это что же, не Иосиф был плотником, а сам Йеся?! — изумилась Манька.

— Манька, ты святые писания как читала, одним глазом?! Вот именно! Племяннику виднее! Ясно уже, Матфея всерьез можно не воспринимать, ему столько песен напели, а он во все верил! Это ж каким наивным надо быть?! Но мытарь, что с него возьмешь! Да и тот ли это был Матфей, который видел Йесю своими глазами?!

Если тот, как же не помнит, где встретил Йесю? Двое, и Лука, и Иоанн (Марк), который был племянником и сопровождал дядю повсюду, назвали встреченного у сбора пошлин мытаря Левием, прозванного Фаддеем, высмеивая Матфея, который почему-то обозначил на том месте себя? Если он себя не помнил, откуда ему было знать, Иосиф был плотником, или сам Йеся… Звезды человека умнее не делают! Опираться мы будем на свидетельства Иоанна, который остается единственным свидетелем, ибо Лука такая же пятая вода на киселе.

И тут мученик вспоминает все, чему учил его дядя-отец. Но одному ни Проклятия, ни Зова не наложить — и он объединятся со своим братом и племянниками. И не удивительно, если откроется, что Иуда, четырнадцатый апостол (Иуду Искариота заменил еще один Матфей), который внезапно появляется и исчезает, возможно, тоже племянник Йеси, ибо брат Иакова, или брат, ибо одного из братьев Йеси зовут Иаков. И где-то мыслится один — брат Йеси, а где-то другой — племянник. Кого они еще могли поставить над паствой, которая наплодилась? Не чужого же! Истинно наставники…

Таких мудрых просветленных пруд пруди.

— А что же, Святые Отцы дураки совсем? — Манька внезапно осознала, что мысли ее текут совсем не в ту сторону, в какую направлял их Дьявол.

— Ну, Манька, — развел руками Дьявол, — чем бы дитя не тешить, лишь бы слушалось… И получаются у них такие истории:

«Иоанн был и сродник Господа. А как? Слушай. Иосиф, обручник пречистой Богородицы, имел от первой жены семерых детей, четырех мужского пола и трех женского пола, Марфу, Есфирь и Саломию; сей-то Саломии Иоанн был сын. Таким образом, оказывается, что Господь был ему дядя. Так как Иосиф отец Господу, а Саломия дочь этого Иосифа, то Саломия приходится сестрою Господу, а посему и сын ее Иоанн племянником Господу.»

Или: «Отец у него был рыболов; сам Иоанн занимался тем же промыслом, каким и отец; он не только не получил греческого и иудейского образования, но и вовсе не был учен, как замечает о нем божественный Лука в Деяниях (4, 13). Да и отечество его самое бедное и незнатное, как местечко, в котором занимались рыбною ловлею, а не науками. Его произвела на свет Вифсаида… Однако же смотри, какого Духа получил этот неученый, незнатный, ни в каком отношении незамечательный…»

Это после того, как трижды прозвучало, что мать Иоанна (Марка) и Иакова, звали Марией!!! А ведь он это пишет об одном и том же лице!

— Это откуда они взяли? Они что же, сами священные писания не читают?

— Откуда взяли историю про Йесю, оттуда и объяснение. Но сама подумай, как бы выглядела история, будь ты не слушателем, а свидетелем, если посмотреть глазами интеллектуала:

Иосиф, который имеет жену с семью детьми, вдруг ни с того ни с сего становится обручником Марии. При этом, как следует из Писания, обручен он был с нею прежде, чем узнал о беременности. В то время она живет в монастыре при дяде священнике. И вдруг, о, ужас!, тайное становится явным… Иосиф в смятении. Как объяснить людям (или жене с семью детьми?!) беременность невесты?! И понимает, Бог во чреве пречистой девы! И тут, внезапно начинает пылать к чужому ребенку такой любовью, которая явно смахивает на безумие.

Бог в это время настолько обуян жаждой родить сына, что не пожалел ни жену Иосифа с семью детьми, ни самого Иосифа, ни девственницу, ни священника, которому в любом случае пришлось бы объяснить возросший интерес к пузу Богородицы.

И Иосиф бросает родных детей и бежит в Египет, где живет ни много, ни мало, до совершеннолетия Спасителя воплоти (по словам Матфея, который родственником не был, но много побасенок наслушался: и про Ирода, который искал его убить, и про Египет, и про волхвов, и про сны папаши, рогоносца, осмеянного не человеком, а Богом!!!, и про пустыню, с ангелами и зверями.)

Возвращается.

И тут же все его семеро детей, брошенные папочкой, вдруг начинают пылать отчей привязанностью и к папе, и к мачехе, следуя за нею повсюду, пытаясь урезонить сводного братца, причем, ни один, ни два, как было бы по просьбе престарелого родителя, а все семеро:

«Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои;»

В преддверии «Евангелие от Иоанна» толкователь не так многословен:

«Иоанн был любим Господом более всех учеников за его простоту, кротость, добродушие и чистоту сердца, или девство. Вследствие такого дарования ему вверено и богословие, наслаждение таинствами, для многих незримыми.»

Таинства, для многих незримые, он как- то объяснил себе?

Впрочем, и сам Иоанн этого не скрывает, называя себя учеником, любимым более всех остальных, и внезапно признается, что часто прижимался к груди Йеси, пока был мальцом… И, внезапно заканчивает повесть, выдавая болезнь воспаленного мозга, что жил дядя долго и счастливо, и столько чудес сотворил, что ни в одну книгу не уложить, тогда как писание напрочь опровергает утверждение, ибо привидение было взято…

Славный пострел — везде поспел! Надо полагать, не так далек Благодетель от истины, когда упоминает о таинствах с Богочеловечищем, для многих незримыми. Йеся любил объявлять себя Господом именно в детских душах. «Блаженны чистые сердцем — ибо их Царствие Небесное» Теперь ты знаешь, чем Царство Небесное отличается от Царствия Божьего. Оно действительно приближается к ребенку быстрее, чем к взрослому, который уже сумел оценить свои возможности и выработать хоть какой-то иммунитет к гонениям толпы, обзавестись помощниками, научится грамоте и ремеслу.

Человек, который не мыслит своей жизни без лобзаний, умиления, елея, и многих жертв со стороны человека…

И бессмысленны все призыва родителя, который учит чадо не подходить к чужому дяде, не брать у него конфетку. Как же ребенок не подойдет к Господу, который у него землей поднимается?! И вот уже чадо — жертва педофила, или тычет вам в лицо родителя кулаком, сравнивая с дерьмом, которым сам обмазан с головы до пят, и которое манит его медом из среды его самого. Не удивительно: «И восстанут дети на родителей, и умертвят их…» — заклятие в действии! Первым делом вампир отвращает от всех, кто мог бы противостоять ему, вразумляя его жертву — они уже мучители его. А когда человек становится взрослым, он уже не мыслить жизни без крови — и первым делом открывает своих детей, потому что он может быть одним и двух — или мученик, или мучитель… Многие родители обращают на детей внимание, не как на детей, а уж про дядь и теть говорить не приходится. И оправдано насилие родственников над детьми — хуже, каждый педофил имеет благословение Спасителя в сердце своем.

Лука, врач, возлюбленный Савлом (Павлом), напрочь опровергает Матфея.

Нет Ирода и гонений от Царя, нет убиения младенцев, Египта, волхвы вдруг становятся пастухами, которые на беду оказались поблизости, и нет звезды, которая бы указывала кому-то путь, нет даров… Сказки Спасителя о самом себе, какие наслушался Матфей, он не слушал, разве что обнаружив, как действуют Проклятия и Зовы, а так же имея благовествование о чудесах в самом себе, истинно считал это проявлением чуда. В исследовании жизни Йеси он относительно не прозомбирован, и упирает на то, что предсказано было не Йесе, а матери, которая положила слова пророчествующих (в церкви, где его обрезали, в то время, как он должен был находиться в Египте!!!) в сердце свое. И так понял — он необычный ребенок, а приставленный к важному делу.

Ну, врачу виднее… В заключении ему довелось лечить и Иоанна (Марка), и Савла (Павла), и Аристарха, и Димаса… И даже некого Йесю (Иуста), который сначала в деянии был Иосифом…

— Не иначе, еще один брат Йеси, — вставил Борзеевич. — Симон при деле, Иуда при деле, Иосий при деле. Значит и Иаков при деле. Столько желающих поделится имениями, кто устоит? Да-а, жили-были, называется…

— В Храмах лежали многие книги, которые имел право взять любой человек, и любой мог прийти и высказать все, что имеет — там собирались книжники, пророки, порицатели, маги, проповедники и учителя всех мастей, ровно, как и имеющие товар, которые подзаряжали одухотворенных и желающих одухотвориться. А священники расставляли сети мошенникам, обнаруживая нутро их перед народом, подавляя интеллектуально. Апостолы изначально приходили в Храмы и начинали говорить — и им никто не затыкал рты, пока не вскрывались тайные дела, такие как смерть Анании и Сапфиры, которые лишились всего, что имели, умерщвленные наложенными проклятиями. Жатву собирали небывалую. За индульгенцию.

Деяния:

«Все же верующие были вместе и имели всё общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого. И каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца…»

Первая коммуна.

Но жизнь доказала, что там, где все общее, уже ничего нет. Рано или поздно имения заканчиваются. Ибо того, кто имениями распорядился — и след простыл. Как все апостолы, которые внезапно истаяли или закончили дни свои, как Йеся, не оставив воспоминаний. Церковь Спасителей изначально закрытая, это уже не Храм, а дом молитвы и Организация, направленная на извлечение выгоды для определенных лиц. Разве что негодование того же Иоанна обнаруживает, что кому-то повезло устроиться лучше, чем заключенному на острове Патмос.

Их ловили, наказывали, лечили…

Но вампиры. Они сомневаться не будут, что надо облачить человека в подобающие одежды.

Если бы, Манька, все это произошло на твоих глазах, история показалась бы тебе до неприличия нелецеприятной, но разве мало народа идут вслед лжепророков, которые тешат народ надеждами, обирая до нитки? Можно сказать, это была первая пирамида, которая подкрепила свою живучесть наложением эпитамии, открывая человека и обращаясь к нему от души. И не нашлось ни одного, который бы смог раскрыть обман. Когда к человеку обращаются с Зовом, он не слышит ни мать, ни отца, ни родственников, а только Благодетеля, который для него как Бог.

В конце концов, за использование знаний таким образом, Йесю просто казнили, как неизлечимого вампира, который многим успел отрезать голову. Согласно закону: «убей пророка, если он покушается на твою внутренность и на внутренность твоего ближнего и говорит от Моего имени то, что я не повелевал ему»… Разве Бог говорил с Йесей? О чем? Когда? Но мытари, которые не имели ни образования, ни средств, чтобы подняться другим способом, уже не мыслят себе другой жизни.

В общем, друг друга апостолы стоили…

А как ты объяснишь, что, записывая свидетельство, и Матфей, и Иоанн, которые якобы были непосредственно свидетелями, в отличии от врача Луки, лечившего их всех, все время говорят о себе в третьем лице:

«Проходя оттуда, Йеся увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени МАТФЕЙ, и говорит ему: следуй за Мною»… Или: «И не позволил никому следовать за Собою, кроме Петра, Иакова и ИОАННА, брата Иакова»…

Или взять Луку! Кто такой?

Был сотрудником Павла, лично никогда не знал Йесю (собственно, как и Павел). Как он может свидетельствовать? А кто такой Павел? Он же Савл. Он же боец, который вдруг услышал голос с неба: «Савл, Савл, трудно тебе идти против рожна?!» и проклял он всякое мудрое слово.

Загляни в любую психбольницу, и увидишь, сколько людей, узревших вампира в небе, пребывают в том же состоянии. Что же теперь, слушать всех? Вот ты, свидетель на суде, как скажешь: «я вышла и увидела, как два дегенерата пристают к девушке», или: «Манька вышла и увидела, как два дегенерата пристают к девушке»?

— «Я», конечно, — согласилась Манька.

— И получается, что нет ни одного свидетеля. Лжецы и обманщики. Хуже, объединившиеся родственники, которые расставляли сети людям, улавливая их и выманивая имущество.

Хорош народ, который повелся словами шизофреника, и чернит другого такого же на всяком месте. Это ж в психбольницу надо упрятать весь народ, который в вымазан дерьмом с головы до пят. И вот такой больной народ миллионами убивает людей, которые слушают Бога, поднимая знания нечеловеческие, внезапно понимая ужас, который сеет Сын Человеческий, когда становится человеку вместо Господа, обращаясь к нему из среды его самого.

Заметь, свидетельство написано в третьем лице, тогда как слова Йеси всегда от первого лица! Кто как не автор мог бы поднять себя на такую высоту? Как оказалось, автор легко повторил мои слова от своего имени, и получилось, что истина повернулась на сто восемьдесят градусов. Только его пощупать можно, а я объект несколько удаленный.

Исполняйте волю, а какую?

И тогда уже под вопросом само существование Йеси, который вдруг становится до неприличия приятным и лакомым персонажем, который закрывает одних, обрекая их на беспросветное существование, уделом которого становится служение вампиру, выдавливая Бога Живого из жизни людей, превращая его в мифический персонаж, которому на земле нет места. А герои, которые обнаруживают незавидное терпение и святотатство, умирают один за другим не своей смертью. И поднимает других, в общем-то, мифические персонажи, узаконивая их существование. И ни миллионы сгоревших заживо, ни миллионы похороненных заживо, ни нищета, ни голод, ни болезни не могут образумить народ, который решил стать мертвечиной.

Глубокое зомбирование у людей или потоп продолжается до сего дня?

Любить можно одного Бога, все другие или на посылках, или помощники, и как бы уже не Боги, но Боги. И поскольку вампиры, не стесняясь, рубили людям головы, люди, как им казалось, выбирают меньшее для себя зло. Спасители, в качестве посредников, оказались очень удобными: пришел, поплакал, получил индульгенцию…

Бедные люди! — скорбно вздохнул Дьявол, чокнувшись с Борзеевичем кружками, хитро переглянувшись, и осушил кружку с чаем до дна. — Войти в мою землю можно лишь праведнику, который не знает другого Бога, кроме меня. А Йеся разве не другой? Вот человек — он чужой для меня, он судимый мной, и как бы он не тешил себя надеждой, имя его я буду рассматривать во всякое время. Или тот же водяной — он честь меня, он Дьявол, который утром видит мудрое решение, а вечером того же дня испытывает внутренность, и судит человека, поднимая дела его, и бросает под ноги консервные банки, чтобы показать мне, кто поднимет ее, чтобы пожалеть меня и мои произведения. Дружба с водяным лишь поднимает человека, обращая мое внимание на то, что человек вхож в собрание Бога, тогда как сын человеческий и сонм святых

Плагиатеры, конечно, раскроили историю, с писанием сверили, поняли, не совсем образ мученичеством отображен — что-то прибавили, что-то убавили. Они уже две тысячи лет мучаются, подправляя свидетельство то в одном месте, то в другом… ох, Манька, если бы ты изначально прочитала благое слово…

И засим я искореняю человека с лица земли от лица моего: поднимаю вопрос — где глаза ваши были, когда лжепророк и сборище садо-мазо все время мозолили глаза?

В истории в любое время можно найти вампиров и их деяния. Вот, например: во времена мрачного периода вдруг ни с того ни с сего люди становились безумными целыми городами. Убрать безумие мог бы я за одну субботу, но кто станет искать меня, когда безумие нашло на человека?

Думаешь, сейчас не отрезают головы?

Страшно подумать, сколько людей смотрят на вампира, и не уразумеют. Если сын или дочь внезапно изменились — сделай анализ и подумай, где и кто мог так с твоей семьей пошутить. А это даже не проклятие, это всего лишь безобидная муштра, чтобы человек не вышел за рамки дозволенного, оставался, так сказать, скотом. Вампирам нужны доходы. Большие доходы! Не сидят Святые Отцы без зарплаты, кому кризис, кому мать родна. Если мысли об одном и том же, и мечта катит в глаза, обнимая неисполнимыми желаниями, посмотри, кто стоит за спиной твоей, обращая взгляд в ту сторону, куда смотреть и вредно, и бесполезно, и опасно. Если ноги несут тебя туда, где меньше всего выгоды человеку, вырви дерево, которое поднялось и заслонило собой твою листву, и правит твоим телом, обращаясь с тобой, как с вьюченным животным…

И вот такой Бог, Манька, не любит тебя.

И я не люблю! Страшная сила объявила тебя своим имуществом.

Я — Бог Нечисти, я Дьявол, и я поднимаю себя, когда отправляю человека в Бездну. И мне надо много-много ваших сознаний, чтобы получить первоматерию, которая укрепит мироздание. Мне нужны миллиарды планет, как твоя, где я мог бы развернуться и насадить сад, чтобы Поднебесная не считала себя Ягой Виевной на речке Смородине. Бог Валес, муж ее, тоже мой Сын. Черные Дыры, которые бомбят Бездну, удерживая ее, тают, и я должен кидать в топку одну звезду за другой — а где их брать, если не поднять еще землицы? Земля уходит в Небытие, а вынуть ее оттуда можно только в обмен на красную глину. И я бы рад пожертвовать собой, и когда пойму, что нет иного способа вернуть земле силу, пожертвую, но это чревато взрывом, который уничтожит все живое в Подвселенной. И вампиру нужна земля, чтобы нежить себя плодами ее и пасти свой травоядный скот, который насытит его молоком и мясом.

— Вот я, — поддакнул Борзеевич, который внимательно слушал Дьявола с сумрачным лицом, с отсутствующим взглядом, пытаясь вспомнить, как жил две тысячи лет назад, — сочиняю исторические хроники, и подробностями хроника обрастает. Живенько так, будто сами там побывать успели. Здоровый праздный мужик, замеченный своей душой, вдруг стал объектом пристального внимания — и людям ни с того, ни с сего вдруг захотелось лобзать его рученьки. Согласен, прообраз был, который выставил церковные знания на обозрение миру, и нашлись те, кто смог их оценить по достоинству. Такой масштабностью никто людям кровь не пускал. С одной стороны повеселились, с другой, — Борзеевич сердито посмотрел на Дьявола, — разделся я, Манька, до лохмотьев… Кажется, память вернулась… Людей много, но людей-то можно по пальцам пересчитать!

— Так вы Его знали! — хмуро проворчала Манька, разделившись сама в себе. Одной стороной она все еще пыталась выступить в защиту Спасителя, с другой, бедствие ее никак не приближало к тому образу Спасителя, который вызывал в ней умильные приятные размышления на тему: «а вот были бы все праведниками!..» Уставившись на Дьявола и Борзеевича во все глаза, она мучительно соображала, как это у них у всех выходило дурить человека.

— Я не совсем, — ответил Борзеевич. — Я грамоте обучен, а Йеся грамоту не искал, он больше паству, а неграмотному даже горох не бросишь, он его не поднимет. Вот, Манька, сколько знаешь ты, не будучи Спасителем, и сколько знал он, считая себя таковым.

— Близко мы с ним не общались. Мы больше с Евой, — открестился Дьявол. — Но я всех людей знаю, от сотворения. Я не железный конь, время от времени устаю тянуть лямку.

Неблагодарная это должность — Бог!

Ни почем не угадаешь, как от людей отвести беду: я для них все время то серу, то огонь, то египетские казни с муссонными дождями заказывал, просил с меня пример брать, ну и что? Недостойно проливал я слезы по уму человеческому, а потом понял — проще надо быть. Как что где, я тут же виноватым становлюсь: то не додал, то не тому дал, то не с того ни с сего, а уж овец и коз зарезали да пожгли… Мне, в бытность Господа, столько не приводилось извиняться перед животиной, как в то тяжелое время. Каждая зарезанная начала называться жертвой…

А как пришел Спаситель, я сразу и понял, не то ли я жду?

Не именно, но с козами и овцами разобрались — за коз и овец ему низкий поклон. Ну, хотят люди квадратную землю на трех слонах, пусть она у них будет! Люд люду много подобных историй рассказывает — это трагедия не одной Евы. Когда-то Ваал прославился, когда-то Дагон, когда-то Молох… Все они были боголепными людьми, которые неосторожно обращались с огнем…

Земля пухом… И Атлантиде, и Египетской цивилизации, и Содому с Гоморрой… И сотне другим любителям мертвечины.

— Ты Бог? Господь? Отец? Не дьявол?! — удивилась Манька, разуверившись сразу во всем, что успела прочитать. — А сам-то… не звездой полетел?

— Ну, Бог! Недоказанный же! — Дьявол не стал отпираться.

— Был бы Бог, разобрался бы с врагами!

— Я-то разобрался уже! Давно… со своими. А твои у меня есть-пить не просят. Люблю я их. И сердце мое преклонилось к ним, ибо врачуют и исцеляют немощь мою…

С тяжелым сердцем, Манька напустила на себя безразличие, внезапно испытав мучительное желание обнаружить себя где-нибудь в другом месте. От Дьявола можно было чего угодно ждать — крыша у него то и дело съезжала от звездных болезней. Как мог Отец Йеси прийти к ней, да еще прикинуться Дьяволом? А если тот самый, который Отец, почему не может спасти ее? Всем помогал, а ей не мог. А если не можешь, зачем оскорбляешь интернациональных богов, которые хоть как-то обещают пожалеть?

Все, все Дьяволу не нравилось, а сам…

Сколько бы он не отваживал ее от Спасителей, мысли сами собой возвращались к одному и тому же: а что как Дьявол оговаривает и Спасителя Йесю, и Пророка, и того, который удивлял своей веселостью? Славой и почетом им давал всякий. Кроме нее. Не сказать, чтобы уж совсем Дьявол повлиял, но как-то так получалось, что Спасители выдавливались из жизни сами собой. Вот, например: «покайся!» — а проспала, или выдумала, будто поехала в больницу, а сама в это время грядки полола — и призналась, разве не уволят? И где помощь?! Или помолилась, а вышла на улицу, и охаяли — и пусто, нет Благодетеля. Верить-то можно, да только вера без дела мертва. Когда приходит беда, хочешь, не хочешь, а приходится думать не молитвами, а придумывать, как поворотить беду вспять.

А, может, как раз молитвами надо было?

Пусть не Йесиными. С три одиннадцатого по три двадцать пятое государство был у людей в святом почете именно Пророк, который ни одного пророчества не выдал, но незамысловато объяснил интересы Бога. Или Бог, который любил женщин удивлять знанием множества позиций, доставляющих удовольствие… Все там, после три двадцать пятого государства, так и жили: плодились и умирали, стараясь не работать, а только нирвану откушать.

Манька исходила Спасителей вдоль и поперек, и ни один Бог ей не подошел.

Господь Йеся, вроде как и на вид приятный, и про любовь много говорил, а как Дьявол скажет, истинно вампир, самая настоящая жадность до чужой плоти и имущества.

О Пророке подумаешь, опять же, найдут к чему придраться: А кто отвратился от толка Ибрахима, кроме того, кто оглупил свою душу? Мы избрали его уже в ближнем мире, а в будущем, он, конечно, среди праведников. Вот, сказал ему его Господь: «Предайся!» Он сказал: «Я предался Господу Миров!» А как можно оглупить свою душу, оставаясь праведником? Ну оглупил душу, а душа тебя оглупила, и нет ума ни у того, ни у другого. Бьющим только спину подставь — это она по опыту знала, били и без Пророка.

О веселом Боге подумаешь: ну не прожить зиму с песнями и плясками — с первыми заморозками откинешься.

Люди привыкли к своим Богам и Дьяволом не интересовались. Спасителей им хватило за глаза. Их объяснения приняли безоговорочно, оставляя единственными, довольствуясь той мудростью, которую находили в их высказываниях. А ей хотелось иметь такого Бога, чтобы высказать наболевшее, и не помолить, а потребовать свое. Если бы Дьявол захотел стать ее Богом, пожалуй, она бы поставила его на пьедестал. Но Дьявол Богом был, а принять под свое крыло не торопился. А она, если уж на то пошло, в последнее время начала считать себя умнее и Сына Божьего, и Пророка, и Веселого Бога. Откуда им было знать, как оперативно надо рассматривать Бездну?! А она знала, даже представляла ее в профиль и анфас…

Она скептически окинула взглядом Дьявола: вот, теперь в последнем Господе пришлось разочароваться! В том самом, который поднял из глубин Бездны вселенную, в которой для нее не нашлось места. У Дьявола снега зимой не выпросишь. Она припомнила, как он бил ее, как подтрунивал над язвами, как сваливал на нее тяжелые похороны и разборки с нечистью, как издевался, заманивая из огня да в полымя.

И где он, после этого, Бог Истинный, если давно стал Богом Нечисти, прикрываясь проклятиями, о которых давно никто не помнил?!

— Бог Богом, а беременной девушку сделал, да еще в монастыре! — укорила она Дьявола. — Был бы отцом примерным, вот и поняли бы люди, как надо детей воспитывать. С чего тогда один из воинов сказал: истинно Сын Божий?

— Муку не принял, а дух испустил, — отпарировал Дьявол. — Только Бог мог достать из вампира дух. Бог, который его родил в чреве. Залез он туда, да весь вышел. Манька, у тебя совесть есть? — не выдержал он. — Детей не сознанием зачинают! Уж в чем меня нельзя укорить, так в разврате! — Дьявол обиделся. — Я ж Бесплотный! Самый честный праведник! На земле не было, и не будет такого праведника — я в законах прописан от Небытия до Бытия. Я только дыхание жизни могу дать, чтобы земля приняла чужое сознание и не отринула, как инородное тело, не дожидаясь, когда его причислят к лику святых. Но дыхание, а не себя самого! Земля животворящая могла бы, но она всегда родит, это не акт половых сношений, а процесс миротворчества. Еще есть животворящие кресты, но как крестом зачинается живое, этого я себе представить не могу. Еще животворящая вода, но тоже… из области фантастики.

— Но спасти ты бы мог больше людей, если бы не испортился! — обиделась Манька. — Ты говоришь, сжигаю, вещаю, убиваю… Но ведь не ты, люди. А если люди, то не все.

— А спасать я могу только тех, у кого особая нужда иметься, до остальных мне дела нет, — сухо заявил Дьявол. — Немногие люди живут в моей земле долгие годы. Герои, которые именем своим вросли в землю и пустили корни. А ты не растешь, ты срубленная валяешься в земле своей, и нет у тебя ни имени, не имения.

— Да, Манька, это были такие люди! Такие люди! — задумчиво и восхищенно произнес Борзеевич. — Запамятовал какие, но были! Вставали они с колен, и пили кровь у вампиров. Целый город могли выпить. В огне не горели, в воде не тонули, сквозь медные трубы умудрялись протиснуться. А как их гнали, какие козни против них строили! — он смахнул непрошеную слезу.

— Без тела живут? — недоверчиво покосилась на обоих Манька.

— Какое у сознания может быть тело? — удивился Дьявол. — У тебя и сейчас его нет! Форма территориальной единицы… Ты можешь вынырнуть где угодно, а можешь смотреть в целом. В том-то и дело, что земля не слышит вас, для нее вас как бы не существует, перепутать тебя с записью, ей ничего не стоит. Ужас, как беспомощны ваши сознания, когда не опираются на землю. Не будучи в Бездне, вы стоите в ней одной ногой. Сама подумай, человека можно усыпить, обрезать, а потом плевать в него всю оставшуюся жизнь… Глина, из которой вы созданы, настолько бестолковая, что я миллионы лет думал, куда ее приспособить, вроде и в Бездну отправить жалко, и земле не особо нужна. А потом понял: если хорошенько встряхнуть, то она начинает осознавать Бытие. Очень объективная оказалась материя. Только если постоянно не подзаряжать, садится, как плохой аккумулятор.

Дьявол тяжело вздохнул. Возразить ему оказалось нечем.

— Господи, когда я сунулся головой в Бездну, я ошулушился, как луковица. Вроде не убыло от меня, но откуда это все взялось?!

— Может, это не ты, может, это Бездна такая, а Небытия, как такового, не существует? — Манька испытующе взглянула на Дьявола. — Может, миллиард килоджоулей энергии скопились в одном месте и решили, что они сами по себе, а все остальное само по себе?! И встречает нас там Господь, который выставил тебя… И Спаситель… Мудрые люди тебя не любят, и ото всех, кого ты своими называешь, избавляются!