Дурни и сумасшедшие. Неусвоенные уроки родной истории.

Откуда что берется

«Откуда что берется?» — Это на самом деле основной вопрос педагогической науки, или, вернее, искусства, на который покуда ответа нет. Из прасолов у нас выходят первостатейные поэты, из химиков — композиторы, из спортсменов — уголовники, из адвокатов — устроители социально-экономических катастроф. С другой стороны, замечено, что у наших выдающихся медиков дети бывают неизлечимо больны, у прекрасных педагогов вырастают банальными жуликами, у мыслителей, случается, дальше азбуки не идут. Наконец, что такое должно было сложиться на небесах, какая подоплека притаиться в генетическом коде, чтобы из крестьянского мальчика, сызмальства росшего под матерную брань и пьяные выходки соплеменников, со временем получился гениальный писатель, — речь идет о Василии Макаровиче Шукшине.

Впрочем, «откуда что берется» — это не только наша национальная тайна и наш вопрос. И Паскаль жаловался на то, что «детей в школе учат чему угодно, только не порядочности», и у великого Конфуция был единственный сын Боюй, бездельник и дурачок. Однако же у наших западных соседей по континенту дело в основном обстоит так, что сын пекаря становится пекарем, адвоката — адвокатом, сепаратиста — сепаратистом, биржевого спекулянта — в худшем случае щипачом. Такая преемственность объясняется прежде всего тем, что у многих положительных народов существует отлаженная система воспитания, отчасти общенациональная, отчасти клановая, от которой, в общем, не принято отступать. Конечно, в критических случаях у них и принцы вырастают балбесами, но в огромном большинстве случаев сумма наклонностей передается из рода в род.

Например, у японцев система воспитания зиждется на том незыблемом правиле, что первые пять лет жизни человек — царь и бог, следующие десять лет — раб, потом пять лет — подмастерье, и в результате у них всегда получается безвредное существо, которое способно трудиться по восемнадцать часов в сутки и ни за что не поедет на красный свет. В свою очередь, Запад давно одержал «победу над трудом», по определению Герцена, то есть французский официант жив тем убеждением, что он лучший в мире официант, и ему в голову не придет денно и нощно изводить себя роковым вопросом: почему я не адмирал? Это как раз понятно, потому что француз прошел четырехсотлетнюю школу капиталистического производства и души у него, конечно, нет, но зато он дисциплинирован, деловит, невороват и точно знает, что можно, чего нельзя. Из этого, в частности, вытекает, что в ближайшие четыреста лет в России по-прежнему будет проще убить, чем договориться, и не приходится рассчитывать на убедительный урожай.

Стало быть, всё дело в общенациональной системе воспитания, которая в девяти случаях из десяти безотказно работает через передаточное звено.

Оттуда все и берется, что у нас этой системы нет. И, кажется, никогда не было, если судить, в частности, по тому, что те самые мальчики, которых в 1913 году матери аккуратно водили к обедне, в 1918 году походя отстреливали наш православный клир. Тысячу двести лет существует русский народ, тысячу сто из них он исповедует христианство, а общенациональной системы воспитания как не было, так и нет. Поэтому у нас из химиков получаются композиторы, девочки оставляют в родильных домах своих младенцев, матерная брань стала языковой нормой и взятки только сумасшедшие не берут.

Вообще мы, русские, народ аморальный. Не в том смысле аморальный, что у нас кругом одни воры и подлецы, и даже напротив, бессребреников у нас больше, чем пожарных, а в том смысле, что у нас нет корпуса общенациональной морали, неколебимого и неизменного, как расстояние до Луны. Мало того, что теперь в России каждая вторая домашняя склока выливается в поножовщину, у нас среди интеллигенции не считается зазорным стащить у товарища книгу, у финансистов зажать долг — в порядке вещей, и вообще нет человека важнее дворника, которого было бы не за что посадить.

Остается надежда на многие драгоценные качества русского человека, которые неистребимы в масштабах народа, например, то же бессребреничество, вдумчивость, романтизм. Но в том-то и беда, что у нас плохо работает передаточное звено. То есть нынешние родители сами еще до такой степени дети, так они легкомысленны, неразвиты, мало потрепаны жизнью, что воспитание детей им доверять нельзя. В особенности эта филиппика касается нашего юного поколения, частично растерявшего основные нравственные ориентиры, для которого невозможно то, что всегда было возможно, и позволительно то, что всегда считалось предосудительным и табу. Пот прошибает, как подумаешь, что за внуков и правнуков они нам воспитают, какие жлобы и кровопийцы будут заказывать музыку лет через двадцать, и выживет ли вообще наша государственность и страна.

Стало быть, нужно срочно менять передаточное звено. Например, хорошо было бы в законодательном порядке возложить ответственность за воспитание подрастающего поколения на наших дедушек и бабушек, которые не успели погрязнуть в буржуазных пороках, зачерстветь в теперешнем культурном вакууме, одуреть от телевизора и кино.

Главное, дело не безнадежно, если принять в расчет, что, по определению одного из отцов церкви, «человеческая душа по своей природе христианка» и никакие общественно-хозяйственные новации не способны это качество отменить. Все-таки человечное в человеке заложено так прочно, что оно любые гадости превозможет и переживет, включая Государственную Думу и учетную ставку на капитал.

О пословицах русского народа

Русский народ по своей природе не промышленный, не торговый, он прежде всего художник и большой выдумщик насчет каши из топора. Оттого редко встретишь чистого русака среди крупных капиталистов, профессиональных революционеров, перекупщиков, идеологов стирального порошка. Ничего обидного в этом нет, поскольку давно существует разделение труда еще и по национальному признаку: кто-то преимущественно торгует, кто-то часы делает, кто-то из кожи вон лезет, примериваясь к мировому господству, кто-то созидает невещественные миры.

Мы главным образом созидаем невещественные миры. То есть русский народ постоянно находится в художественном поиске, решает метафизические задачи, чем бы он на самом деле ни занимался, будь то государственное строительство, или футбол, или битва за урожай. (Это ли, действительно, не метафизика: футбола в стране нет, но министр по футболу есть. Как в Америке: есть киноакадемия, киногород, самая значительная премия за достижения в области кинематографии, а кино-то как раз и нет.)

Так вот мы главным образом созидали невещественные миры. Как-то: в эпоху великих реформ царя-Освободителя умы не столько занимал суд присяжных и всеобщая воинская повинность, сколько художественный вопрос: можно резать старушек исходя из высших гуманистических ценностей или нет? А то мы сто лет строили всемирную коммунистическую республику, не всегда имея что-нибудь на обед. Наконец, у нас даже воруют некоторым образом художественно, например, во вторник на Варшавке еще стояла финансовая пирамида, а в среду она растаяла в воздухе, как мираж.

Впрочем, непосредственно художественная работа у нас обыкновенно делается «на ять», Россия дала миру великую литературу, с которой, пожалуй, нейдет в сравнение никакая другая, явила утонченную музыкальную культуру, уникальную живопись и целых две школы актерского мастерства. Кроме того, мы изобрели радио и телевидение, открыли принцип реактивного движения и получили золото из свинца.

А вот в сфере материального производства мы сильно не преуспели и ничего не дали миру, кроме хитрого огнестрельного аппарата, который будет стрелять, даже если его кирпичом чистить, а то и не чистить его совсем. В остальном автомобили у нас не заводятся, телевизоры не показывают, земля не родит, туалетная бумага появилась одновременно с космическим кораблем. Отсюда следует, что кабы не наша разносторонняя культура, России было бы даже как-то беспочвенно, никчемно существовать.

А так мы имеем веские основания повеличаться перед миром, — дескать, вы хоть и просвещенные мореплаватели, зато у нас за плечами такая культура, какую еще надобно поискать.

Одни наши пословицы чего стоят — ведь это вместе целая литература, философская школа, конституция и кодекс чести на каждый день! Ведь что такое литература? — Источник благородного беспокойства, а наша пословица, какую ни возьми, хотя бы «Русского побей — часы сделает», способна так обострить комплекс неполноценности, что можно напрочь лишиться сна. Ведь что такое философская школа? — Решение бинома «я и прочее», а русская пословица, например, «Живучи на погосте, всех не оплачешь», способна обнять даже непересекающиеся миры. Ведь что такое кодекс чести на каждый день? — «Гусь свинье не товарищ», «Голый, что святой, беды не боится» и «Смерть смертью, а крышу крой». Нам, по-хорошему, даже конституция не нужна, потому что Основной закон государства Российского весь умещается в пословице «Пока солнышко взойдет, роса очи выест». И Уголовный кодекс нам не нужен, потому что пятьсот лет тому назад сказано: «Кто Богу не грешен, тот царю не виноват». То есть до такой степени русский народ — художник, что он противопоставил свои пословицы целой цивилизации, а также предвосхитил учение Карла Маркса через сказание о каше из топора.

По правде говоря, и у других, инословных народов встречаются пословицы-перлы, которые многое дают мироощущению и уму. У китайцев это, например, «Истинно мудр тот, кто здоровается первым». У арабов — «Спокойно сиди на пороге дома, и твоего врага пронесут мимо тебя». У англичан — «Праздный ум — мастерская дьявола», у французов — «Счастлив тот, кто имеет десять тысяч ливров годового дохода и никогда не видел короля».

Вот этого у нас нет. То есть в России верховную власть испокон веков обожали, всячески перед ней заискивали, и последний подмастерье знал многочисленную августейшую фамилию, как свою. Это, наверное, оттого что мы, русские, мало себя уважаем и не столько обеспокоены семейным бюджетом, сколько положением дел на Соломоновых островах. Поэтому всеобщее и полное счастье, надо думать, наступит у нас тогда, когда редкий человек скажет, кто теперь в Российской Федерации президент.

А покуда не наступят эти благословенные времена, по-прежнему будем существовать по пословице: «Наше такое житьё — вставши, да за вытьё».

О падении языка

Демократические свободы вообще и свобода слова в частности вредоносны по той причине, что они открывают широкие возможности для невежды и дурака. Когда культурный человек получает право высказаться перед соотечественниками о наболевшем, это одно, и тут нечего возразить. Когда же такое право принадлежит каждому словоохотливому шалопаю с незаконченным начальным образованием, то это уже социальное бедствие, пандемия, от которой спасенья нет.

Последствия беды тем более пугательны, что масштаб велик, поскольку шалопаи повсюду составляют очевидное большинство. Правда, на Западе им некогда глупостями заниматься, они с головой заняты в сфере производства и потребления, а у нас шалопаи так словоохотливы, как никто. Недаром в России за последнее десятилетие развелось столько прорицателей, психотерапевтов, показушников (это от английского «шоумен»), пишущих домохозяек, аналитиков и трибунов, сколько их не было никогда. Оно и понятно: в старые добрые времена от гнета цензуры страдал не только Александр Сергеевич Пушкин, но и религиозные фанатики, и порнографы, и радикалы, и черносотенная шпана. Правда, русский Бог всегда улаживал недоразумения таким образом, чтобы цензура цензурой, а у Пушкина не пропала ни одна его солнечная строка.

Следовательно, контроль за словоизвержением спасителен для культуры, как пенициллин для легочников, поскольку он держит в узде по преимуществу невежду и дурака. Ведь истинный художественный талант, великая мысль, высокое побуждение витают в таких тонких сферах, куда цензору хода нет. Ну что он может возразить Салтыкову-Щедрину по поводу его «мальчика в штанах» и «мальчика без штанов»? Да ничего, а между тем этот пассаж революционнее «Манифеста коммунистической партии» и страшнее статистики катастроф. И вот что особенно обидно: сколько судеб пошло насмарку, сколько жизней безвременно пресеклось того ради, чтобы любой болван мог обнародовать умопомрачительную программу насчет присоединения Японии к острову Шикотан.

Другое дело, что с историей не поспоришь, процесс общественного развития — это такая же стихия, как землетрясение, с которым нельзя договориться и по-хорошему разойтись. Если объективные обстоятельства сложились таким образом, что на смену диктатуре аппаратчика и рамоли (это старичок, впавший в детство) обязательно должна явиться диктатура вора и торгаша, то бунтуй не бунтуй, а результата не миновать. То есть в результате непременно восторжествуют футбол, песенки, потворствующие половому созреванию, писатель-сатирик, Верка Сердючка и язык подворотни, который рвется на свободу со времен Стеньки и Пугача.

Единственно с чем невозможно смириться, так это с падением языка. И монетизацию льгот можно стерпеть, и министров-капиталистов, но русский язык в его классической чистоте — это наша последняя фамильная драгоценность, так как все прочие мы растранжирили сдуру и впопыхах. Даже так: если у нас нынче и есть чем повеличаться перед человечеством, по нашей национальной привычке, так только прекрасным языком, едва ли не самым богатым в мире, — он и музыка, и тонкий инструмент познания, и сам по себе искусство, и совершенное средство общения по душам. Да в том-то и беда, что, говоря по-русски, мы и не подозреваем о том, что пользуемся сокровищем, как красавица не подозревает о том, что она красавица, если прозябает в безвестности и глуши.

Спору нет, романогерманцы тоже выработали убедительные языки, но, например, у англичан собака — «это», а не «она», и у французов говорят «маленькая собака», а не так, как у нас — щенок. И утешительной функции у этих языков нет, имея в виду наш утешительный матерок, и оборонительной тоже нет, тогда как в России можно избежать тяжелых телесных повреждений, если кому-то сказать «браток». Словом, восьмое чудо света, а не язык.

И вот на нашу исстрадавшуюся страну, точно кирпич на голову, свалилась свобода слова, язык подворотни дождался-таки своего часа и, кажется, правит бал. Во всяком случае, газетчики уже не владеют сложноподчиненным предложением, точка с запятой вышла из обращения наравне с дирхемом Сасанидов, матерная брань приобрела гражданские права, показушники с телевидения делают немыслимые ударения в самых простых словах. Тяжелее всего, что эту публику некому научить, поскольку серьезных книг они не читают, а так хотелось бы подсказать: «озвучить» — термин узкокинематографический; если говорят «о деньгах», то делают ударение на первом слоге; слов «г…» и «ж…» при дамах не говорят.

Самое интересное, что это не в первый раз. То есть не в первый раз наш «великий и могучий» переживает тяжелые времена. Еще задолго до свободы слова, при Иване IV Грозном, существительное «б…» было даже литературным и употреблялось на удивление широко. Херасков убивался на тот предмет, что Россия гибнет на глазах под натиском заимствований из немецкого языка. Гоголь измывался над лавочниками, питавшими слабость к вывескам по-французски, над предшественниками нынешних купчиков, которые сна лишатся, если не обзовут свое заведение как-нибудь на заморский лад. Когда большевики ввели новую орфографию, Блок отказался писать стихи.

И ничего: покуда и поэзия, кажется, жива, и проза, и сам язык. Все-таки мы, русаки, чего только не пережили: монголов, тиранов, коллективизацию, две антиалкогольные кампании — Бог даст, и эту гангрену переживем.

О пользе чтения

С некоторых пор у нас писатели не в чести?. Одно время их уважали, потом боялись, а нынешние хозяева жизни не то чтобы писателей презирают, а скорее относятся к ним до обидного снисходительно, как к неопасным шалопаям вроде филателистов или толкователей вещих снов. В чем тут дело, так сразу не разберешь: то ли публика резко поглупела, то ли изящная словесность сдала и, может быть, даже находится при последнем издыхании, однако же действительность такова, что в России теперь писатели не в чести.

Между тем художественная литература насущна, как кислород. Это, конечно, не доля в «Бритиш петролеум», но если, не приведи господи, очередное поколение русских людей в полном составе сопьется с круга, все же литература донесет до потомства понятие о возвышенном, без которого человек — не то чтобы, не полностью человек. Второе: квалифицированный писатель вряд ли умнее квалифицированного читателя, но он видит насквозь и умеет формулировать, то есть он знает, как вылущить истину и выставить ее во всей шокирующей наготе; стало быть, кто умеет формулировать, тот крайне опасен для проходимцев и дураков. Третье: если вы сидите дома за книгой, то сосулька не свалится вам на голову, телевизор не взорвется, вас не застрелят по нечаянности в ходе бандитской разборки и не собьет пьяный мотоциклист. Одним словом, нужно внимать художественному слову, тогда, по крайней мере, вас не так просто будет загипнотизировать и надуть.

Вот, скажем, сейчас на глазах разворачивается общенациональная драма в связи с переводом, казалось бы, невещественных возможностей в плоскость, казалось бы, вещественного рубля. По российскому обыкновению, понять ничего нельзя. Вроде бы чего лучше: и государству расчетливее, и бабушке удобней, чтобы заместо льготы на телефонную связь с Гренландией можно было приобрести дополнительный батон докторской колбасы. Однако же в результате народ кровно обижен на правительство, правительство — на народ.

Одно дело, что наш человек прочно знает: у нас правительства в принципе благотворительностью не занимаются, так что в каждой реформе ищи подвох. Это наша родовая память нам подсказывает: если Борис Годунов ради упорядочения землепользования устроил нам Юрьев день, если прогрессивный соляной налог, введенный Алексеем I Тишайшим, вылился в страшный голод, если в 1861 году наших пращуров освободили от крепостной зависимости без земли, то от монетизации льгот точно добра не жди.

Другое дело, что власть в России всегда исполняла свои функции абы как. Именно как дворники свои функции исполняют, медицина, крестьянство, но только еще хуже, потому что отечественная государственность умеет существовать, если рабочему человеку сравнительно ничего не платить или не платить решительно ничего.

В том-то вся и штука, что наши власти предержащие всегда озорничали в надежде на долготерпение народа, в сладкой уверенности, что он безответный, двужильный и безропотно снесет самый дерзкий эксперимент. То есть верхи мало того что не уважали так называемые низы, они их не боялись, — вот в чем наша всемирно-историческая беда. Если бы король-солнце запретил во Франции носить бороды, Великая революция свершилась бы значительно раньше; и одним Кромвелем дело не обошлось бы, если бы англичанам устроили химизацию всей страны. А у нас то Юрьев день, то бороды режут, то ни с того ни с сего введут новое правописание — и ничего, относительно тишина.

С монетизацией льгот дело, правда, не обошлось. Оно и понятно: всему есть предел, даже долготерпению народному, и слишком грех перед Богом обидеть наших стариков и старух, которые целую жизнь отработали на кабинетную идею, отъедались два раза в году, на большие праздники, и только при немцах узнали, что это за диковинка — шоколад. Но правительство обиделось на взбунтовавшееся старичье, и это тоже понятно, потому что в нем заседают люди сравнительно молодые, а молодежь нынче стоит на том же, на чем, собственно, и наши старики стояли: кто не работает, тот не ест.

Вот где собака зарыта: все мы в чем-то девочки и мальчики до гробовой доски, а в чем-то старики и старухи с младых ногтей. Из-за этого возрастного сбоя, сильно влияющего на психику, мы, бывает, вульгарно расчетливы там, где нужно быть милосердными, и наивны тогда, когда нормальные люди опираются на расчет. У нас никому не придет в голову канканировать на Красной площади по поводу принятия очередной неработающей конституции, поскольку мы, в отличие от французов, народ мрачный, вообще серьезный, но ничего не стоит единодушно избрать в Думу забубенного уголовника, который только что не ест на завтрак грудных детей. Иначе говоря, это как раз наши старики и старухи по широте душевной выбрали себе монетизацию льгот, как в свое время накачали себе на шею малограмотного осетина, который так пошерстил страну, что понятие «порядочный человек» нынче без малого атавизм.

Одним словом, нужно читать книги, тогда, по крайней мере, нас не так просто будет загипнотизировать и надуть. Понятно, что «Евгений Онегин» — это длинно и скучно, но хотя бы можно раскрыть на досуге сборник русских пословиц, которые вообще способствуют деятельности разума и души. Положим, откроешь его на 22-й странице, а там: «Какие сани, такие и сами», или: «Виноват волк, что корову съел, виновата и корова, что в лес забрела».

Уроки родной истории

С частной точки зрения история — это вот что: одни люди приходят невесть откуда, другие уходят невесть куда. Но если взять объективнее, то окажется, что история есть путь человечества от стаи до совершенной личности, заключающей в себе цель, средство плюс потомственную мораль. Происходит это превращение через длинную-предлинную череду безобразий, которые цепляются друг за друга и после дают более или менее положительный результат. Скажем, английские колонисты последовательно вырезают индейцев, а потом из этого получается телефон.

Впрочем, не исключено, что исторический процесс не имеет цели, как свободное электричество, а просто люди приходят невесть откуда, оставляют по себе некую сумму количественных перемен, а потом уходят невесть куда. Такая догадка потому кажется соблазнительной, что покуда особых достижений-то на пути от стаи до совершенной личности не видать. Разве что род людской еще не вышел из стадии юности и с нас настоящего спроса нет… Ведь недаром становление человечества подозрительно похоже на становление человека, который неизбежно проходит через золотой век детства, дикое отрочество, а также романо-германство юности, придурковатой, ожесточенной, неосновательной и в то же время прекрасной, как Парфенон.

Казалось бы, странно: два с половиной миллиона лет существует человек, а всё у него юность, с которой настоящего спроса нет. Дело, однако, в том, что мы имеем глухое понятие о времени, в частности, мы неспособны постигнуть вечность и даже протяженность часа у нас зависит от рода занятий и состояния поджелудочной железы. Два с половиной миллиона лет — это, конечно, срок, но критический ли, особенно если принять в расчет, что ты сам родился на другой год после окончания Великой Отечественной войны, которая представляется нынешнему юношеству такой же седой древностью, как война Алой и Белой роз; что твоя матушка еще застала в живых старшую дочь Александра Сергеевича Пушкина, а твой крестный отец младенцем оглох на левое ухо от пушечного выстрела, который послужил сигналом к восстанию 25-го октября; что ты был современником вдовы Саввы Морозова, владевшей во время оно дворцом на Спиридоньевке, целовал женскую руку, которая стирала смертную рубашку Антона Павловича Чехова, и в детстве носил тюбетейку, дошедшую до нас из той давней эпохи, когда на Московское государство ежегодно совершали набеги дикие крымчаки; и, может быть, мы только потому такие злые олухи, что двадцать веков христианства — это сравнительно ничего.

Следовательно, крестовые походы случились, можно сказать, вчера, ну позавчера, и малоудивительно, что человек покуда не достиг завораживающих успехов на путях эволюции от стаи до совершенной личности, что он еще во многом жулик и обормот. Но вот крокодил: ведь он куда старше человека, на многие миллионы лет старше, а он по-прежнему не больше, чем крокодил; человек же начинал с таких идиотских шалостей, как покорение Индии, а в наше время он смирно таращится в телевизор и его географические притязания не идут дальше шести соток под лачужку, картофельную грядку и клумбу для георгин.

То есть кое-какие промежуточные достижения эволюции налицо и, следовательно, у истории есть цель, и цель эта есть именно хомо сапиенс, сиречь человек разумный до такой степени, что он всем желает спокойствия и добра. В свою очередь, наличие цели обличает причастность к историческому процессу некой изначальной, всевышней силы, которая в просторечии именуется словом «Бог», иначе изобретение атомной бомбы как всеотрицания закономерно привело бы к исчезновению жизни на Земле, а оно вылилось в отрицание отрицания, из-за того что глупости и безобразия почему-то всегда дают в сумме положительный результат. Однако Бог тут не более чем причастен, поскольку слагаемые движения человечества к высшей цели суть все-таки не изобретение Гуттенберга, и не симфонии Моцарта, и не русские сезоны в Париже, но яркие образчики поврежденной психики и ограниченного ума.

Оттого-то, разбираясь в родной истории, хочется в каждый горшок плюнуть, потому что, куда ни ткнись, повсюду злодейство, горе, бесчинства, человеконенавистничество, дурость, воинствующий эгоизм, которые, впрочем, всегда слагаются в более или менее положительный результат.

Когда древнее человеческое сообщество потребовало какой-то организации, его возглавила наша праматерь-женщина, причем она держалась на этом посту так долго, что вся история русского народа — сравнительно летний сон. Это немудрено: тогдашний человек не связывал соитие с деторождением и, разумеется, существо, способное магическим образом производить на свет мальчиков-девочек, представлялось божественно-аномальным, сверхъестественным и, соответственно, имеющим все преимущественные права. В ту пору, как уверяют археологи, войны были исключительно редки и считались выпадением из нормального бытия.

Трудно сказать, как развивалась бы история человечества, останься женщина во веки веков у кормила власти и оттесни она мужчину прочно на задний план. Может быть, женственный мир вышел бы не таким озлобленным, как мужской, но также не исключено, что всё было бы так, как было, и людьми руководили бы те же властолюбие, сребролюбие, ненависть и любовь. Видимо, всё было бы так, как было, ибо первая же женщина, оставившая след в анналах родной истории, княгиня Ольга, из узкополитических интересов крестилась в Христову веру, походя обольстила византийского императора, воспитала богоотступника, впоследствии сажавшего на кол целые города, в отмщение за убийство алчного своего мужа сожгла столицу соседнего царства и живьем закопала в землю его послов. Любопытно, что княгиня Ольга все же была первой христианкой на Руси, которой, по учению, полагалось любить врагов. Возможно, в ту эпоху крещение в греческую веру мало к чему обязывало, однако же внук княгини, Владимир I Святой, настолько буквально принял закон Христа, что наотрез отказывался казнить бандитов с больших дорог. Наконец, как быть с природной женской жалостливостью, кротостью, миролюбием, вообще склонностью ко всяческому добру…

По примеру княгини Ольги русские государыни и впредь отличались тем неприятным двуличием, которое не в чести даже у деспотов из мужчин. Императрица Анна I, правда, была прямолинейна, как пожарный, но истая христианка царевна Софья Алексеевна интриговала и зверствовала по византийскому образцу. Императрица Елизавета отменила смертную казнь, однако из ревности усекла язык девице Лопухиной, не любила войны, но в ее царствование русские впервые взяли Берлин и сделали губернским городом столицу Восточной Пруссии — Кенигсберг. Екатерина II, фигурально выражаясь, строила глазки французским энциклопедистам и тем не менее засадила в Илимский острог бедного Радищева за книгу путевых впечатлений, — по европейским меркам, безобидную даже для начинающего ума. Больше у нас женщин во власти не было, если не считать графини Паниной, бывшей министром общественного призрения во Временном правительстве, и малокультурного министра культуры Фурцевой, которая пила горькую и до одури парилась в отдельных номерах Сандуновских бань.

Из всего этого логически вытекает, что власть в России отравляюще действует на человека независимо от его половой принадлежности, и нет никакой гарантии, что окажись завтра на верхней кремлевской ступени молодая, очаровательная, интеллигентная женщина с самыми положительными наклонностями, она первым делом не упечет свекровь в мордовские лагеря.

Есть исторические репутации, которые не могут не раздражать.

Князь Святослав Игоревич, тот самый богоотступник, которого воспитала княгиня Ольга, всю свою жизнь только и делал, что воевал. Пятилетним мальчиком он участвовал в сражении с древлянами и тридцатилетним мужем был зарезан на днепровском острове Хортица печенегами, которые потом сделали из его черепа фиал для питья бузы [2]. Этот князь прославился тем, что разорил Хазарское ханство, совершил несколько интервенций против Византийской империи, вырезал пол-Болгарии и всегда загодя объявлял супостатам: «Иду на вы». Ему также принадлежит максима «Мертвые срама не имут», в которой понятие о чести почему-то противопоставляется благу личного бытия.

Так вот в нашем историческом сознании этот подвижник военного дела предстает былинным героем, благородным рыцарем эпохи раннего средневековья, прославившим русское оружие среди соседей и на века. Между тем это был обыкновенный восточноевропейский конкистадор, искатель крови и приключений, которого не так занимала безопасность родной земли; во всяком случае, наш летописец Нестор отмечает большое возмущение в Киеве, возникшее в связи с тем, что князь Святослав Игоревич ушел воевать в Болгарию, обнажил границы Русского государства и в результате к столице подступили дикие степняки.

Есть люди, у которых головной мозг как-то так превратно сориентирован в черепной коробке, что им претит обыкновенный способ существования, основанный на созерцательном отношении к жизни и каком-нибудь невредном занятии вроде гончарного ремесла. Из таких мятущихся натур выходят великие завоеватели, уголовные преступники, путешественники, многоженцы, революционеры — словом, разный негодный люд. И вот что возмутительно: нет такого человека, который не знал бы про Ваньку-Каина и Наполеона, но только кое-кто из узких специалистов слышал об Александре Васильевиче Поливанове, открывшем принцип передачи мысли на расстоянии помимо печатного станка, радиоволн и электрических проводов; правда, всемирно-историческая ценность этого открытия сильно снизилась в связи с тем, что давно уже не замечается такой мысли, которую остро необходимо было бы передать [3].

Разумеется, жестокие проделки князя Святослава Игоревича — это не его преступление, а преступление его века, как говорил английский мыслитель Фрэнсис Бэкон, осужденный за мздоимство четыреста лет с лишним тому назад. Просто в ту пору человек был еще настолько примитивен, что драться и зверствовать для него было так же естественно, как в наше время делать деньги и прозябать. Тем важнее будет принять в расчет: история — это разве что в-третьих свод побед и поражений, а во-первых — запечатленный ход развития человека как высшего существа. Причем складывается она из повседневных дел, частных озарений, мелких забот, печалей, интересов и смешных радостей, которые со временем преобразуются в мощный вектор, так что нет никаких гарантий, что из карточного проигрыша в конце концов не выйдет государственный переворот. Плюс, конечно, редкие прорывы человеческого духа, понимаемого как соответствие всевышнему замыслу, и гения, понимаемого как аномальная во времени организация человеческого ума.

Поэтому мотаем себе на ус: жить нужно аккуратно, постоянно соображаясь с тем, как бы из твоего карточного проигрыша, или пристрастия к йоге, или опоздания на службу не вышел государственный переворот.

Владимир I Святой, он же Красно Солнышко, — фигура чрезвычайно сложная, противоречивая, неудобопонятная, то есть совершенный русак, даром что он приходился правнуком природному викингу Рюрику Скьелдунгу, который до воцарения на Руси был сувереном Рустрингена во Фрисландии, грабливал побережье Англии и северные германские города. Князь Владимир, хладнокровный убийца, интриган, пьяница и большой безобразник по женской части, вместе с тем реформировал языческий культ, обустроил Киев, учредил пограничную службу, отогнал печенегов и, наконец, решил выйти на европейскую арену, женившись на константинопольской принцессе Анне, о которой он, впрочем, ничего хорошего не слыхал. Того ради князь обложил византийский город Корсунь, нынешнюю южную окраину Севастополя, и соглашался снять осаду только на том условии, что Анна станет его женой. Сошлись с Константинополем на компромиссе: принцесса принимает предложение руки и сердца, если русский князь в свою очередь примет Христову веру по восточному образцу. Владимир охотно крестился, крестил дружину и мало-помалу всю подвластную ему Русь.

Таким образом мы обрели религию, которая до самых Петровских преобразований составляла культурный багаж нации и у нас заменяла всё: науку, политику, искусства, народный театр в особенности, и только наша литература с самого начала встала особняком. Замечательно, что новая вера быстро и безболезненно прижилась в русском народе, несмотря на то что была резко-революционна и предполагала в умах и душах очень трудный переворот. Действительно: еще вчера кровная месть была непреложным законом рода, а нынче полагалось любить злопыхателя и врага.

Такая приживчивость, с одной стороны, объясняется всеобъемлюще-разумным характером христианства, из которого вытекает нравственный абсолют; но с другой стороны, православие нашло на Руси предельно благодатный человеческий материал, поскольку вообще мало кто так слепо и беззаветно предается всякой возвышенной императивности, как русак. Положим, немец тоже способен обольститься до самозабвения какой-нибудь идеей, включая тупые и вздорные, вроде национал-социализма, но в том-то вся и штука, что русский человек единственно в том случае подпадает под обаяние аксиомы, если за ней стоит ослепительно возвышенный идеал.

Это, вероятно, от бедности; народы, чтущие собственность и с головой занятые в материальном производстве, исповедуют удобного, необременительного бога и веруют как-то гигиенично, в меру приличия, но для бедняков вроде нас, тибетцев, индусов стоического толка, суфистов и любических иудеев религия — это всё. Дело естественное: для бедняков почти не существует зацепок во внешней, посюсторонней жизни, и поэтому они сосредоточены на мечте. Недаром мы в начале XX века, воленс-ноленс расплевавшись с Христом, которому поклонялись тысячу лет, с восторгом приняли коммунистическую религию, тоже обязывавшую отстрадать свое в этой жизни ради обещанного Царствия Божия на земле; правда, у новой веры было то заманчивое преимущество, что она исключала самую загадочную субипостась Бога — отсроченное торжество справедливости над пороком, и представитель эксплуататорских классов безо всяких проволочек, у ближайшего отхожего места получал воздаяние за свои неправедные дела. Также недаром нынешнее юношество представляет собой источник неслыханных бедствий и катастроф, поскольку у него обе религии отобрали, поскольку молодой человек развивается точно в безвоздушном пространстве, как гомункул в банке, а между тем Россия без религии не стоит.

Русский человек может продуктивно существовать, если только он идеалист по химическому составу крови и его не так волнует провалившаяся крыша, как именно Царствие Божие на земле. Вот ведь Владимир I Святой: человек только-только принял Христову веру, но так органично проникся ее законом, что уже не в состоянии казнить разбойника за разбой. Или у нас такой воздух, что гуманистическое учение немедленно становится материальной силой и руководит нами непосредственно, как инстинкт.

Однако и то правда, что Владимир I Святой был один такой чудак во всю историю Российской государственности, недаром он и святой, преемники же его легко казнили правых и виноватых, неизменно манкируя заповедью «Прощайте врагам вашим…» и прочими, взывающими к милости и человеколюбию, словно от Христа ничего не осталось, кроме формулы: «Не мир я принес, но меч».

Начиная с непосредственного преемника — князя Ярополка I Окаянного, погубившего своих братьев Бориса и Глеба, все без исключения вожди нашей нации совершили за свою жизнь такую пропасть недоброкачественных поступков и прямых преступлений, что невольно приходишь к выводу: отправление высшей власти отрицает обыкновенную порядочность и мораль. Если даже наш государь как личность особых нареканий не вызывает, то он всегда мерзавец как государь. Взять хотя бы князя Ивана I Калиту: вроде бы человек он был хороший, нищелюбивый, с демократическими наклонностями, а в 1327 году, по приказу ордынского хана Узбека, ходил походом на Тверь подавлять тамошнее восстание против монгольских оккупантов, сжег город, до нитки разграбил княжество и угнал в китайское рабство с тысячу тверичан. Или вот государь Александр II Освободитель: тоже был хороший человек, поэт Жуковский его воспитывал, но зачем он перевешал младшее поколение народовольцев, в сущности, людей психически несостоятельных, которых нужно было изолировать и лечить…

Это большая тайна, отчего властелин — всегда уголовный преступник, хотя бы и вынужденный обстоятельствами, в то время как обыкновенный человек на деле исповедует правила «не укради» и «не убий». Может быть, штука в том, что вообще государственность постольку зла, преступна, несообразна с человеческим естеством, поскольку ее источник — зло, преступление, психическая аномалия, то есть природная неспособность следовать обыкновенным христианским правилам, как болезнь. В таком случае общество и государство существуют главным образом потому, что на сто человек народонаселения приходится один выродок, который физиологически не может исполнять заповедей «не укради» и «не убий», который ничего не боится, потому что ему бояться нечем, и которого мерами кротости не проймешь. Следовательно, государство вынуждено безумными средствами оперировать против безумцев, и это такая же непреодолимая стихия, как неизбежность смерти и снегопад.

Иными средствами власти предержащие не владеют по природе, и, как это ни обидно, на орехи достается также девяносто девяти бедолагам, которые составляют психически здоровое большинство. То государство, до невменяемости отравленное злом, засудит его за саркастическое стихотворение, то пошлет убивать себе подобных ни за понюх табаку, то обесчестит дурацкими внешнеполитическими предприятиями, то низведет до положения босяка. Но тут уж ничего не поделаешь: коли ты родился в качестве избранника Божия, то терпи.

Разумеется, это случайность [4], что из шести миллиардов микроскопических претендентов на жизнь именно тебе выпал бесценный дар личного бытия. Тем более трепетно к нему следует относиться, ибо ты за шесть миллиардов несбывшихся людей обоего пола наслаждаешься течением мысли, оттенком чувства, закатами, осенней тоской, фантазиями Антона Павловича Чехова и прочими слагаемыми земного существования, которые всегда в твоем распоряжении, как зрение или слух. Отсюда самоубийство есть не просто грех, но абсурд и величайшее преступление перед природой; отсюда же острая необходимость так организовать свое временное пребывание на земле, чтобы как можно дольше и как можно полнее наслаждаться бесценным даром личного бытия.

В этом смысле все русские князья, за редкими исключениями, были подлецы, недоумки и сами себе враги. Со времен Ярослава I Кесаря они если и строили национальную государственность, то как семейное дело вроде своего магазина или пошивочной мастерской, — а в основном резали друг друга, грабили, подсиживали, надували, предавали, даром что все были кровные родственники, и с такой же легкостью рисковали головой ради пустых вещей, с какой нынешний дебил из уголовников (например, за чемодан радужных бумажек с цифирью) готов полжизни сидеть в тюрьме.

Что, впрочем, отчасти извинительно для средневекового человека, поскольку время было такое: род людской еще не выстроил настоящую иерархию ценностей и не накопил достаточного знания о себе. Слава богу, нынешние князья, прямые потомки тех самых недоумков и подлецов, делом занимаются: детей рожают, картины пишут, администрируют — и стало быть, опять же, прогресс человечности налицо.

Русские, наверное, самый смирный народ в Европе, и тем не менее они фордыбачили в седой древности, задолго до Нестора-летописца и до того, как викинг Рюрик Скьелдунг был выписан славянами из Фрисландии вместе с его дружиной, которая сама себя называла «Русь» [5].

Первая русская революция приходится на 862 год нашей эры, когда новгородцы изгнали из своей земли варягов шведского корня и бразды правления взял в свои руки полумифический Гостомысл. Ничего хорошего из этого не вышло, и вскорости пришлось звать варягов датского корня, чтобы пресечь междоусобицы и разбой.

Такова, к сожалению, судьба всех наших революций, включая последнюю, то есть Великую Октябрьскую, которая была действительно великой, но по астрономическому счету произошла все-таки в ноябре. Победоносной ее тоже не назовешь, а скорее это было отложенное поражение, так как большевизм предполагает совершенного работника, воспитанного совершенными формами общественного и государственного бытия, но такая метаморфоза может случиться только наоборот; именно деревенский мужик не оставит воровства как народного промысла, если заменить ему родовой надел общественной собственностью на землю и средства производства, которые и осмыслить-то невозможно, но он будет трудиться до седьмого пота, если он просто-напросто собственник, развитой гражданин и печальник о благе своей семьи. Когда Ленин был еще юношей, писатель Александр Иванович Эртель вопрошал в письме к другу: «Не думаешь ли ты, что социализм может быть только в таком народе, где дороги обсажены вишнями и вишни бывают целы?»

Иное дело буржуазные революции, которые, конечно, фальшивят, уповая на свободу, равенство и братство, но все же ставят перед собой чисто деловые, реальные и сравнительно кроткие цели, как-то: гегемония пошлости в качестве инструмента обогащения или просто возможность беспрепятственно наживаться на трудягах, невеждах и дураках. В России, впрочем, такие революции что-то не задаются: Февральская только и привела, что к атрофии государственной власти, Декабрьская 1825 года вообще была следствием оскорбленного патриотического чувства, и накануне вожди сенатской демонстрации никак не могли решить, что же важнее для будущего России — вырезать ли Романовых до последнего человека или обучить начальной грамоте русского мужика. Между тем сколько народу полегло в Петербурге и под Киевом, сколько судеб было искалечено, какие явлены были чудеса самопожертвования и феномены сердца только по той причине, что в высшем русском обществе завелось несколько десятков беспокойных идеалистов, которые задолго до рождения Льва Толстого уже жили и мыслили исходя из его «Не могу молчать». Но так уж устроено наше общество, что в нем всегда найдется несколько десятков нервных гуманистов, которым легче пойти на каторгу, нежели мириться с объективной реальностью, данной в повальном воровстве, расстройстве государственного аппарата, униженном положении труженика, мздоимстве чиновников, притеснении высокого вкуса, бедности народной и административных безобразиях на местах.

Толку от их геройства никогда не было и не будет; в том-то и весь ужас положения, что всё зря — и пятеро повешенных, и рудники, и самоубийства через покушения на царя, и три миллиона погибших в гражданскую войну, и диссидентура, и московские бои 5-го октября. Разве что революционно-демократическое движение в России привело к результату, не имеющему никакого отношения к революционно-демократическому движению, — именно в памяти народной навсегда останутся одиннадцать русских женщин, которые ради своих баламутов пошли в Сибирь. С тех пор мы наших подруг иначе и не называем, как декабристками, потому что жизнь русской женщины — положительно декабризм.

Многое указывает на то, что в домонгольскую эпоху Россия развивалась по общеевропейскому образцу. Наши государи женились на принцессах из англосаксонских и романо-германских стран, взаимно отдавая своих дочек за латинствующих королей, литература объявилась тут и там, законотворчество процветало, бароны и удельные князья синхронно отбивались от рук, дипломатические миссии сновали туда-сюда. И вдруг Россия словно пропала, точно она канула в азиатской бездне, и как геополитический феномен была открыта триста лет спустя странствующим рыцарем Поппелем, который — вроде Христофора Колумба, искавшего Индию, а нашедшего Америку, — обнаружил Россию, тогда как искал Грааль. Что же случилось с нашим драгоценным отечеством, почему оно выбыло из семьи европейских народов — это больной вопрос.

То есть вопроса-то особенного нет, потому что ответ на него ясен как божий день: с запада нас обложили поляки с литвой и шведы с немцами, напрочь отрезав от источника греко-римского просвещения, а с востока нагрянули несметные монгольские орды, и Россия как суверенное европейское государство перестала существовать. До конца XV столетия наше отечество прозябало в качестве северо-восточной окраины улуса Джучи, входившего в свою очередь в состав великой китайской империи во главе с кааном из монгольской династии Минь.

Любопытно, что китайцы тоже существовали в отдаленности от Афин и пережили иго диких степняков, которые даже национальной письменности не имели, но тем не менее продолжали налаживать свою цивилизацию, настолько богатую и утонченную, что диву даешься на китайского мужика. И ничего-то они не переняли у монголов, — напротив, монголы у них переняли всё. Мы же позаимствовали у оккупантов слово «деньги», организацию армии, одежду, таможенную и почтовую службы, систему налогообложения и еще много чего, в то время как монголы у нас не позаимствовали ничего. Главное, наши вожди взяли на вооружение у завоевателей чисто азиатское презрение к личности, человеку, прониклись прямо скотоводческим отношением к простому труженику как даннику и рабу. Правда, Китай после монголов законсервировался в своем средневековье, а мы возродились в качестве грозной империи, которая нависла над европейским благополучием и висит…

Видимо, многое в нашей народной судьбе объясняется именно этой приниженной переимчивостью, тоже имеющей простую причину: мы не успели нажить своей национальной традиции, зажатые между враждебным Западом и чуждым Востоком, и это по-своему даже чудо, что мы христиане, а не дзэн-буддисты с уклоном в коллективизм. Сначала русак занял у монголов «премудрого незнанья иноземцев» смешанного с азиатским чванством, так что немцев, известных христопродавцев и еретиков, селили на Москве отдельно, за неперелазным забором, как зачумленных; потом русак из культурных двести лет говорил и писал исключительно по-французски, точно у него отродясь не было природного языка; затем русак из романтиков попытался привить на русской почве немецкое учение о диктатуре пролетариата, которое точно так же соображается с этой почвой, как банановое дерево с тверским суглинком; наконец, в наши дни нельзя прочитать газеты, чтобы не прийти к такому логическому заключению: газеты сочиняют субъекты, которые родились в Талды-Кургане, провели детство в трущобах Манчестера, учились у зулусов, молодость мыкали под мостом Александра III, в зрелые годы обратились в язычество, а в настоящее время сидят в тюрьме. И ладно если бы мы что-нибудь дельное перенимали у соседей на западе и востоке, например, презумпцию невиновности, а то всё разные пакости мотаем себе на ус.

Вследствие нашего отчасти вынужденного, а отчасти беспардонного обезьянства в России сложился тот размытый тип человека, общества, государства, которому трудно симпатизировать и который нельзя понять, во всяком случае, за своих нас Европа не признает. Главным образом, ее смущает наша неевропейская бедность при сказочном богатстве самой земли, монгольские ухватки во внутренней и внешней политике, запущенность городов и весей, склонность к витанию в облаках.

А мы и вправду не европейцы, потому что в нашем понимании европейство — это прежде всего культ изящного знания и порядок, а его выдумали административно-ссыльные в Вятскую губернию, которые, впрочем, сморкались посредством большого пальца и всю жизнь проходили в яловых сапогах; потому что на самом деле европейство — это гигиена и материализм плюс та пошлость, она же простота, которая у нас считается хуже всякого воровства. Понятное дело, что, вернувшись в европейскую семью при Петре I в качестве бедных родственников, мы пришлись резко не ко двору, хотя бы только по той причине, что сморкались посредством большого пальца и то и дело норовили построить царствие Божие на земле. И действительно, мы до такой степени из-за своей переимчивости самобытны, что воленс-ноленс приходишь к выводу: русские не национальность, а раса, Россия не государство, а континент.

Что безусловно природное, наше, так это пьянство. Еще Владимир I Святой отказался принять ислам на том основании, что мусульманам выпивать нельзя; задолго до Куликовской битвы русские войска были наголову разгромлены (как нарочно на реке Пьяне) татарским ханом Лапшой, потому что накануне перепились и не озаботились выставить караул; царь Иван III наказывал своему посольству в Польшу «пить бережно», чтобы не причинить вреда его государеву реноме.

У нашей склонности к алкоголю множество причин основательных и пустых, но в частности русский человек пьянствует оттого, что европейского самочувствия в нем — как в Паскале и Кромвеле вместе взятых, а существует он — как последний оборванец и сукин сын.

В конце восьмидесятых годов XIV столетия великий эмир Тимур Хромой, преследуя орду хана Тохтамыша, случайно вторгся в пределы России, взял городок Елец и двинулся было дальше, но вдруг повернул назад. Эта ретирада была настолько неожиданной и вместе с тем необъяснимой, что спасение отечества от очередного разорения приписали Владимирской Божьей Матери, которую возили в Коломну благословлять московские полки, уже собравшиеся в поход.

В действительности же дело было так: перешел Тимур русскую границу, увидел, какая тут кругом бедность и запустение, понял, что взять с наших лапотников нечего, и повернул назад. Давно минули те романтические времена, когда скотоводы, жившие в войлочных юртах, имели в виду покорить землю «до последнего моря», построить вселенскую империю, подчинить народы мира законам Великой Ясы, и эмир Тимур ничего не имел в виду, кроме банального грабежа; он и начинал-то как обыкновенный разбойник с большой дороги, обиравший путников и купцов.

С тех пор у нас так и повелось: чуть что нам покажется приятно-непостижимым, удавшимся вопреки логике, мы сваливаем удачу на предопределение свыше и разные чудеса. Вот наказали мы немцев в Великую Отечественную войну, даром что в первые три недели они выбили весь личный состав Красной армии, — и сразу в ход пошли такие трансценденции, как «морально-политическое единство советских людей», «решающая роль коммунистической партии», «военный гений» отца народов, который, кстати заметить, тоже начинал как разбойник с большой дороги; а на самом деле мы победили просто-напросто потому, что не посчитались положить десять русачков за одного немца, потому что мы ихней гигиены не признаем.

Если дипломатия — это искусство возможного, а война — продолжение дипломатии иными средствами, то, спрашивается, зачем князь Дмитрий Иванович Донской ввязался в вооруженную борьбу с Золотой Ордой и разгромил на Куликовом поле темника Мамая, который не слишком агрессивно был настроен против Руси? Ведь и двух лет не прошло, как ордынский хан Тохтамыш в отместку за куликовское поражение разорил Москву, несмотря на каменные стены, артиллерию, значительный гарнизон, и мы еще сто лет платили татарам дань… Да на берегах Непрядвы мы потеряли около сорока тысяч человек, да в Москве ордынцы вырезали до восьмидесяти тысяч человек, да материального урона мы понесли несчетно, — а всё потому что наш донской герой не понимал сущности дипломатии и войны. Сам князь Дмитрий, как известно, при первом же слухе о движении Тохтамыша бежал из Москвы с боярами и семьей.

То есть так, как нам не свезло с нашими вождями, нам только с климатом не свезло. Из девяноста семи владык, в разное время правивших русским государством, только Александр Невский [6] да Петр Великий были дельными и гуманистически ориентированными администраторами, а все прочие, во всяком случае, относились к той категории деятелей, для которых жизнь человеческая — это плюнуть и растереть.

Наполеон Бонапарт, фигура слишком прикосновенная к родной истории, был как раз из той категории деятелей, для которых жизнь человеческая — это плюнуть и растереть. Вроде бы французский дворянин, хотя и темного итальянского происхождения, не совсем твердо выговаривавший по-французски, представитель просвещенной нации, соотечественник Мольеру и наследник идей энциклопедистов, а на поверку вышло, что обыкновенный варвар и злодей вроде Алариха, разорившего вечный Рим. Как же не варвар и не злодей, если он дотла сжег Москву вместе со знаменитой библиотекой Ивана Грозного, тоннами вывозил наши серебряные ложки и церковную утварь, пробовал взорвать Кремль, первым взял манеру приводить под экономику противника фальшивые миллионы, велел спилить крест с колокольни Ивана Великого и очень был раздосадован, когда оказалось, что крест-то отлит из обыкновенного чугуна. Между тем французы гордятся Наполеоном, как евреи Ветхим Заветом, немцы пунктуальностью, русские Львом Толстым.

Так вот этот варвар, как, впрочем, и вся Европа, искренне считал нас, русаков, варварами, от которых следует ожидать любых несуразных преступлений против гуманизма, культуры и памятников старины. Видимо, французы были сильно разочарованы, когда русские в 1814 году взяли Париж и ни одной библиотеки не сожгли, ни одной церкви не разграбили и вообще, кроме гусарской выходки нашего поэта Дениса Давыдова, который собственноручно высек какого-то немецкого майора, за нами предосудительного не было замечено ничего. Так почему же мы — варвары, а они — только балуются бенедиктином и устраивают массовые пляски на площадях? Может быть, потому, что они нас боятся, а боятся они нас потому, что нас много, а много нас потому, что мы два раза на дню спать ложимся — только-то и всего.

Разве вот что следует взять в предмет: нужно блюсти свой внешний вид, поскольку на Западе и встречают по одежке, и провожают по одежке, а не как заведено в нашей нации — по уму. Мы же, точно нарочно, то запустим по бульвару Капуцинов башкирскую конницу в остроконечных шапках, отороченных мехом, с колчанами за спиной, и француженки «делаются как без чувств»; то среди офицеров Красной армии пойдет мода на предлинные кожаные козырьки к форменным фуражкам, и Берлин бледнеет от угрюмой композиции из обтерханных шинелей, обмоток и предлинных кожаных козырьков.

В остальном же (главным образом, по линии человечности) мы высокопросвещенная нация, потому что у нас каждый встречный старичок — отец, а каждая встречная старушка — мать, потому что случайный попутчик может такого о себе порассказать, чего из него не вытянешь и под пыткой, потому что мы последний народ в Европе, который еще читает книжки и способен отвлеченно поговорить. Мы не добродушны — это правда, но откуда же нам было набраться добродушия, если еще двадцать лет назад русак легко мог угодить в места не столь отдаленные за язвительный анекдот.

Это нас по европейскому счету много, а по-настоящему нас мало, нас так катастрофически мало на ту прорву земли, которую мы под себя подмяли, что именно от безлюдья идут и наша бедность, и все социально-экономические нестроения, и гегемония дурака.

То, что империи имеют свойство мало-помалу расширяться за счет колонизации сопредельных или, напротив, очень отдаленных земель, — процесс, что называется, объективный, то есть не зависящий от амбиций и воли отдельных лиц. Солнце светит, дождик идет, империи расширяются, и следовательно, все претензии к объективности процесса — зачем они расширяются, если дело неизбежно закончится распадом и метрополия останется «при своих»… Или исторический процесс точно сродни жизни человеческой, несокрушимо безмолвной в ответ на все наши вопросы, которая потому и представляется нам бессмысленной, причем бессмысленность ее простирается до того, что мы вынуждены угомониться на такой формуле: жить — значит шестьдесят-семьдесят лет наслаждаться феноменом личного бытия.

Тем не менее временами тревожит мысль: ну зачем нам понадобилось разбухать за счет территориальных приобретений на западе и востоке, что мы потеряли в Сибири, на Кавказе, в Закавказье, Средней Азии и прочая, если загодя было ясно, что выгоды от этой экспансии гадательны, а разного рода неудобств потом будет не сосчитать. Ведь рынки сбыта и глобальные амбиции Великобритании — это теперь геополитические химеры, а настоящие последствия имперской стратегии мы расхлебываем поднесь. Первое: нас гибельно мало на необъятную территорию Российского государства и мы физически не в состоянии ее освоить и привести в надлежащий вид; почему у нас непроезжие дороги и убогая производительность труда, почему годами паруют угодья и у провинциальных городов такой вид, точно на прошлой неделе Мамай прошел? Потому что народу нет, — простора на целую планету, а народонаселения сравнительно кот наплакал, по мочке уха на километр.

Легко себе представить, в каком запустении прозябала бы Швейцарская конфедерация, если бы ее населяли полторы тысячи душ швейцарцев; немногим сложнее себе представить, какой процветающей и ухоженной страной была бы Россия, если бы Создатель благословил нас швейцарской плотностью населения на единицу площади, которую можно сравнить с плотностью праздношатающихся по Тверской. Или, напротив, только гадить будут больше, а проку от этого многолюдства не увидать?..