Дурни и сумасшедшие. Неусвоенные уроки родной истории.

Откровение 12-е:

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их».

Когда две тысячи лет тому назад, при Тиберии-кесаре, сын назаретского плотника Иисус Христос проповедовал свое учение израильтянам, трудно было предугадать, что по прошествии времени в Европе возникнет нация, для которой еще Моисеева заповедь «Не сотвори себе кумира» будет насущнее даже заповеди «Не убий». Эта нация — мы, русские люди, сравнительно неофиты и слишком уж восточные последователи Христа, легко нарушавшие все его заповеди, в частности, потому что не умели блюсти относящуюся к пророкам. Действительно, ни в один грех мы не впадали столь часто и столь охотно, как в грех сотворения кумиров под видом учений, разного рода диссидентов, домыслов и вождей. Еще активнее мы могли бы противостоять Христу разве что в пункте спиртных напитков, да, слава богу, против пьянства в Евангелиях — без малого ничего.

Вот западные христиане как создали себе дополнительного кумира — деньги, так с тех пор и стоят на том, словно завороженные, а у нас то берегини с упырями, то Перун с Макошью, то христианство в никейской редакции, то христианство греко-российского образца, то протопоп Аввакум Петров, то окно в Европу, то республиканизм, то славянофильство, то Лев Толстой… И ладно бы мы верили в эти кумиры цивилизованно, с прохладцей, а то ведь мы в них верили так неистово, так строптиво, что наша вера становилась материальной взаправду, силой, способной творить действительно чудеса. Положим, тот же протопоп Аввакум, безусловно протобольшевик по своей натуре, невзлюбил патриарха Никона и в силу единственно той причины, что русский характер подразумевает мятеж вообще, бунт, как говорится, на ровном месте, повел тысячи людей в изгнание, подземные тюрьмы и на костер из-за двукратной аллилуйи и хождения посолонь. Ну что, казалось бы, Создателю в том, как священник ходит вокруг престола, с востока на запад или с запада на восток, может быть, Ему даже не важно, веруем мы в Него или не веруем, а важны только наши помыслы и дела; так нет: до сих пор существует множество людей, смеющих называть себя христианами, которые, как для домашних животных, держат специальную, черную посуду для христиан же, несколько иначе исповедующих Христа… И что в результате? В результате чисто русские чудеса: море крови, пролитой при Тишайшем даже не «за сена клок», а за здорово живешь, решительно ни за что, ненавистничество, вызванное ничтожными техническими разногласиями, короче говоря, нарушение многих Христовых заповедей из-за нарушения заповеди насчет кумиров и склонности к бунту из ничего.

Но самое злокачественное во всем этом оказывается то, что и воздвигающие кумира, и низвергающие его равно вовлекаются в преступление и соблазн. Возьмем для примера новое христианство, сочиненное Львом Толстым… Что сущность нравственного учения, изложенного в Новом Завете, есть посильная любовь к ближнему, легче всего реализуемая через непротивление злу насилием, — это бесспорно для всякого, кто мыслит по-христиански. Что при Рюриковичах и при Романовых-Голштейн-Готторпских русский клир, точно в пику Учителю, попекал более сильных и здоровых, нежели слабых и больных, — это тоже бесспорно для всякого, кто имеет понятие об истории. Что вряд ли есть персональное загробное бытие — и это скорей всего. Что именно те из людей угодней, соответственней замыслу Создателя и учению Иисуса Христа, кто трудится как ломовая лошадь, носит скверную одежду, не ходит в оперу, не знается с женщинами, кушает вегетарианское и гнушается медициной, — это уже сомнительно, потому что христианство скорее радостно и светло, чем угрюмо и дидактично — но, поднатужившись, понять можно. Другого нельзя понять: зачем нужно было трубить на весь мир об этих простых открытиях, доступных любому организованному уму, не лучше было бы промолчать? Ведь тотчас набежали мятущиеся особы, не знающие, как себя проявить, составили чуть ли не политическую партию толстовцев и пошли мыкать горе по тюрьмам, по Америкам да по ссылкам за непредусмотрительно высказанное словцо. Ведь знал же Лев Николаевич, с каким народом имеет дело, с тем самым народом, который в охотку идет на эшафот за двукратную аллилуйю… Предположим, мыслитель N владеет такой искрометной мыслью, что мир перевернется, если он ее ненароком произнесет, но только мыслитель N ее ни за что не изречет, коли он человек с понятием и придерживается заповедей Христа, поскольку человечество в целом еще дитя, поскольку среди людей огромное большинство так и не выходит из мальчикового состояния, поскольку лучшая часть народа сломя голову понесется воплощать эту мысль в делах, причем немедленно, во что бы то ни стало и вопреки фундаментальным законам физики. Но что было, то было: Толстой основал толстовство, и русская Церковь, которая при Победоносцеве ставила себя ниже государства и выше Бога, которая возводила в праведники темных погромщиков и воинствующих обскурантов, приняла на себя тяжкий грех, провозгласив анафему величайшему писателю и человеку, истинно просвещенному христианской мыслью.

Стало быть, суть не в том, что кумиры под видом пророков, учений, диссидентов, домыслов и вождей сами по себе никуда не годятся, и что злодеи те, кто их сотворяет на погибель себе и прочим, а в том, что слаб человек, что он способен извратить до неузнаваемости самую благостную доктрину. Уж на что, кажется, человеколюбива социалистическая идея, а между тем у нас ее умудрились воплотить в монархии восточного образца. То есть в том-то все и дело, что мир развивается не зависимо от воли теоретиков и трибунов, а как человек с рождения до взрослых кондиций развивается, опираясь, точно на генетический код, на заповеди Иисуса Христа, в которых и путь, и спасение, и жизнь. Ну не выдумало человечество ничего проще и умнее того, что в течение получаса сказал Христос! И не выдумает никогда.

В этом смысле кумиры и сами по себе, действительно, не годятся, и сотворяющие их — суть злодеи себе и прочим, потому что человечество не выдумало ничего проще и умнее того, что в течение получаса сказал Христос. Ведь как говорится, коню понятно: тупое, злостное самодержавие, осуществляемое древним родом и парой сотен превосходно образованных сановников, — это из рук вон плохо, но самодержавие сапожника — это гораздо хуже. Неужели так трудно сообразить: мы больны оттого, что растем, мужаем, что у нас зубки режутся, и если мы решим непременно выздороветь к ближайшему понедельнику, то это будет сумасшествие, а никак не революционная теория, не гениальное предвидение и не созидательное учение, которому суждено пережить Солнечную систему. Оттого-то Христос призывает бояться лжепророков, что мы редкие остолопы и нас легко завести в беспросветное никуда.

Откровения, рассыпанные в Нагорной проповеди Христа, суть до такой степени откровения, истины вроде бы очевидные и в то же время непостижимые, ибо они плохо сообразуются с практикой бытия, что, как ты ни мудрствуй, все остается безбрежным пространство непознанного, неподвластного нашему мятущемуся уму: впрочем, вера на то и вера, что многое воспринимаешь кожей, а не умом, и еще, собственно, неизвестно, какой из этих рецепторов чувствительней к абсолюту. Тем не менее кажется: христианство не уголовный кодекс и, наверное, не в первую очередь средство достижения вечного бытия, а искусство жить безболезненно и безвредно, искусство сосуществования с тем, что мы покуда не в состоянии изменить.

В нашем, российском случае это искусство было бы особенно на руку, так как, мнится, неистребимы многие темные стороны нашей жизни и русского человека, а история нас трепала, как никого.

Почему в нашей земле от веку господствует внутреннее нестроение, и наука, главным образом, приходит со стороны, — это вопрос десятый, нам бы сейчас, сообразуясь с историческим опытом, задаться таким вопросом: а может быть, не о том болит у нас голова, не о том мы заботимся, о чем след? Ну не дал нам Бог заметных успехов в области менеджмента, парламентаризма, юриспруденции, ну и что?! Ведь есть же у нас великая музыка, великая литература, великий подвид человека разумного — русский интеллигент, в котором сконцентрировались многие чаяния Христа… Или еще такой многообещающий парадокс: если наш соотечественник — дурного норова человек, то подобного мерзавца не сыщешь на всей планете, а если он даже нормально порядочный человек, по общерусскому образцу, то он высок до недоумения, как Жанна д’Арк, дзэнбуддист и Шопенгауэр вместе взятые. Тогда, может быть, не зря нас трепала история, может быть, не напрасно судьба обнесла нашу землю успехами внешней цивилизации, недаром же Россия особенно расположена к бытованию по Христу. Тут нам от Создателя как бы величественный намек, дескать, пить-есть — это, конечно, надо, но не в коммерции дело, а именно что кадры решают все. То есть, может быть, среди званых мы-то избранные и суть. Хоть тут и забубенная гипотеза налицо, а все может быть, ибо в Боге ничего нет невозможного, как в любви.

Государство и эволюция

Вот почему человечество, хотя и в весьма незначительной, заинтригованной своей части, повадилось читать книги: потому что чтение представляет собою способ постижения мира в себе и себя в мире за счет чьей-то единственно устроенной головы. Ведь литература — особенно русская литература, в силу того что наш писатель есть прежде всего мыслитель по художественной линии, причем щедрый до мотовства, именно редко когда додумывающий мысль до логического конца, — предоставляет читателю уникальную возможность почувствовать себя отчасти литератором, сотворцом. Оттого-то чтение в России не столько увлекательное времяпрепровождение, сколько приятный и лестный труд. Обычно читаешь и думаешь стороной: оказывается, и ты не лыком шит, и у тебя, как показывает практика, есть голова на плечах, способная додумать чужую мысль до логического конца.

Скажем, не было и нет такого заинтригованного человека, которого не оглоушили бы следующие строки из «Войны и мира» (том третий, часть первая, глава первая): «12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления».

Даром что это пока соображение, а не мысль, в заинтригованном читателе оно сразу рождает такую мысль: человек, из психически нормативных, сам по себе не способен на те злодейства, к которым его при известных обстоятельствах обязывает государственная необходимость, и, следовательно, человек нравственнее государства, вероятно, даже и всякой соции, входящей в понятие «государство», только вот, спрашивается, — почему?..

Первое, что приходит на ум: а нипочему! Вон и по Льву Николаевичу Толстому тоже выходит — нипочему; читаем в его дневнике за 1895-й год: «Мы дожили до того, что человек просто добрый и разумный не может быть участником государства, то есть быть солидарным, не говорю про нашу Россию, но быть солидарным в Англии с землевладением, эксплуатацией фабрикантов, капиталистов, с порядками в Индии, сечением, с торговлей опиумом, с истреблением народностей в Африке, с приготовлениями войн и войнами…» — одним словом, что плохо, то плохо, но отчего плохо, — на это ответа нет. Зато налицо мысль, брошенная гением на полдороге, которую донельзя хочется додумать и дописать.

Мысль, разумеется, огромная, может быть, даже неподъемная, и тем не менее желательно нащупать хоть 1/25-ю ответа на это самое «почему». Ведь больше ста лет прошло с тех пор, как человек осознал свое нравственное превосходство над государством и как Толстой поставил вопрос ребром, а между тем сколько зла понаделалось за это время при нашем прямом или косвенном участии, караул! Примерно два десятка бессмысленных революций — бессмысленных потому, что на смену одним разбойникам они приводят других разбойников, какие бы высокие цели ни имелись притом в виду, — две мировые войны и одна холодная, которые разве что Амазонию не задели, многие десятки свар ограниченного масштаба, а принудительные займы в нашем конкретном случае, а кампания против безродных космополитов, а закон о тунеядствующих; караул! То есть, действительно, невыносимо тяжко существовать в качестве психически нормативного существа, не способного не то что человека ударить, а на птичку посмотреть косо, если при известных обстоятельствах тебя могут заставить грабить и убивать: 1/25-я ответа тебя, конечно, не освободит от статуса уголовного преступника в силу государственной необходимости, но, по крайней мере, будет отчасти ясно, почему ты так низко пал.

Видимо, между личностью и обществом, в диапазоне от государства до полеводческого звена, существует некое качественное различие, поскольку отдельно взятый аграрий никогда не пойдет на то, на что он способен в составе группы, например, не забьет конокрада насмерть и не разорит соседа на том основании, что у того две коровы, изба крыта железом и в рационе отсутствует лебеда. Следовательно, у группы свои законы, входящие в жестокое противоречие с законами человеческими: себе подобного самосильно «лишить возраста» — это зась, но прикончить обществом колдуна, умеющего наводить эпизоотии на скотину, — это свободно и логично, как перекур. С другой стороны, Феликс Дзержинский в качестве государственного деятеля не затруднился арестовать целое румынское посольство и, не колеблясь, подписывал распоряжения о казни заложников, в то время как человек он был дипломатичный, чувствительный и ни в одну залетную муху не ткнул пером.

Если учесть, что соции составляются из людей, то эти противоречия переходят в плоскость трансцендентального, но тут возникают дополнительные вопросы, сколько это ни удивительно, ибо к трансцендентальному вообще-то вопросов нет: например, почему Создатель обращает свое учение не к сообществам и государствам, а к отдельно взятому человеку, но при этом заповеди «Не столпотворяйтесь» не существует, хотя зло от всяческого столпотворения налицо? Что было бы, если бы степень коллективизации человека ограничивалась семьей? — Поди, войны не вышли бы за рамки межклановых столкновений, а революции — за рамки конфликта родителей и детей. Наконец, чего ради человек создан по образу и подобию Божию, если он обречен на коллективных началах грабить и убивать?..

Ведь в том-то все и дело, что вопреки предубеждению, будто благородство, порядочность и прочие высокие качества суть выдумки беллетристов, человек приходит в мир нравственным изначально, богоданно, в силу одного факта своего рождения — это сомненью не подлежит. Младенца, который на уровне пуделя понимает человеческую речь, положим, никто не учит восторгаться и сострадать, а он восторгается и сострадает; в качестве исходного материала младенец имеет своим предшественником дикую обезьяну, но он никогда не ударит товарища по лицу; младенцу незнакомы приемы ласки, но первый его человеческий навык — именно поцелуй. Равно, в юные годы жизни наш брат хомо сапиенс не принимает возможности личной смерти и вчуже взирает на нее, как на нечто фантастическое и противоестественное, а если принять в расчет, что в юные годы жизни мы живем больше знанием генетическим, некоторым образом боговдохновенно, то сразу закрадется подозрение, что человек был задуман как бессмертное и совершенное существо. Но тогда, спрашивается, зачем еще на ранней стадии общественности, в эпоху Среднего царства, задолго даже до греко-персидских войн, понадобилось напоминать нашему отдаленному предку, дескать, не укради и не убий? А затем, что знаки родового кода способны воплотиться в правилах и привычках только через общение с внешним миром, в ходе более или менее социального бытия, а таковое заражено некой вредоносной бациллой, разрушительной для человечного в человеке, как вместе взятые национал-социализм, оперетка и алкоголь. Правда, и общество вторит Создателю — не убий, но что стоит его «не убий», если оно практикует войны и гильотину? И что стоит его «не укради», если труженика в России испокон веков обдирают как липку, в частности, крадут у него деньги на содержание армии, которая не умеет воевать, и государственного аппарата, который существует почти исключительно для того, чтобы существовать?

Таким образом, мы рождаемся совершенными, дабы через опыт себе подобных приобщиться к отравленной морали, предопределяющей как наши добрые, так и самые отвратительные дела. Зачем нам навязана столь абсурдная программа, — об этом после, вернее, этого не понять, если не разобраться с техникой превращения богочеловека в общественного раба. Отчасти, видимо, дело в том, что человеку, взятому как чистое духовное вещество, в высокой степени свойственно чувство ответственности за сохранение образа и подобия Божия, ибо даже злостный материалист несвободен от мучительной мысли: как бы на том свете не ответить за свои пакостные свершения, — а в группе разжижается это чувство, убывает в обратной зависимости от числа; двадцать человек, даже из безусловно нормативных, устроят на танцах драку, двести человек уже способны затеять уличные беспорядки с битьем витрин и строительством баррикад, а две тысячи человек ничтоже сумняшеся пойдут стрелять и резать таких же несчастных, как они сами, только что в траншеях напротив униформа другая и по-ненашенски говорят. Кроме того, сдвинутость коллективного сознания против личного объясняется еще тем, что сама по себе соция возникла из необходимости противостоять отдельному человеку, неважно, благонамеренному или сумасшедшему, гению иль злодею, который мыслит и действует вопреки тому своду правил поведения на людях, который называется «общественная мораль». То есть в социальном смысле человек отдельный ужасен тем, что он вряд ли станет стрелять и резать на том основании, что в траншеях напротив по-ненашенски говорят, и поэтому соция принимает такие меры, против которых и святому не устоять. К тому же чем ущербнее общество, чем подозрительней государство, тем шире и экстренней сумма мер; в нашем, российском случае эта сумма не то что победительна, а даже и чересчур: пошлый обман под вывеской просвещения, единообразие под страхом жестокой кары, закрепощение народа под видом прописки или же напрямую, а также культ вождя, воспитание скопческих потребностей, трансцендентальный материализм в качестве государственной философии, беззаконие, возведенное в закон, регулярные кампании по устрашению нации и нацеленность экономики на войну. Естественно, что под таким чрезвычайным давлением богочеловек неизбежно превращается в общественного раба, — а все потому, что самый страшный враг коллектива под названием «государство» не убийца или фальшивомонетчик, но человек отдельный, человек неучтенный, особенно если он никуда не ходит, сидит у себя на кухне да пописывает стишки, и посему на него затруднительно распространить общественную мораль; все потому, что соция есть реликт, отзвук первобытной незащищенности человека, даже стадного способа бытия, которая жива единственно инстинктом самосохранения, и оттого безжалостно губит и подминает под себя то, что нарушает ее ранжир. Немудрено, что у общества свои писаные и неписаные законы, которые редко совпадают с законами человеческими, а главным образом действуют прямо наоборот. Например, если государство выпускает ничем не обеспеченные деньги, то это называется «эмиссия», а если Иванов из Елабуги выпускает ничем не обеспеченные деньги, то за это его казнят. Например, человек отдельный строит личное благосостояние исходя из беззаветных трудов, смекалки, природного дарования, а благосостояние на общественном уровне достигается при помощи государственных займов у нищеты, налогообложения, водки, реквизиций, несправедливой оплаты труда, ценовой политики, разграбления природных богатств, то есть на основе обмана и грабежа. Тем не менее для общественного сознания этот разбой среди бела дня положительно в порядке вещей, как родины и девятины, его-то и называют нормальным отправлением государственности, но такая странная непонятливость объясняется только тем, что обыкновенный человек падок на разные пленительные слова. Собственно, вся метода коллективизации личности опирается на слова: вот древние римляне выдумали прекрасное слово «bello» и совершенно очаровали им современников, хотя оно обозначает массовую поножовщину, каковой в то время была война; французы вывели формулу «Свобода, равенство, братство», и под эту дудку Европа резалась двадцать четыре года; или вот скажи нашему Иванову из Елабуги, что если он сожжет у соседа баньку, то это будет не уголовное преступление, а это будет патриотизм, то он, скорее всего, запросто, с легким сердцем ее сожжет. Недаром Шопенгауэр говорил, что в этом мире почти никого нет, кроме сумасшедших и дураков.

Итак, нравственность отдельно взятого человека и общественная мораль сосуществуют если не вопреки друг другу, то, по крайней мере, в непересекающихся плоскостях: нравственность — вещь неудобная и кусается, но, главное, логически она направлена в никуда, ибо мы такие, потому что мы такие, общественная же мораль, напротив, имеет свои резоны и недвусмысленную цель — сообразно характеру соции всякую личность держать в узде. Противоречие между ними возникло еще и по той причине, что общество развивается гораздо медленней человека, во всяком случае, государство по своему духу остается почти таким же, каким оно было при фараоне Хуфу, когда человеческая нравственность почти разделяла государственную мораль. В свою очередь, очевидно, что личность заметно движется в сторону вящего совершенства, от детоубийства как нормы обычного права к даровому супу для безработных, или, положим, на пути от тотемизма к язычеству, от язычества к единобожию, от единобожия к некоторой отдаленной похожести на Творца. В этом смысле человек не высшее млекопитающее, и не «говорящий тростник», по Паскалю, и не венец мироздания, а процесс. Следовательно, это нисколько не удивительно, что понадобилось всего четыре тысячелетия, чтобы мы вполне разделили мнение Льва Толстого: война есть «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие»,– в то время как при фараоне Хуфу таковая считалась естественным отправлением государственного организма, наравне с публичными казнями или культом нильского крокодила, отчего и пацифизм в эпоху Среднего царства был так же немыслим, как сигареты и телефон. Справедливости ради сделаем оговорку, что средства связи совершенствуются куда быстрее, чем человек.

Занятно, что это, оказывается, общество худо-бедно совершенствуется под влиянием личности, а не наоборот, ибо нам с детства внушали во время оно: коллективное выше личного, человек — ничто, государство — всё. И вот выходит, что как раз государство — ничто, а человек — всё, хотя бы потому что это не фарисеи, скотоводы и мытари выдумали «не противься злому», это Христос сказал. Но по-настоящему вышеозначенное наблюдение чрезвычайно занятно тем, что если сознание и духовность не есть продукт общественного развития, то вопрос о происхождении человека, кажется, разрешен. По крайней мере, он встает с особенной, критической остротой в то время, когда уже и общество понимает, что война есть «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие», но не в состоянии преодолеть первобытную свою суть.

Стало быть, и на нынешнем этапе исторического развития примирить мораль и нравственность невозможно, но это не означает, что дело — швах. Поскольку государство эволюционирует, как и всё, есть такая надежда: в отдаленном будущем оно настолько сблизится с человеком, что в нем отпадет нужда и оно само собой перестанет существовать, как то и предвидели многие горячие головы от Энгельса до Махно. Если сойтись на том, что всякое правительство, парламент, судейские, вооруженные силы, пробирная палата и масса чиновников на местах кормятся только тем, что на каждую тысячу мирного населения приходится один изобретатель вечного двигателя, два жулика и четыре клинических идиота, то станет ясно, что государство обречено. Ведь со временем всесильная эволюция непременно подведет всех под какой-то общий знаменатель и люди сольются в образе безвредного мещанина, разве что с дурными наклонностями, который будет враг одному себе. Тогда-то государство и начнет постепенно усыхать до сети сумасшедших домов и кружков по интересам, поскольку уголовный кодекс имеет такое же отношение к добродетельному обормоту, как и зачатки атмосферы на планете № 144 в галактике Магеллановы Облака. То есть это еще бабушка надвое сказала, коллектив ли возвысится до человека или человек опростится по коллективному образцу, скорее всего человек опростится по коллективному образцу, если принять в расчет всё возрастающий интерес к физиологической музыке, медицинским справочникам и подноготному значению тринадцатого числа.

Впрочем, то, что государственность как венец общественного сознания во многих отношениях бессмыслица, — видно уже сейчас. Война есть величайшее зло, это общепринятая истина, какая бы химера ни служила ей оправданием, преступность неискоренима в ближайшие пятьсот лет — это скорей всего, в экономике по-настоящему продуктивна лишь частная инициатива, а в социальной сфере государство, хоть тресни, ничего не может поделать со своим главным противником — дураком. Последняя немощь из перечисленных особенно характерна: начиная от царя Алексея I Тишайшего это сколько было принято законодательных актов против коренного нашего увлечения — воровства, однако воруют по-прежнему, чуть ли не поголовно, и главное, непонятно, зачем? — Ведь Россия есть страна неисчерпаемых сокровищ, в ней можно сказочно разбогатеть, если просто под ногами гвоздики собирать, то-то ее разворовывают, разворовывают, и всё никак не могут разворовать. Равно, государство ничего не может поделать с сепаратизмом, только даром мальчишки гибнут, поскольку и тут против него выступает не радетель за национальное самоопределение, а дурак; вот если бы с умножением количества государств умножалось бы количество белков, жиров и углеводов — тогда понятно, а так сепаратиста понять нельзя.

Из этого в частности вытекает, что государственный деятель, если только он не чистый администратор, в половине случаев являет собой печальную необходимость, обусловленную только тем, что покуда существуют эти самые четыре идиота, без властей предержащих не обойтись, а во второй половине случаев он прямо метафизическая фигура, строитель пирамид, несчастный преемник древнеегипетского Хуфу. Во всяком случае, государственный деятель не имеет права на высоко поднятую голову и орлиный взгляд, ибо это уже комично, ибо зачем человеку, например, министр сельского хозяйства, если у него десять соток под картошкой и две свиньи роются на задах?.. А то, действительно, взяли моду выдавать воробья за певчего соловья; дескать, Наполеон Бонапарт — великий полководец, гениальный человек, выдающаяся историческая личность, а он только тем на самом деле и отличился, что спалил пол-Европы, погубил миллион человек, и в результате на смену королю Луи XVI Бурбону пришел король Луи XVIII, что интересно — опять Бурбон.

Горе от ума

Бедными люди бывают по одной-единственной причине: от неспособности или ограниченной способности к положительному труду. Если ты работаешь, как вол, делая дело, которое требует известной квалификации, то у тебя и домик будет в четыре спальни, и приличный автомобиль, и даже ты свободно можешь посетить какие-нибудь экзотические Балеарские острова. А если у тебя за плечами два класса воскресной школы и руки приделаны кое-как, тогда, конечно, приходится околевать с голоду либо подаваться в социал-демократы, — третьего не дано.

То есть это у них так заведено, в странах Центральной и Западной Европы, где всё сравнительно просто, логично и не в ходу двусмысленные слова. В России же у бедности всегда найдется тысяча разнообразных поводов и причин. Как-то: несчастная любовь, интриги, критический износ техники, казнокрадство, недальновидность буржуазии, романтизм, неблагоприятное расположение звезд, резко континентальный климат, сглаз и если твой начальник похитил зарплату целого цеха и сбежал на экзотические Балеарские острова.

Поэтому нисколько не удивительно, что во всей Европе у людей бывают неприятности, но такой, как наша, бедности не найти. Вот на захолустную деревеньку Хильтер в Нижней Саксонии удивляешься, потому что это пятый сон Веры Павловны: дома стоят богатые, убранные, как праздничный торт, деревенскую улицу точно вылизали, земледельцы похожи на наших профессоров, пьют мозельское и говорят о потребительском обществе на паях. Теперь возьмем какую-нибудь деревню в нашем Зубцовском районе Тверской области: дома тут, правда, могут быть со всеми городскими удобствами, но такие они облупленные, неказистые, точно их строили так, для отвода глаз. Далее: улицы сравнительно проезжие, особенно если на тракторе и ненароком не встретится препятствия вроде заблудившегося бычка. Народ говорит, разумеется, про другое, но заковыристо, красочно и упирая на двусмысленные слова.

Про «категорический императив», правда, не говорят, однако о роковой роли «Росэнерго» в истории нашего отечества, об измене, коренящейся среди высшего командного состава ВМФ, об американских кознях против аграрного сектора могут толковать весь обеденный перерыв. Если жалуются на погоду, то это означает — душа горит.

Вообще народ кругом чересчур, подозрительно непростой. Взять хотя бы наших пастухов Бориса и Геннадия, которые скончались до срока от болезни, открытой доктором Чеховым, — «от водки и злой жены». Эти были книгочеи, поглощавшие все «толстые» журналы, которые удавалось похитить у дачников или украсть из сельских библиотек. Понятное дело, им скучно было думать о привесе и рационе, они всё решали третий роковой русский вопрос: «Если мы такие умные, то почему мы такие бедные?» — И не находили ответа, так и померли, не найдя.

Между тем ответ, что называется, лежит на поверхности: мы именно потому такие бедные, что некстати умные, вернее сказать, слишком занятые отвлеченной мыслью, отравленные романтическими настроениями, забитые той вековой истиной, что ничего-то ты с собой в могилу не унесешь. Словом, бесконечно прав был наш великий Грибоедов, выведя обескураживающее правило: если у нас горе, — то по преимуществу от ума.

И действительно, для того чтобы задешево купить бочку кислой капусты, а после подороже ее продать, большого ума не надо, а вот ты попробуй хотя бы сформулировать четвертый роковой русский вопрос: «Почему я не адмирал?» Недаром у нас самые процветающие писатели, считающие свои доходы миллионами, это сбрендившие домохозяйки, которые ублажают низменный вкус вековухи и дурака. А Николай Федоров сочинял трактаты о воскрешении всех умерших во тьме веков и оттого закончил свое поприще в нищете.

Такая наша умственность, конечно, непрактична, и даже она губительна в эпоху производства и потребления, но зато обаятельна и легко может подкупить инакомыслящий элемент. Вот жил у нас в Зубцове австралиец Дэвид Ортон, капиталист-интернационалист. Организовал он производство чистой меди из мусора, научил с десяток мужиков работать, но вскоре его обвели вокруг пальца, разорили до нитки, и он уехал к себе домой. С тех пор звонит из Австралии несколько раз в году. Спросишь его, как, дескать, дела, а он в ответ: «Всё отлично, вот только не с кем поговорить».

Конец эпохи

Люди нашего поколения — это дети героев Великой Отечественной и внуки отсидевших «за просто так». Мы были чувствительны, пугливы, непрактичны, широко начитанны и очень расположены к витанию в облаках. Некогда мы бездельничали по научно-исследовательским институтам, томились в очередях за всякой безделицей и были неутомимыми спорщиками о возвышенном, мы верили в демократические свободы и обожали неореалистическое кино. Вот как раз на нас-то и кончилась Россия. Разумеется, если понимать ее как страну мечтателей, подвижников и страдальцев за идеал.

Эта Россия зародилась давно, может быть, еще во времена Радищева или даже Ордина-Нащекина, который беспробудно пил всю страстную неделю в связи с несовершенством человека и за это угодил на покаяние в монастырь. Потом дала о себе знать наша великая литература, и страна жила ею, как хлебом насущным, даром что западнее Немана ее было некому оценить. Потом объявились декабристы, невозможные, как семь пятниц на неделе, пошли дуэли из-за разночтений у Гегеля, совершилось второе пришествие через явление графа Льва Толстого народу, и, наконец, наши большевики всерьез взялись строить Царствие Божие на земле. Этот переворот был коренной, но России не отменил, поскольку он развивался в русле традиции, в стилистике мечтателей, подвижников и страдальцев за идеал.

Не исключено, что мы и выжили-то исключительно потому, что были такие оголтелые чудаки. Триста лет русские оставались слишком уникальным племенем, именно романтичным в пику всему цивилизованному миру, чтобы Провидение позволило ему раствориться в небытии. Неосновательные романтики эллины, злые романтики римляне — эти давно поисчезали за разные художества и грехи, а мы которое столетие никак не сопьемся с круга, хотя эта проблема остро стояла еще в старомосковские времена. И женщины наши по-прежнему рожают, хотя уже без этого огонька, и никакие злокозненные соседи нас не сумели завоевать. Это нас-то, русаков, у которых до самой Крымской кампании ружья кирпичом чистили и не было армейского интенданта, не наворовавшего себе многотысячный напитал…

Словом, можно ждать серьезных неприятностей, поскольку Россия уже не та. Уже мы, предположительно, не любопытны и не дороги Провидению, потому что мы теперь обыкновенные и как все: серьезных книг не пишут и не читают, образовательный уровень как в Бельгии, в Москве по телевизору показывают ту же ерунду, что и в Париже, и вообще совершилось множество злокачественных перемен.

Например, напрочь исчезло то благородное беспокойство, которое двести лет питала наша литература, всякий, на кого ни погляди, кажется довольным, самоуверенным, деловитым, хотя у него всего и делов, что купить вагон гвоздей в Барнауле и продать его в Кзыл-Орде. Например, сейчас никто не знает, что у порядочного человека одно-единственное предназначение — способствовать прирастанию красоты. В качестве частного результата это может быть и прекрасный спектакль, и дитя, и неоскорбительная организация власти на местах, и даже фронтовой истребитель, который тоже прекрасен на свой манер.

Точно кончилась наша эпоха и началась новая — эпоха неталантливых людей, потому что именно по департаменту прекрасного у нас наблюдаются нелады. Архитектура — «бред пьяного огородника» (формулировка В. Слепцова), театр — это место, где режиссеры из кожи вон лезут, чтобы сделать «Братьев-разбойников» из «Дяди Вани», кинематографа вовсе нет, потому что, в частности, нет фактурных актеров, знающих начала этого ремесла.

То есть настолько новая, непривычная пошла жизнь, что оторопь берет, словно ты по волшебству вдруг очутился на чужбине и решительно некуда себя деть. А вокруг ходят молодые люди с сотовыми телефонами, и ты глядишь на них и ужасаешься, как, наверное, римские патриции глядели на диких воинов Алариха и ужасались концу всего. И невдомек было римским патрициям, что это еще далеко не конец, что впереди Томас Мор с его «Утопией», эпоха Возрождения, энциклопедисты, русская литература, московские мечтатели, дети героев Великой Отечественной и внуки отсидевших «за просто так».

Нет, все-таки на земле интересно жить.

Русский — это как?

Вообще русский — не национальность, а настроение. (Под настроением подразумевается некая сумма полярных качеств, которые предопределяют устремления и поступки больше в зависимости от фазы луны и атмосферного давления, нежели от прямой физиологической потребности, как везде.) Поэтому русским можно быть при сомнительной фамилии, когда вам всего лишь довлеют возвышенные интересы, и если у человека непоказанный разрез глаз. Коли вы в хороший вечерок любите посидеть на крылечке, размышляя о том, почему сахар в стакане чая размешивают по часовой стрелке, а не наоборот, коли положение на Суматре волнует вас больше, чем распри с тещей, то, значит, вы русский от подошвы до хохолка.

Именно что национальность есть нерушимая общность людей определенного душевного строя, который сплачивает больше, чем вероисповедание и родство. Отсюда русскость — это прежде всего способность к сопереживанию, всемирность, открытая Достоевским, непрактичность, склонность к романтическому и умение пострадать. Разумеется, эту сумму дополняют и качества малосимпатичные, даже отвратительные, но о них как-нибудь в другой раз.

В прочем же русские так разнятся между собой, точно они к разным расам принадлежат: кто-то объясняется преимущественно по-матерну и на фене, кто-то после букваря ни одной книги не взял в руки, кто-то при случае продаст мать родную за пятачок. Вот немцы — все как один немцы с миниатюрными местными вариациями, и они черта с рогами поставят у власти, если им пообещать «народный автомобиль». У французов только вечно пьяные бродяги выпадают из общего правила, сформулированного в пословице: «Счастлив тот, кто имеет десять тысяч франков годовой ренты и никогда не видел короля». Все американцы уверены, что бог нарисован на долларовой бумажке и его фамилия — Вашингтон.

А русские, формально и по существу, тянут свой воз, как лебедь, рак и щука, в разные стороны, кто куда. Поэтому в нашем уникальном случае нет понятия более кабинетного, чем «народ».

Вместе с тем русскость — эта такая сила, что, как показывает практика, ей охотно покоряется инакомыслящий элемент. Об онемечившихся русских что-то не слыхать, а немцы в России уже во втором поколении становились истовыми православными, мздоимствовали и проигрывались в «стуколку» до белья. Дети Рюрика уже не знали по-варяжски, литва Гедеминовичи и монголы Чингизиды основали корень нашей аристократии, доктор Гааз из голландцев и датчанин Даль явили чудеса славянской самоотверженности, чуть ли не каждый третий выдающийся русский поэт — еврей. Кстати, о евреях: ну какие они евреи, они такие же несчастные, как и мы.

По нынешним временам консистенция нашей русскости уже не та, и пожиже она, и градусом не вышла, потому что наступили экономические, то есть довольно подлые времена. Уже мы общенационально простоваты, хладнокровны, расчетливы и прижимисты по той причине, что ничего не платят за витание в облаках. Это обидно, но, главное, опасно, поскольку мы только тем доселе были угодны Богу, что отличались благообразной непохожестью, а также склонностью к витанию в облаках. Больше мы ничем Создателю не интересны, потому что автомобили наши без молитвы не заводятся, дети растут, как лебеда, не крадут одни сумасшедшие и боязно выйти из дома с наступлением темноты. Словом, как бы нам ненароком не пострадать.

Знамения уже были. Так, у нас в Тверской области (где по летней поре прохлаждается автор этих строк) вдруг катастрофически вздорожало мясо, и сразу народ потянуло к святым мощам. Потом открылась эпидемия гепатита и, наверное, администрация издала бы местный закон об отмене рукопожатия, если бы оно не отменилось само собой. После в Вазузу опрокинулись несколько цистерн с мазутом, и надолго загрустили здешние рыбаки. Впрочем, это были сравнительно отеческие внушения, потому что еще есть холера, цунами, землетрясение и дефолт. Покуда Бог терпит, и вот мы даже спиваемся которое столетие, и всё никак не сопьемся, точно нас кто-то заколдовал.

Или, может быть, русскость — это такая сила, которая вечна и бесконечна, как материя, и еще шесть миллиардов лет мы будем ночи напролет спорить об эманациях мирового духа в теории и в быту. А прочие нации тем временем будут изобретать автомобили, которые заводятся, если им подморгнуть.

Стало быть, русский — это так: все время думается о прекрасном, душа стремится, но вообще настроение такое, как будто жена накануне сбежала с начфином танкового полка.

Герой нашего времени

Герой нашего времени — фигура и понятие чисто русские. Во-первых, потому что это всегда литературный персонаж, которому наперебой подражают живые люди, поскольку мы народ книжный и у нас не только жизненно пишут, но и по писаному живут. Во-вторых, в России постоянно меняются времена, не то что, скажем, у англичан, которые как выдумали в XIII веке конституцию, так ею и дышат по сегодняшнее число. А у нас то Третий Рим, «то птенцы гнезда Петрова», то рубль как решение всех проблем, то диктатура пролетариата, то социализм с человеческим лицом, то снова рубль как решение всех проблем. И у каждого времени свой герой.

Среди таковых у нас в разное время отличались: Ванька-Каин, Онегин с Печориным, Рахметов, Павка Корчагин и целый сонм литературных персонажей, которые пели под гитару и строили в тайге молодежные города.

Герой нашего времени, то есть того самого, которое лет пятнадцать душит культурного человека, как это ни странно, явился издалека. Именно из XIX-го века в начале, и зовут его Павел Иванович Чичиков, коллежский советник и холостяк. Как нам известно со школьной скамьи, этот добродушный проходимец таскался по России, скупая «мертвые души», тем самым сколачивал себе стартовый капитал.

По крайней мере, очень многое роднит Павла Ивановича со средневзятым русским дельцом XXI-го века в начале, но многое и разнит. Положим, нынешний совсем не добродушен, и даже ему проще застрелить, чем договориться, он не владеет обворожительными манерами и ему нипочем не исполнить старорежимного антраша. Нынешний не плодовит на искрометные выдумки, и вообще суть новейшего русского капитализма заключается в том, чтобы подешевле купить бочку кислой капусты и подороже ее продать. Но зато и Павел Иванович, и нынешний делец ужасные патриоты, все-то у них птица-тройка на уме, «неказистый, кажись, снаряд». Да и как им не быть патриотами, если во всем мире не найдется другой такой земли, где можно безнаказанно грабить и надувать.

Но вот какое дело: если бы не остановил Чичикова гневливый князь из II-го тома, прообраз нашего басманного правосудия, то Россия давно была бы первой державой мира. Ибо уж так задумана наша непостижимая планета, что ее способен благоустроить только жулик, то есть бессовестно-предприимчивый элемент. У романтика и гуманиста почему-то в конечном итоге обязательно выйдет 58-я статья, а у жулика (он же банкир, промышленник, коммерсант) почему-то выйдет повальное благосостояние и неукоснительная законность, хотя он вроде бы работает исключительно на себя. Что же непосредственно до России, то при ее просторах, сказочных богатствах и долготерпении народном чичиковы запросто превратили бы ее в процветающую страну.

Почему «дорога в ад выстлана благими намерениями», а из алчности отдельного человека вытекает японская продолжительность жизни, — на эту загадку отгадки нет. А ляд его знает, почему! Может быть, потому что человечество еще очень молодо и бестолково, что мир еще долго будет принадлежать злодеям и дуракам.

Следовательно, и классический, и новейший капитализм в русской редакции суть необходимое зло, которое нужно пересидеть. Как западный мир пересидел своих гарпагонов, как мы большевиков пересидели, — так и этих нужно пересидеть. Главное, чтобы нынешние чичиковы не забывали, что они не рыцари прогресса, а что-то вроде скарлатины, которой всем досталось переболеть.

О победах и поражениях

По-настоящему русская армия была высокопрофессиональна и посему неизменно победоносна только в течение XVIII-го столетия, покуда был силен петровский орлиный дух. После дело пошло хуже, поскольку мы вообще народ невоинственный, больше расположенный к необременительным трудам и витанию в облаках. Французов в 1812 году победили, не выиграв ни одного сражения, главным образом благодаря нашей характерности, то есть потому что мы настырные, как кроты. Турок в конце 70-х годов XIX-го столетия побили, понеся огромные, ничем не оправданные потери, да еще по Берлинскому трактату нас оставили в дураках. В финскую кампанию отхватили бессмысленный Карельский перешеек, положив при этом до двадцати наших солдатиков за одного чухонца, даром что белоглаз. О войнах японской и империалистической умолчим.

И вот грянула Великая Отечественная война. На поражение в ней мы были, казалось, обречены. Во-первых, Красная армия находилась в стадии перевооружения, в частности, на пути от конной тяги к дизельному тягачу. Во-вторых, Верховный главнокомандующий страдал маниакальным психозом и мечтал на двоих с Гитлером поделить мир. В-третьих, по частям и соединениям царил обыкновенный русский беспорядок, например, самолеты стояли незаправленными, оборонительные сооружения накануне снесли, по самое 23 июня немцы ходили у нас в друзьях. В-четвертых, командиры были малокомпетентны, да и тех распустили по танцулькам и отпускам. Наконец, лучшие военачальники обретались кто в земле сырой, кто по тюрьмам и лагерям. Неудивительно, что собственно Красная армия была разгромлена вермахтом за три недели, и немец двинулся непосредственно на Москву.

И тогда в дело вступил народ. Большевики тридцать три года только тем и занимались, что готовились к мировой войне, всю страну посадили на голодный паек, прекрасных наших женщин в рубища одели, крестьянство перевели на положение крепостных, только чтобы построить всесокрушительную военную машину, а немцы ее разделали в три недели, — и тогда в дело вступил народ.

А это трагедия и преступление против нации, если власти предержащие обрекают на кровопролитие тружеников города и села. Ибо народ как единый организм не должен иметь навыка убийства, поскольку тогда это уже будет сообщество душегубов, а не народ.

Он должен трудиться, обустраивать свою землю, растить детей, а защищать национальную территорию от посягательств чужеземцев обязана армия, которую народ содержит из своих средств. Уж это так исстари повелось, со времен вавилонян, что народ созидает и отрывает от себя кусок на прокорм жертвенного сословия, военных, которые в бранную пору убивают (это у них как щей похлебать), а по мирному времени учатся убивать. Ведь война, какая она ни будь, все равно выпадение из нормы и преступление против человечности — недаром в стародавней России солдат, принимавших участие в боевых действиях, три года к причастию не допускали за то, что они проливали кровь…

Следовательно, если война принимает так называемый народный характер, то это прежде всего означает, что армия никуда не годится и по-хорошему ее воблаговременье следовало распустить. Вот немцы — те объявили всеобщую мобилизацию только к исходу 1943 года, потому что вермахт себя превосходно показал и сравнительно малой кровью добрался до стен Москвы. А наши полководцы воевали более числом, нежели уменьем, исходя, видимо, из того, что в рабовладельческом государстве жизнь ничего не стоит, что русских вообще много, поскольку у них два раза в сутки ложатся спать. В результате мы потеряли около тридцати миллионов человек — немцы около шести миллионов — на всех фронтах.

То есть не поймешь, кто на самом деле победитель, кто побежден. Ибо через поколение выбитый народ неизбежно впадает в деградацию, поскольку на поле брани первыми погибают самые благородные, отважные, дельные мужики. Бабам-то потом от кого рожать? А еще удивляются, что у нас миллион бездомных детей, что стариков по деревням за сто рублей режут, что взяток не берет разве что Президент.

Но как бы там ни было, немца мы одолели, поскольку русский человек, хотя он и невоинственный, однако так устроен, что в крайнем случае стоит до последней капли крови, пяди и шалаша. Французы вон две недели против немцев повоевали, видят, что дело не клеется, и — «пардон». Зато французы в основном целы, собор Парижской Богоматери стоит, где стоял, виноделию конца не видно, а что до германской оккупации, то, дай срок, русские точно разобьют немцев, американцы, в свою очередь, придут и освободят. А мы настырные, как кроты.

Вообще всемирно-историческое значение нашей Великой Победы, народной Победы, состоит в том, что больше к нам не полезут, потому что уже всем доподлинно известно, что русских победить нельзя, потому что они настырные, как кроты.

Государство — это кто?

На сей животрепещущий вопрос король Людовик XIV Солнце отвечал французам определенно: «Государство — это я». В свою очередь, энциклопедисты подозревали в системе властных структур некий общественный договор. Большевики трактовали эту систему исключительно как инструмент классового насилия и закрепили свою позицию на практике, по-видимому, с оглядкой на опыт Кира Персидского, который широко карал соратников и врагов. Наконец, великий русский историк Василий Осипович Ключевский пришел к заключению, что наша государственность — «это какой-то заговор против народа», и оказался отчасти прав.

Заговор, положим, не заговор, а похоже на то, что сколько существует на нашей земле государственность, столько до народа ей дела нет. Словно этот самый народ для нее обуза, или как будто она бытует в каком-то ином измерении, или это так сложилось от века, что у русского государства свои таинственные интересы, у народа — очевидные, но свои. Собственно, нашему человеку только того и нужно, чтобы ему не мешали жить. А какие цели преследует государство — это всегда, или почти всегда, метафизика и секрет. Вернее, с геополитической точки зрения все более или менее ясно, но с точки зрения человека — метафизика и секрет. Например, непонятно, зачем бы печерским инокам понадобилась навигация, рязанскому мужику — черноморские проливы, московскому интеллигенту — политпросвет?

Сейчас на повестке дня такой роковой вопрос: к чему клонит наше правительство, пытаясь реформировать жилищно-коммунальное хозяйство, которое худо-бедно функционировало без малого сотню лет? С геополитической точки зрения это нонсенс, потому что никакой мировой идеи в этой затее нет. С точки же зрения человека тут, кажется, опять какой-то заговор против народа, потому что практика показывает: что ни реформа, то словно палкой по голове. Ведь раскатали же ушлые люди нашу страну по бревнышку, как срубы раскатывают, под предлогом демократических преобразований, оставив трудящемуся человеку только крышу над головой…

Но, с другой стороны, это в своем роде благодать, что по итогам дележа нам оставили хотя бы крышу над головой. Настоящая беда в том, что, оказывается, эта крыша висит на честном слове, ни на чем, как небо, и ее тоже могут запросто отобрать. Обидно:

человек всю свою жизнь трудился не покладая рук, хотя бы и с незначительной отдачей, перебивался с петельки на пуговку, холодал и голодал, а сальдо вышло ему такое: крыша над головой, которую могут запросто отобрать. То соблазнительное обстоятельство, что реформаторы обещают загнать наших злостных сантехников в рамки рыночных отношений, — дело десятое, и это еще бабушка надвое сказала, загонят их или нет. По-настоящему настораживает, что теперь будет легче легкого лишить человека крыши над головой. Достаточно повысить квартирную плату до фантастических размеров, чтобы она была по карману одним акционерам, и нас всех расселят по общежитиям в Мневниках и Котлах. То-то наступит рай для этих самых акционеров — снесут они наши пятиэтажные бараки и понастроят свои любимые казино.

И все-таки не сказать, чтобы это был прямой заговор против народа. Просто в нашем уклончиво-буржуазном правительстве заседают относительно молодые люди, в меру разумные, в меру образованные, в меру ответственные, которые, однако же, не понимают простых вещей. (Это Людовик XIV Солнце привечал Мольера, а наш реформатор, поди, ничего, кроме Акунина, не читал.) Например, они не понимают, что нельзя сразу вытравить из народного сознания социалистическую составную, что половина страны еще долго будет стоять на том, что земля — божья, забор — ничей. Что русская буржуазия всегда была тупой, алчной, недальновидной, своими руками вила себе удавку, и посему ее нужно держать в узде. Что сплеча, большевистскими методами проблему не решить, хотя большевизм и есть концентрированное выражение русскости, а нашим уж если приспичит построить капитализм, то непременно к завтрему и вполне. Нужно принять в расчет: капитализм, действительно, есть неизбежное и необходимое зло вроде химиотерапии, в конечном итоге действительно обеспечивающее народное благоденствие, но это не завтра и не вполне. Тут уж ничего не попишешь, потому что вообще человек еще слишком юноша и долдон.

Прискорбнее всего, что наши министры-капиталисты вот чего не хотят понять: человек слишком самобытен, и вряд ли по нем общечеловеческие пути. Ведь у нас все не как у людей, например, посеешь огурчик, а вырастет разводной ключ. Например, рязанский мужик вожделеет распределения по труду, а получает краснознаменную империю во главе с Киром Персидским, но только советского образца. Например, ты навострился заставить озорников сполна платить за квартиру, за которую они годами не платят, а в результате половина страны окажется в шалашах. У нас даже суд присяжных никак прижиться не может, потому что присяжные готовы оправдать детоубийцу, если пообещать им после судебного заседания вознаграждение и банкет.

А вообще государство — это обслуживающий персонал при народе, который обязан кланяться и миллионеру, и босяку. Если этот персонал будет кланяться одним босякам, то зачахнет культура, промышленность, наука, образование, гинекология, и нас в конечном итоге останется сто четырнадцать человек. Если персонал будет кланяться одним миллионерам, то нам не миновать повторения Октября. То-то наступит рай для тех, кто был ничем, да так ничем и остался: опять они нам понастроят пятиэтажных бараков заместо казино, запретят самовольно покидать Московскую область, возобновят 58-ю статью, введут низкокалорийную пайку, и нас в конечном итоге останется сто четырнадцать человек.

А еще удивляются, что русский человек пьет. Пьет, черт такой, когда у него печени практически нет, корова не доена и голова раскалывается от дум. Но в том-то и заключается основной парадокс русской жизни, что и пить нельзя, и не пить нельзя.

Чудесное и материализм

Что-то год плоховато начинается. Правду сказать, и прежде наша земля регулярно претерпевала разные катаклизмы, но тут вдруг повсеместно погода точно с цепи сорвалась, автобусы падают в пропасти, доллар дешевеет, самолеты бьются, как сговорились, а мировой океан атакует сушу и погребает заживо целые города.

Что-то тут не так, то есть сдается, что в начале 2005 года от рождества Христова беды на нас посыпались неспроста. Трезвый человек на это скажет: предрассудки, суеверие, бредни невыдержанного ума. Может быть, и так, но ведь спас же случайный заяц нашего Пушкина, перебежав ему дорогу на Петербург накануне 14 декабря 1825 года, и разве генеральше Тучковой не приснилась могила мужа у никому не известной деревни Бородино… Стало быть, не исключено, что мы как-то окончательно прогневили Вседержителя и Он нас покинул на волю волн.

Такое потому не исключено, что мы закоснели в грубом материализме и давно не замечаем, как вокруг нас совершаются многие чудеса. Начать с того, что сам человек есть чудо, поскольку он представляет собой волшебный итог развития от бессмысленного грызуна до гидротехника Иванова, который шутя добывает электричество и поворачивает Божьи реки вспять. Или такой пример: большевики целых семьдесят лет боролись с художественной литературой — и безрезультатно, а при демократах она рассосалась сама собой.

Так вот что-то год плоховато начинается, и это, видимо, неспроста. В лучшем случае тут нам знак, намекающий на неполное соответствие должности человека, а в худшем — следствие отпадения от Бога по итогам нашей деятельности в воздухе, на море и на земле. Есть Бог или нет — это вопрос особый, но даже если бы заместо Бога существовала только сумма закономерностей, то и против этой суммы человечество так критически нагрешило, что поделом ему и моровое поветрие, и потоп.

Во всяком случае, мировая практика показывает, что ни одно масштабное преступление не остается безнаказанным, что сумма закономерностей тоже умеет мстить. Народ древнего Рима норовил покорить вселенную и поэтому испарился с лица земли. Англия и Франция вели чрезмерно активную колониальную политику, и оттого у них сильно африканизированные города. В России по той причине некому воспроизводить порядочных людей, что в 1917 году она полезла «поперед батьки в пекло», то есть, не дожидаясь второго пришествия, вздумала строить царство Божие на земле.

Мы вообще крепко виноваты перед суммой закономерностей. Вот только малая часть тех преступлений, которые мы совершили за последние двести лет… Уходили царя-освободителя, упразднившего рабство, наладившего цивилизованную судебную систему и демократическое правление на местах. Потопили в крови два польских восстания, но ввязались в войну с Турцией ради освобождения южного славянства, которое нас потом и оставило в дураках. По простоте душевной отчаялись на гиблый социальный опыт и четыре года резали друг друга, покуда не превратилось в ругательство слово «интеллигент». Полмира держали в ежовых рукавицах, непонятно зачем и неведомо почему. Наконец, сравнительно недавно подарили компании проходимцев и уголовников несметные богатства, нажитые поколениями наших соотечественников, которые отъедались два раза в год.

Чего уж тут удивляться, что у нас по принципу «то понос, то золотуха» — то Чернобыль, то Дубровка, то наводнение, то дефолт. Чего уж тут удивляться, что мы бедные и обиженные, если немецкие баламуты нам дороже отца с матерью, если мы терпеливы, незлопамятны и так по-детски доверчивы, что нас очень легко надуть. Ну и надувают свои и чужие, левые и правые, патриоты и западники, сепаратисты и государственники, — одним словом, все надувают, кому не лень.

Единственно оттого легче на сердце, что не мы одни беспросветные грешники, а, пожалуй, весь цивилизованный мир так опростился и опошлился, до такой степени сосредоточился на материальных благах, настолько отрешился от вечных гуманистических идеалов, что Богу, собственно говоря, некого опекать. Ведь Его чада кто: нищие духом, плачущие, кроткие, жаждущие правды, нестяжатели и непротивленцы, благословляющие врагов. А где их теперь искать?

Поразительная метаморфоза: еще двести лет тому назад — по историческим меркам, позавчера — Байрон витийствовал, Гегель умствовал, Бодлер священнодействовал и люди могли часами беседовать о прекрасном, а нынче только и разговора, что о процентной ставке на капитал. Если это тенденция и надолго, если закат культуры и гегемония обывателя есть естественный итог развития человечества, то американское 11 сентября — это не эпизод.

Особенно тревожно, что и в масштабах личности наблюдается эта закономерность: ничто так просто не сходит с рук. Поэтому жить надо бережно, аккуратно, с оглядкой на чудеса. Есть Бог или нет — это вопрос особый, но вот человек такое чудо из чудес, что от него всего приходится ожидать, вплоть до бесконечного загробного бытия. Поэтому на всякий случай жить надо так, как будто точно есть душа, бессмертие, Страшный суд.