Кому в раю жить хорошо...

— Это что, опять против меня?! — Манька раскрыла рот от изумления.

Дьявол покачал головой, Борзеевич сдержано ухмыльнулся.

— А как бы я донес Закон до живых, не положив в гроб к мертвому? Это народ, который шел к мечте, не оставляя никого в живых, предавая проклятию и детей, и женщин, и мужчин, и стариков, забирая весь скот и грабя жилища. И не жалел своих. Представь, если на тебя налетит такая саранча! Моисей вырос во дворце фараона, ему ли не знать, как объективно закабалить народ, чтобы ни вздоха, ни стона не вышло из уст? Он знал Закон, как Египетские жрецы, которые хранили знания о Законе веками и проводили многочисленные эксперименты. И вынес его из Египта.

Но можно ли верить тому, что осталось от того Закона?

Возьми Откровение, к чему оставлено, и изгажено, и обнародовано? — ехидно поинтересовался Дьявол. — Было глобальное произведение, обращенное против Благодетеля. Произведение красочное, многоликое, если следовать точным инструкциям того произведения, на раз два три можно положить Сына Человеческого на лопатки. Я понимаю его, ты поймешь когда-нибудь, и всегда найдется тот, кто сумеет его очистить, как сокровище, а вампир, разве поднимет Его?

Но попало в руки вампира. И, как обгаженный и извращенный Закон, прославляет Благодетеля…

Величественные катастрофы и ангелы мести — не суть ли той власти, к которой он устремился? Как Закон, который объявляет ужас перед лицом моим вне закона.

И было: Вот я, первый и последний, начало и конец, держащий в деснице своей семь звезд — три свода Поднебесной, три свода Небесной и Твердь, и позовет человек, приду вечерять, и будем говорить всю Ночь, пока не настанет Утро, и увидит меня всякий, когда низринется Сын Человеческий, рожденный от семени человека и зверя. И Ночью, когда будет низвергаться, откроются печати, и выйдет навстречу саранча с человеческими лицами, и реки и моря станут кровью, и пройдут громы, молнии и землетрясения, и наступит конец света — и поймет человек, что он Ночь, а я День. И съест все, что написано в книге его, которую держат ангелы, две земли, но с четырех концов их — и будет горька во чреве, и сладка на устах, а два моих свидетеля будут свидетельствовать, пока не окончит агнец Суды свои, и придут к нему все покойники, которые лежат в земле его и ближнего, и падут с Неба все звезды…

Надо заметить, для ученика произведение простенькое, написано со вкусом и очень точное. Было!

А стало: Вот Господь, мечет громы и молнии, и открывает тайну великую, а между самыми интересными местами изрыгает пустословие Сын Человеческий, который то свидетель откровения (о главном герое), то агнец (главный герой откровения), то истинно тот, кто мучает главного героя…

— Ну, правильно! — рассмеялся Борзеевич. — Бог — персонаж привлекательный, емкий, интеллектуально-развит, величием не обделен. Агнец — персонаж привлекательный, хуже, избранник Бога, величием не обделен, невинный, и опять же, производящий Суд. Свидетель — персонаж, узревший величие Бога и Агнца, внезапно не обделенный вниманием Бога и как бы тот же Агнец. Неисповедимы судьбы произведений!!!

— Подожди-ка… — Манька почесала нос, уставившись в столешницу задумчиво. — Это что же… И сам Закон обгажен?! Я… вот Исход, там Моисей прямо противоположно убивает народ, за то что бегут от змей, который выползают на них отовсюду. И не он отвращает народ от скинии и ковчега, а народ ужасается… А в Числах он уже на проклятых набрасывается, создает избранную касту, по образу и подобию общества Египетского. В первом произведении он выводит народ из рабства, во втором загоняет в рабство…

— Вот именно! И что в итоге получилось?!

Йеся, свидетель, получивший откровение, — Дьявол загнул палец. — Ну так, казалось бы, открывай, что привиделось, что послышалось. Но напуган Иоанн, свидетель свидетеля, не Йесей! Папа вдруг заболел болезнью Альцгеймера, старческий маразм нашел — решил покрасоваться и перед Иоанном, повторив от видения до видения, после того, как уже пооткровенничал с дядей!

И мои, вселенских масштабов светильники, вдруг невообразимым образом уменьшились до размеров церквей, в которых засели некие ангелы…

Первый ангел (ангел!!!): не иначе, прелюбодей, низринулся и упал — пытаюсь образумить, а иначе сдвину свод Поднебесной (или Небесной), и вдруг порушу физическую материю…

Маня, если порушить один свод, к чертовой матери полетят все остальные!!!

Второй ангел (ангел!!!): в скорби, в злословии, в нищете — но богат!!!

Кто кроме вампира, мог бы быть богатым при скорби, злословии и нищете??? И как ангел вообще может заболеть человеческими болячками???)

Третий ангел (ангел!!!): пастух, который не должным образом пасет свое стадо. В стаде превозобладало человеколюбие и не проклинают должным образом, как Валаам…

Жил-был Царь Моавитянский, был любим в своем народе, и вдруг сошла на него тать!

Что же не плюет народ в себя, когда порабощают его самого?

— Почему же не плюет? Плюет! Как-то же стал вдруг крепостным рабом на тысячу лет! — хихикнул Борзеевич. — И вроде раб, а рабом себя не считает, нет, я крепостной… Найди хотя бы одно отличие…

— И какое отношение имеет Валаам к сынам Израилевым, если никогда не обращался к ним напрямую, а только посоветовал Валаку, царю Моавитянскому не связываться с народом, который, образно говоря, «раздробляет кости и разит стрелами»?

И второй вопрос, кто поведал столь пикантные подробности (в особенности, чему был свидетель лишь Валаам, я имею в виду заговорившую человеческим голосом ослицу(!!!), если никто его ни о чем не спрашивал, а всем участникам того события, изменившего ход истории, вскоре отрубили головы?! В том числе Валааму… Не иначе, в благодарность…

— Наверное, понимал, что проклинающие не умеют проклинать проклинающих, — рассудил Борзеевич. — Его Бог, кстати, тоже оставлял желать здоровья лучшего, сначала не ходи, потом иди, потом снова — как посмел, и опять иди…

— Еще как могут! Борзеич, я только что опроверг твое утверждение! — воззрился Дьявол на Борзеевича. — Если он оказался в поле, значит, кто-то уже стоит за спиной — и не со стороны ослицы! И опрокинут пророк и провидец, который мог проклясть народы — сдох, как Бобик! Пешком надо было ходить, а пешком не научился.

— Получается, когда убивали Валаама, убивали вампира? — Манька заинтересовалась.

— Вампиры бранятся, только тешатся, а ослики умирают, — образумил ее Борзеевич. — Валаам был убит, из чего следует, что не Господь говорил с ним, а могучий Сын Человеческий, который воссел на престоле славы своей. А вампиру верить нельзя… Так что же, значит, ехали на нем?! — обращаясь к Дьяволу, тоже удивился он.

— Четвертый ангел (ангел!!!): рогоносец (!!!) — загнул пятый палец Дьявол, усмехаясь про себя. — Пятый ангел (ангел!!!): мертвец (!!!)

Шестой ангел (ангел!!!): терпел, радел, держался за венец — и вдруг снова искушение (???) Еще и вселенских масштабов катастрофа…

Седьмой ангел (ангел!!!): спокойный, богатый, довольный жизнью… Но не радуется грядущему на облаках, не болит голова о белых одеждах… — и умное произведение выдает вампира с головой.

А как можно убелить одежду кровью?

Только в одном случае: положить перед собой мертвую душу и помолится над ней на себя самого. По инструкции Давида. Перед людьми, не передо мной. В других случаях кровь не всяким порошком отстирывается, цвет ее красный, много гемоглобина — не предназначена она для стирки…

Или вот: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною…»

Историческая справка: любой Отец Церкви громогласно обвинит тебя, Манька, в Дьявольском одержании, если вдруг тебе примерещится Спаситель. Не берут Святых Отцов за душу душещипательные истории! А Дьявол — всегда пожалуйста, в любое время — притащится с сонмами демонов, чертей, с порчами и корчами… С теми же Спасителями, обнимая нежно. Или избивая…

Любой Святой Отец подтвердит, я всегда стою у двери — и стучу, тук-тук, не желаете по железу своему пробежаться?!

И вот так, один единственный властолюбивый человек, грезивший о власти и славе, уничтожил произведение, введя в обман миллиарды людей, которые увидели в нем нечто большее, чем человека. Это только одно произведение, которое лежало в Храме, оставленное мудрым человеком. А сколько людей обращались к Моисею, желая внезапно обнаружить в его высказываниях себя и оправдываясь им!

И Ветхий Завет не единожды побывал в руках вампира. И переписывали, и добавляли, и убавляли, переиначивая на свой лад…

Дьявол осуждающе похлопал по плечу задумавшегося Борзеевича, быстро изобличив Маньку в невежестве. Манька молчала, внимательно разбирая услышанное. Ей было не смешно, последнее произведение она читала, но оно показалось ей запутанным и туманным. И только сейчас до нее начинало доходить, что берет человек железо, и пишет о нем, а кто-то, не имея представления о железе, примеривает произведения на себя. И вот такая получается муть.

— Ужас! — согласилась она. — Жалко!

— Это что же, никому верить нельзя?! — слегка побледневший Борзеевич пощупал свою голову.

— Ну почему же, в писании есть слова учеников… — Дьявол пожал плечами. — Без мудрых наставлений речи вампиров не пережили бы их самих. Но повествования вампиров лучше поставить с ног на голову, ибо рассчитаны они именно на овец. Например, Йудифь… Замечательная женщина, красоты неописуемой, образец для подражания… Как легко положила армию к своим ногам, завладев головой Олигофрена… Но Маньке подвиг не повторить, даже если я буду рядом… Лучше, поискать другие произведения, которые из мира мертвых в мир живых ведут тропою вампира.

Закрой глаза и иди по своей земле, как самая страшная нечисть, — посоветовал Дьявол. — По своей, не по моей — и мудрость откроется. Я-то вот он я, я всегда могу прийти и поставить свое на место!

— В смысле? Как я могу сама в себе кровь пить? Древний вампир эфирный, не достать его, а то бы я с удовольствием…

— Миром правит любовь, вампиром — извращенная логика, — с ехидством посмотрел на нее Дьявол. — Например: да, вампир оправдал свои деяния деяниями вампиров, бывшими до него. Но каково тому, чье поле потоптали двенадцать учеников и толпа мытарей? Разве человек не ходит по своему огороду осторожно, чтобы не обращаться к Благодетелю, и не попасть бы ему в кабалу, когда наступит зима? Ведь специально шли, когда дорога была рядом — ибо увидели и даже пристыдили. Или смоковница… Чем дерево не угодило? Может, возраст не подошел или обобрали до него, все ж, конец лета был, если судить по спелости колосьев. Вот если бы плодоносить бесплодную заставил! Или проклял бы священника, который ударил по щеке! Но как проклянешь, если и он закрыть в темницу умеет наложением рук?!

И все, и нет вампира! Бог обратился в разбойника! Ну, еще железо поискать, не подсказал ли кто высмеиваться. Он плеткой ударил, а ты посмотри, кто ее ему в руку вложил.

Увы, проклясть проклинающего лишь мне под силу. И камни сделать хлебами. И царства мира в мгновение показать. И ангелов расправить, как крылья. Грубо говоря, я сказал: «Йеся — ты грязь!» Но, естественно, кто же о себе такое скажет?!

И вот на сем камне построил человек свои хоромы…

— Люди прыгали, и не сомневались потом, что от заклятий вампира истаивает человек, — подтвердил Борзеевич, обнаружив с Дьяволом единодушие. — Манька, вот Бог, Бог Нечисти, но он говорит с тобою, и се Жив, и воцарился над мертвыми, чтобы засвидетельствовать рождение живых. А с Йесей, кто говорил? Может, те три предложения единственными были, когда он Отца слышал. Камни те — плоть, ими становится слово, сказанное в Ночи. Чужая плоть в твоей плоти — это и есть проклятие. И хоть замолись, молитвы не делают человека ни умнее, ни богаче, Сын Человеческий дает с одного конца. А про ангелов сказал, что где-то кем-то написано, чтобы не искушали Бога — а кем написано, опять же, не сказал…

— Это он о Массе, наверное, — предположил Дьявол. — Там возроптали люди и сомневаться начали, что Господь среди них. Но так то Господь, а не Сын Человеческий — и речь-то шла как раз об обратном — сильно они не хотели меня увидеть (!!!) И я сказал: «не искушайте, тот час не увидите — прокляну!»… Я открою тебе чрево земли, — со знанием дела пообещал он.

— А где я Храм-то возьму? — выкрикнула Манька в ужасе, понимая, что ей предстоит убиться.

Вот оно — нехорошее предчувствие! Умирать не хотелось, особенно сейчас, когда жизнь только-только наладилась! Манька немигающе смотрела на Дьявола и Борзеевича, и хоть бы капля сомнения промелькнула в их лицах! Где-то внутри себя оба еще смеялись. И оба были одинаково безжалостны: прыгай, прыгай, прыгай, а не согласишься — завтра доконают…

С Дьяволом и того хуже — начнет пучить нечистью, и станет в скором времени вылетать она из всяких мест…

Глава 2. Аргументы за и против…

— Манька, я у Бога что ли учусь? — наконец, возмутился Дьявол, когда понял, что ответ скорее нет, чем да. — Я сказал: надо, значит, оставь сомнения. Не в бирюльки играешь, кровь вампира достаешь! — он смягчился и, пробуя убедить логическими измышлениями, по пальцам перечислил последние достижения. — Вот не подтянул бы на три по физкультуре, пнула бы так-то борющегося с тобой? А не направил бы в нужное русло, на крайнем севере браталась бы с белыми медведями … А избы?! Были бы у тебя избы, не упреди я удар Бабы Яги? Полезное дело затеяли. На всяком свете ты не жилец. Мне вот без разницы, тут прозябнуть или где погорячее…

Дьявол ждал ответа, но ответа не последовало.

Манька испепеляла Дьявола злющим взглядом, от которого ему было ни холодно, ни жарко.

Дьявол тяжело вздохнул.

— Ну, поймала удачу за хвост, можно сказать, пожила как люд, куда больше-то?! — пристыдил он ее. — Чем прыгнуть с Храма хуже, чем все смерти, которыми умерла давно? Все одно, мерзость ты, ибо на хребте твоем мерзость! Я, можно сказать, в гости тебя пригласил, а ты отказываешься… Да, оборотни приблизили твою кончину, и даже скостили мучительную смерть до пределов разумного мученичества… Вампиры уже испугались и не успокоятся, но вряд ли, после всего, что натворила, рискнут посадить бренное сознание на кол или попросят в зеркальце посмотреться. Но ведь будут бить, или надежными медикаментозными способами, или просто будут бить… до смерти, расставшись с мечтою заполучить чистокровного вампира. А у меня не почувствуешь ничего, обещаю!

При последних словах Манька насторожилась. Больше всего на свете она боялась умереть мучительно. Минуту еще согласилась бы потерпеть, но не больше. Если Дьявол обещал исчезновение в пределах разумного мученичества, Манька с любопытством взглянула на Дьявола, может, слово сдержит. Сам Дьявол предложил ей услуги по устранению бренной оболочки. Умереть в один миг — пожалуй, мечта любого смертного

Что ж, пусть будет так! Где еще найдешь такую благотворительность… Пусть только попробует сказать, что сама на себя руки наложила!

Умереть было не самое страшное, может наоборот, освобождение: каждый убитый оборотень мог стать могилой — чем больше жертв, тем больше мук в Аду. Не люди, но кто знает! Она, конечно, не искала им смерти: сами пришли, сами облаяли, сами в зеркальце посмотрелись, и стрелы лично Дьяволом святились… Дьявольской стрелой зайца в поле не убить — она пробовала подстрелить уточку на жаркое — стрела растаяла перед самым проникновением в плоть, птички след простыл, а потом спикировала сверху, да так заехала крылом в темечко, боль не утихла до сих пор. И живая вода не брала издевательство — против живой плоти применить решила сверхсовершенное оружие.

После этого случая даже Борзеевич понял: стрелы не предназначались для самого Дьявола.

— А избы чем тебе не Храм? — оскорблено вскинулся Борзеевич. — Освященная изба не хуже Храма, — заверил он, нисколько не сомневаясь в своих словах. — Я это… я им покажу! Где-то у меня тут был… вот! — Борзеевич вытащил из кармана старый свиток, с не пойми каким абстракционизмом. Линия на линии и загибулины. Но Борзеевич не смутился. — Главное, что бы Алтарь был, — сказал он уверенно, — то Храмом и назовется!

— Но это же особенный Храм должен быть! С избы свалишься, шею не сломаешь! — не поверила Манька, сделав последнюю попытку воспротивиться воле хладнокровных убийц. Она заглянула в свиток через его плечо. — Храм должен быть высоким и… крыло Храма — и вид необозримый, — она повернулась к Дьяволу хмуро. — А иначе, почему Спаситель Йеся отказался прыгать?

— Он так хотел ко мне свое презрение показать, — не задумываясь, ответил Дьявол. — Ему земля была нужна, которая у меня, а не я. Этот умник решил, что если в меня как следует плюнуть, я тоже отправлюсь в поле и начну кровью кормить мучителя, — он всплеснул руками. — Цокольный этаж — и тот крыло храмовое! С какой стороны ни смотри, а все одно — одно крыло левое, другое правое! Откуда в стародавние времена высокие храмы?

— Вот-вот, — поддержал его Борзеевич. — Поднялся бы на ступеньку, да и прыгнул, а то, говорит: не могу, один у папы, возьмет и сам все сделает… Делать-то делает, да только делает вампиром, — он бросил недовольный взгляд в сторону Дьявола. — То один бессмертник вырастит, то второй…

— Ну, — оправдываясь, грустно произнес Дьявол, — сочинили два ученика три повести, а один воскресение плагиатом обойти не смог. Ты меня еще за нечисть посуди!

— Что ж он лежит в гробу и носа не кажет? — обругал Борзеевич Дьявола.

— Наверное, воскресение не по вкусу пришлось… — оскалился Дьявол во весь рот. — А он как думал, оплюет душу всем миром, а она ему гостинец за это?

— Знаете что, Йеся — Интернациональный Бог! — возмущенно отозвалась Манька. — И гибель готовите мне вы, а не Он!

Две ехидные насмешки не замедлили прикатить обратно.

— Бумага все стерпит, а вампиры не каждую бумагу могут вытерпеть, — ухмыльнулся Борзеевич. — Завет Дьявола на скрижалях земли высечен, а словами Йеси зады подтираются.

— Вам не угодишь, — огрызнулась Манька.

— Закон нельзя ни отменить, ни изменить — его можно только изучать… — строго сказал Дьявол. — И жить по нему, или не жить — и тогда Закон обрушится на человека, как бетонная плита, которую подбросили вверх, и думают, что она упадет на небо. За убийство человека полагалась смерть, в соответствии с законом, особенно, когда убивали человека тайно. И люди не боялись путешествовать безопасно. Возьми казначея царицы Эфиопской: он едет в чужой стране, по пустынной дороге, в одной лишь повозке, без охраны, и читает пророка Исайю. И любой мог подойти к нему, чем и воспользовался обманщик, крестив его в воде и дав ему Святого Духа, которого не видел евнух, но видел Филипп, понимая, что человек в его руке. Сознание над сознанием встало чье?

Бог крестами не прилипает, он или есть, или его нет. Бога нельзя дать, или взять — он не вещь. Я имею в виду — настоящего Бога! Я, например, как раз крещеными брезгую.

«Ева, Ангел, и я» — страшное преступление против Евы, инструкция, как сделать так, чтобы жизнь ей медом не казалась. И целовала бы она ноги всякого Благодетеля, умывая слезами, поливая елеем и оттирая волосами, — Дьявол с досадой поморщился. — Раньше как было: если человек вампира обнаружил, приказывали выставить его на всеобщее обозрение, чтобы тот, кто имеет с ним тяжбу, видел его лицо. Для этой казни небольшое возвышение так и называлось: «Лобное место». Человеку с вампиром один на один лучше не встречаться, вампир быстро приложился к головушке, но в толпе — кто позволит? И девушка, которую он положил к ногам апостолов, спокойно вынула из него дух. А ты так сможешь?

— Его люди убили, он Мученик был! — хмуро поправила Манька.

— Ага, щас! — расплылся в улыбке Дьявол. — «Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его», — процитировал он. — Это что, Мученик?

Представь, идет казнь, гордо шествует подозреваемый, а за ним, согнувшись под тяжестью креста (не маленький — человек на нем разместился!), согнулся случайно подвернувшийся прохожий…

Искренне посочувствовали люди Йесе, а кто посочувствовал Симоне Киринеянину?

Или вот: «распявшие же делили одежды его, бросая жребий»…

Не думаю, что кому-то пришло бы в голову делить одежду человека, которого попинали, поваляли, поплевали, и уж, если на то пошло, проволокли по улице…

«Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух.» «Иисус же, возгласив громко, испустил дух.» «И, сие сказав, испустил дух.» «И, преклонив главу, предал дух.»

И кто же его убил?! Нет ни одного человека, на которого смог бы я повесить смерть Йеси. Его не пытали, как они пытали людей, не бросили в огонь, как бросали они, не похоронили заживо, не содрали кожу, не вынули внутренности, не проводили над ним эксперименты… Хилый оказался, или вампир? Тогда, конечно, воскрес! Разве вампиры умирают, не будучи уязвленными в сердце и сохранивши голову? Зря современные вампиры обязательно стреляют в сердце, и контрольный выстрел в голову?! Им да не знать! Не пристрелил, как положено, обязательно выживет!

Вампир — это бессмертная нечисть, которая умеет прикинуться мертвой. Или смертельно больной. Думаешь, положила ее, а она раз — снова из всех щелей повылазила и красоту свою кажет…

Сдается мне, плохо ты чтишь память Спасителя! Давай-ка разберемся, кто есть кто… Кто такой Марк? Ах, это же Иоанн! К тому же, племянник Йеси!

— Племянник — это который Иоанн, а Марк из семидесяти… — поправила Манька.

— Как бы не так!!! — остановил ее Дьявол. — Матфей: «Симона, нарекши ему имя Петр, Иакова Зеведеева и ИОАННА, БРАТА Иакова…»

Если Иоанн был племянником Йеси, то и Иаков был его племянником.

Лука: «То были Магдалина Мария, и Иоанна, и МАРИЯ, Иакова, и другие с ними, которые сказали о сем Апостолам.»

Если МАРИЯ — МАТЬ Иакова, (а Иоанн его брат и одновременно, племенник Йеси) — то выходит, и МАТЬ ИОАННА?

Подтверждение сему найдем в деяниях: «И, осмотревшись, пришел к дому МАРИИ, МАТЕРИ ИОАННА, называемого МАРКОМ, где многие собрались и молились»

Из чего следует, что ИОАНН, который МАРК, и ИОАНН, который ПЛЕМЯНИК — одно и то же лицо. МАРИЯ, названная в честь матери Йеси, что было обычным явлением (например, в честь отца Иосифа назвали одного из братьев: Иосий), была МАТЕРЬЮ Иакова и ИОАННА и СЕСТРОЙ Йеси. И получается, Иоанн-Марк не пятая вода на киселе, а тот самый, из числа двенадцати, прославляющий дядю. В то время, как прочие ученики оставались в относительном неведении, Иоанн и Иаков (два племянника) и Петр (Симон, у которого часто гостил Йеся) были посвящаемы во все тайные дела, когда Йеся творил свои «чудеса». А если вспомнить, что братьев Йеси звали: Иаков, Иосий, Иуда и Симон — то встает вопрос, не тот ли это Симон, который Петр, многими деяниями прославляющий братца?

А доказательства, опять же, вот они, налицо!

Он всегда Симона Петра, который женат на сестре Андрея и живет с ними в одном доме, называет Ионин сын, после того, как тот сравнивает его с Иоанном Крестителем, изначально невзлюбив папашу Иосифа: «блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах»

— Или сравнивая с пророком Ионой, который его восхищал, — вставил Борзеевич. — Он тоже мечтал отправить на тот свет целый город. Но тот, лишь вразумлял Бога, который сказал, а не сделал, и не искал людям смерти сам.

— А с чего бы ему рассвирепеть на папашу Симона Петра?! И дело-то, получается, семейное! А свидетельствуют не кто иной, как близкий родственник! И о родственниках, с которыми был в сговоре! Прославляли в народе одни, привлекая публику, а чудеса творили эти четверо.

Жила-была семейка вампиров. Многодетная. Пять братьев и энное количество сестер. Про аборты матушка слухом не слыхивала. И многие тайны были известны им, ибо дядя-священник взрастил благочестивую деву при монастыре, испытывая к ней совсем не отчие чувства. Внезапно обнаруживается их связь… Во чтобы-то ни стало, любимую племянницу приходится выдавать замуж, но как? И открывает дядя племяннице тайное слово, коим можно человека уловить в сети — и прибирают к рукам Иосифа, человека простодушного и ущемленного, которого до конца дней никто за человека не считал. Обычно так и бывает с присушенными людьми, душа которых умерла, имея на себе Проклятие и не имея Зова. Душа не благословляет его.