– Наверху – причудливость и пышность рай-ских садов, она влечет, но она чужда. Посередине – стабильность и внутренняя сила умеренности, там хорошо, но чего-то недостает. А внизу, в сумраке и мхах, присутствует некая кровная сила. Нечто, напитанное веками, скрепленное тайной… Я правильно говорю?
– О да! – с жаром согласилась миссис Хайден. – И это говорит… это говорит о…
– Увы, лишь о темпераменте, Кинни. Лишь о внутренних склонностях человека.
– Что ж, я рада, этот русский мне чем-то ужасно симпатичен. Доктор Робертс даже предлагал мне попробовать поближе познакомиться с ним. Но это невозможно, я вижу. Даже пытаться не стоит.
– Отчего же? Надо пробовать свои силы. И чтобы вам было интересней, давайте-ка сделаем вот что. Как вы знаете, малышка Волендор тоже особа весьма замкнутая, а посему я предлагаю вам некое соревнование… – Миссис Хайден вспыхнула, и золотые глаза ее на мгновение потемнели. Но Виктор сделал вид, что ничего не заметил. – Конечно, мы с вами не персонажи известного романа, но и задача у нас посерьезней. К тому же ее решение, как я понимаю из слов нашего великого инсталлятора, принесет пользу всем четверым. Согласны?
– Игра не на равных, – улыбнулась миссис Хайден. – Мы с господином дипломатом беспомощные младенцы, так сказать, слепой и глухой. А вы… кстати, каков ее диагноз?
– Точно не знаю. Может быть, просто сильное душевное потрясение.
– Вот видите. Это много легче. Да и вы с вашей дисграфией…
– Дать вам фору?
Миссис Хайден задорно тряхнула огненными кудрями, отчего по белому шелку пробежали жаркие отсветы.
– Ну уж нет! – Щеки ее разрумянились, и в этом нежном румянце Виктор без труда прочитал отсветы другой жизни.
Они подошли к краю аллеи.
Земляничное дерево стояло в самой нежной, самой прекрасной поре своего цветения. Бледно-розовые, почти прозрачные крошечные лепестки шевелились от малейшего движения воздуха, создавая впечатление, что дерево дышит. Но, бурно дыша, оно в то же время стояло, словно зачарованная принцесса во сне, и не издавало никаких запахов. Непонятная обида вдруг захлестнула миссис Хайден, и она потянулась к цветку всем лицом, не заметив встречного движения Виктора. Виски их соприкоснулись, кожа ее мгновенно покрылась испариной, и в ту же секунду откуда-то из глубины бледно-розового цветка вырвался пронзительный, ни на что здесь не похожий аромат. Голова ее закружилась, перед глазами в рваной черной тьме промелькнули поляна с темными, почерневшими от солнца зубчатыми листьями, алые капли ягод, темные точки муравьев, луг, река, лес…
Потрясенная женщина судорожно схватилась за руку Виктора, показавшуюся ей такой прохладной и спасительной.
– Что с вами, Кинни?
– О, ничего. Вероятно, на меня сильно подействовало ваше предложение. Видимо, когда-то я была слишком азартным человеком.
Виктор лишь понимающе улыбнулся. «Итак, она звалась Татьяной…», – снова зазвучало у него в голове.
Предложение Виктора и обрадовало, и расстроило миссис Хайден. С одной стороны, оно говорило о том, что он видит в ней равную, не больную, а пребывающую во вполне здравом уме женщину, которая может помочь другим. Но… Неужели в нем так мало чувства, что он готов играть? Впрочем, здесь, скорее всего, все – игра. Все игра, ибо все они, так или иначе, дети, не помнящие, не умеющие общаться, писать. Думать. Жить обыкновенной правильной жизнью взрослых.
Только так и надо ко всему этому относиться.
К тому же новые общения могут дать и новую пищу для изучения возможностей побега.
И миссис Хайден решила не откладывать попытки знакомства, хотя заранее и предполагала в глубине души полный провал.
Разумеется, она не стала ни подходить к русскому дипломату в столовой, ни тем более заходить к нему в коттедж, стоявший на отшибе второй террасы и почти вплотную к каменной стене. Место это было мрачное, с валунами, с елями и почти не сверкавшим над головой небом. Как-то раз, еще во время своих первых прогулок по пансиону, миссис Хайден забрела туда случайно. И тогда она сразу же поспешила уйти из этого мрачного местечка, подавленная и почти напуганная. Теперь же, зная и о болезни Балашова, и о его пристрастии к первой террасе, она уже не удивлялась и даже с удовольствием посетила бы угрюмого затворника. Хотя бы ради спонтанно возникшего предположения, что стена за коттеджем наверняка совершенно не просматривалась. Но, разумеется, это был бы неправильный шаг.
И потому на следующий день еще до завтрака она просто отправилась немного погулять по отдаленной тенистой тропинке меж розоватых гранитов, из-под которых зелеными фонтанчиками вырывались пучки какой-то стреловидной травы. Балашова она обнаружила сидящим на одном из валунов. Мучительно сжимая пальцами виски, отчего его открытое ясное лицо становилось странно похожим на маску, он вел с собой какой-то неимоверно дикий нескончаемый разговор. На мгновение миссис Хайден даже стало не по себе от его бормотания.
– Ты знаешь, зачем все это? – глуховатым голосом спрашивал он сам себя. – Видимо, для того, чтобы ты начал все с нуля, – сам же себе отвечал он, а затем снова спрашивал: – Да, ты можешь, но Россия? – Таких, как я, будет много. – Таких много не бывает…
Миссис Хайден, намеренно громко ступая по гравию, вышла на открытое пространство перед валуном и остановилась.
– Доброе утро, господин Балашов, – спокойно и уверенно обратилась она к нему, не дожидаясь приглашения. – Я зашла сюда случайно, но вижу, что вы тоже еще не завтракали, давайте пойдем вместе. – Она чувствовала, что в ее словах и тоне звучит ложь, искусственность, что она разговаривает со взрослым человеком, как разговаривают с ребенком, животным или иностранцем на чужом для него языке. Но ведь она говорила… да, она говорила на том языке, который Виктор назвал русским. И говорить на нем было вполне легко и даже приятно.
Дипломат оторвался от беседы с самим собой, как отрываются от разговора с другим человеком, и в серых глубоких глазах его появилось выражение умной собаки, пытающейся понять хозяина. Миссис Хайден спокойно ждала. Наконец болезненная гримаса исказила его высоколобое лицо.
– Ты хочешь пойти с ней? – только по губам прочитала она его вопрос к самому себе, который, будучи произнесенным вслух, прозвучал бы почти оскорбительно. Но она поняла, что иначе он не может. – Да, наверное, – уже чуть громче прозвучал ответ. – Всеволод.
Он легко спрыгнул с камня и протянул ей руку. Рука была породистая, с овальными от природы ногтями и отклоняющимися назад последними фалангами пальцев.
– Мисс… Кинни, – улыбнулась миссис Хайден, даже немного разочарованная столь легкой победой.
– Вы англичанка? – удивился Всеволод.
– Да, – несколько неуверенно согласилась миссис Хайден, полагая неуместным сейчас вдаваться в подробности своего положения.
– Странно, – удивился он. – А говорите, как петербурженка.
– Кто? – вдруг с недоумением воззрилась на него миссис Хайден.
– Она спрашивает, кто такая петербурженка. – Значит, действительно англичанка. – Но ни один иностранец не сможет так жестко произнести «сюда». Даже москвич не сможет. – Простите, мисс Кинни. Я забыл, что задавать вопросы здесь практически бессмысленно. А в моем случае – и ждать ответов. Дело в том, что после аварии я способен общаться с другими, то есть отвечать на их вопросы, только через посредника в лице себя же самого. Я прекрасно сознаю всю нелепость и порой неприличность этого, но, увы… Вы очень красивы, несчастны, умны, но… Я боюсь, ваше общение со мной будет сведено для вас или к моему бесконечному монологу – или к диалогу, но меня со мною же.
«Чем же я могу помочь ему? – слушая его, лихорадочно соображала миссис Хайден. – Я чувствую, что смогла бы сделать это, если бы… если бы была увлечена им. О, тогда можно было бы творить чудеса. Но Виктор… У меня не получится игры… Однако этот человек проницателен, по-своему открыт и ничего никому не расскажет. Я откровенна с Виктором, но это откровенность чувств, а здесь…»
– Ничего, я согласна. Мне очень не хватает общения. Только скажите, почему же вы сразу решили, что я несчастна?
Балашов опустил голову.
– Она не понимает причины. – Или не хочет понимать? – Я думаю, пока не может. Так что сказать ей? – Подожди, дальше все будет яснее. – Извините меня, мисс Кинни. Но я не могу вам пока ответить на ваш вопрос.
Впереди уже показался прозрачный, золотистый от рассветного солнца купол столовой. И миссис Хайден решилась пойти ва-банк.
– Но если я несчастна и причину этого вы не считаете нужным мне объяснить, то по крайней мере есть ли, по вашему мнению, способ изменить это положение? Я хочу вырваться отсюда. Скажите, как вы думаете, есть у меня шанс?
Русский тяжело вздохнул и свел в линию крылатые, вразлет, брови.
– Она спрашивает, возможно ли спасение? – От самой себя?! – Нет, я полагаю, она спрашивает в техническом смысле. – Конечно, нет, но ведь дело совсем не в побеге. Это место можно считать иллюзией тюрьмы, а можно – некими костылями, подпорками для осознания себя, своей ограниченности, а также прекрасного средства для выхода в новое. – Ее жаль разочаровывать, ведь сейчас идея побега для нее – тот же костыль. – Благодаря этой идее она уже осознала себя личностью, но дальше… пусть работает.
Миссис Хайден порывисто пожала узкую нервную руку дипломата.
– Спасибо вам и простите мою назойливость. Вы дали мне гораздо больше, чем я вам. – И, не дойдя до столовой всего несколько шагов, она повернулась и пошла обратно, уже не слыша, как Балашов, глядя на пылающий купол, прошептал:
– Из тех ли она, кто призван? – Не ошибись, их только семь…
* * *– И все-таки люблю я этот парк, старина! – Петти-младший опустился на резную скамеечку у самой зеркальной глади пруда. – Эти плакучие ивы, этих гусей, похожих на старых алкоголиков, даже этих прожорливых пеликанов. Представляете, как-то в юности я задремал вон под тем дубом, и один такой обжора вытащил у меня из сумки гамбургер и слопал вместе с оберткой…
– Тедди Хит подобрал людей для нашего маленького дельца, – сухо сказал Макмиллан, не расположенный, как видно, к сантиментам. – Я отобрал двоих.
– И кто же?
– Прогуляемся…
Два пожилых джентльмена, один похожий на жабу, другой – на черепаху, медленно двинулись по дорожке, присыпанной красным песком.
– Вы знаете обоих, – тихо, но четко выговаривал Макмиллан. – Первым номером будет Матильда.
– Согласен. Нестандартность решений, артистизм, умение импровизировать, заметать следы.
– И главное – никакой связи с нашей организацией.
– О да, киллер по найму, свободный, так сказать, художник.
– Вторым, для подстраховки, я выбрал Колумбию.
– Напрасно. Он человек известный в определенных кругах, много лет работал в ФБР, был близок к начальнику «девятки» Чиверу, а что покойничек был у нас на содержании – давно уже секрет Полишинеля. Если Колумбия засветится в клинике Робертса, кое-кому не составит труда связать смерть пациентки с нами. Нет, я против Колумбии, Матильда справится и в одиночку.
– У меня другое мнение. Говоря о подстраховке, я имел в виду, что Колумбия будет страховать не Матильду, а нас. Когда дело будет сделано, все должно выглядеть так, будто Колумбия действовал по нашему заданию: дескать, мы узнали об опасности, угрожающей женщине, для нас не чужой, – в этом месте Макмиллан хмыкнул, – и послали своего тайного агента, чтобы охранять ее, но, увы, он не успел – зато первым вычислил убийцу и, преследуя, был вынужден защищаться и убил злодея. Естественно, будут представлены улики, указывающие на истинных заказчиков подлого убийства…
– Это на кого же?
– Придумаем. Мало ли у нас с миледи было общих врагов?.. Цыпа-цыпа-цыпа…
Макмиллан достал из кармана пакетик с раскрошенной кунжутной булочкой и занялся кормлением гусей.
9Миссис Хайден не вышла ни к обеду, ни к ужину. Слова безумного дипломата поразили ее. И она уже не думала о том, что они продиктованы катастрофой, искажением сознания, болезнью, – в них была правда, которой ей так не хватало. Пусть у нее нет прошлого и, возможно, будущего – но у нее есть уникальная возможность создать из себя нового человека, опираясь не на жизненный опыт, как это происходит обычно, а только на прекрасно сохранившийся интеллект. И теперь ее смущало лишь влечение к Виктору: оно вносило смуту и неопределенность в ту новую жизнь, начать которую она могла теперь, казалось, так легко. Впрочем, каким-то животным чутьем она понимала, что рождение в ней нового человека невозможно и без горнила чувств, что необходимо соединить нечто, сплавить, сплести…
Но пока это было возможно лишь в воображении – и миссис Хайден с удвоенным жаром взялась за нетронутые уже который день листы.
В первую же встречу с Робертсом миссис Хайден попросила у него разрешения читать книги, но в ответ услышала, что это совершенно не нужно, поскольку выдуманные события, ложась на неокрепшую психику и отсутствие воспоминаний, могут толкнуть ее на ложный путь и восстановить совсем не идентичную личность. Но сейчас, на очередном приеме, она снова обратилась с той же просьбой.
– Какие же книги хотелось бы вам иметь? – едва ли не холодно спросил он.
– Безусловно, историю цивилизации, классику, ботанические и зоологические атласы…
Робертс нахмурился.
– По всем вопросам, касающимся флоры и фауны, вы можете обратиться к нашим садовникам. Классика излишне возбуждает нервы. А история… Ну что ж… – Он открыл шкаф и достал оттуда объемистый том.
Миссис Хайден жадно схватила книгу, обратив внимание на то, что она совершенно новая. «Диккенс. История Англии для детей» – прочла она на обложке и обиженно пождала губы.
– Этого вполне достаточно, уверяю вас. Я и так делаю для вас исключение как для человека пишущего. Да и разве вы видели здесь хотя бы одного человека с книгой? – улыбкой смягчил он жесткость отказа. – Помогайте себе изнутри. Кстати, я что-то давно не читал вашего романа. А ведь, судя по нему, дело у вас идет на лад, и осталось еще несколько последних усилий.
– И я все вспомню? – Вопрос ее прозвучал почти усмешкой.
– Нет, – спокойно ответил Робертс. – Нам станет ясно, как вас лечить. А как ваши дела с господином Балашовым? Вы попытались?
– Разумеется, если это входит в программу лечения. Но толку от этого никакого. Говорить с ним невозможно.
– Может быть, вы плохо старались? Ведь с Вилльерсом вы общаетесь прекрасно.
– Как вы смеете! Это мое личное дело!
– У того, кто не обладает личностью, не может быть личных дел, миссис Хайден, – неожиданно жестко и глядя прямо ей в глаза сказал доктор. – Разве я не прав?
– До свидания, мистер Робертс. – Она повернулась и, прижимая Диккенса к груди, почти бегом бросилась к беседке, где не показывалась уже несколько дней.
– Так я жду продолжения! – в спину ей крикнул доктор и, явно довольный, хрустнул пальцами. – Моя идея была верной, и Вилльерс отлично работает с Волендор – наша таинственная незнакомка оживает на глазах.
Робертс был прав. Несмотря на затворничество последних дней – а может быть, и благодаря ему, – чувства миссис Хайден к Виктору становились все сильнее и все неуправляемей. Чем дольше она не видела его, тем ярче представлялись ей заразительная улыбка, меняющие цвет от сирени до утреннего моря глаза, мягкий очерк губ, насмешка и нежность.
И вечером, скатав исписанные листки в трубку, она, как обычно, пошла знакомой дорогой к чугунной беседке. Вечер был особенно мягок, когда остывающий воздух трогает обнаженные руки и шею почти физически ощущаемой негой. И эта нега, вызывая малопонятные странные ощущения, вскоре стала смущать ее настолько, что миссис Хайден поспешила уверить себя, будто хочет еще раз посмотреть на земляничное дерево и ощутить если не вспышку воспоминания, то хотя бы слабый аромат природы в этом стерильном мире. «Наверное, они все-таки правы, – думала она, с ленивой грацией двигаясь по серпантину главного терренкура, – что здесь все так нейтрально. Слишком характерны здешние обитатели, чтобы еще и природе обладать яркой индивидуальностью… Но – стоп… На каком языке я думаю? – Она даже остановилась, схватившись за теплый, нагретый за день ствол какого-то невысокого деревца, почти кустарника. – Неужели на том, на котором я говорила с Балашовым?! Что за наваждение, ведь я отлично помню, что до сих пор, пока не поговорила с ним, думала на том, что и Виктор, то есть на французском. А Диккенс, и история Англии… А сейчас, сейчас, когда я думаю об этом, то на каком?! – Голова ее закружилась. Она сильнее стиснула пальцами кору, и оттуда горячими токами полилась в нее некая странная энергия. Она пришла в себя и подняла глаза к кроне. Сильно вырезанные по краям широкие округлые листья, заходя один на другой, создавали над ее головой плотный шатер, и среди них висели гроздья круглых тугих шариков, ослепительно белых, словно подсвеченных изнутри мягким желтым светом пыльцы. И на миссис Хайден вдруг снизошло полное спокойствие. Она опустилась на траву и села, прижавшись спиной к стволу. Так неужели она – русская?!
Но ее оцепенение тут же оказалось нарушенным приближавшимися голосами – это были Виктор и маленькая Волендор.
Мисс Волендор была молчаливой девушкой лет шестнадцати на вид, хотя на самом деле ей недавно исполнилось двадцать три. Она обладала весьма модной в шестидесятые годы фигурой унисекс и подкупающей многих резкостью мальчишеских движений. Но тот, кто видел ее рассыпавшиеся по плечам прямые пшеничные волосы, прелестную маленькую грудь, игрушечную ножку при росте в метр семьдесят, тот уже с трудом отводил глаза.
Она вечно, даже здесь, в респектабельном пансионе, одевалась в рваные джинсовые шорты и линялые маечки, впрочем, компенсируя этот нехитрый наряд стройностью ног и соблазнами пластики. Девушка попала сюда после какого-то архинеудачного романа и страдала полным отсутствием воли. Любое дело представляло для нее почти неразрешимую задачу, даже такое простое, как пойти позавтракать или заставить себя раздеться на ночь. Она проплывала по террасам, подобно сомнамбуле, останавливаясь в самых неподходящих местах, являлась к доктору Робертсу когда ей вздумается, если только ее не приводила железной рукой одна из его помощниц.
Миссис Хайден в первое время своего пребывания здесь, когда ей не спалось, часто слышала по ночам звонкий нежный голосок, распевавший где-то неподалеку от «Биргу» какие-то сложные вокализы. Ей всегда было немного жаль Волендор, словно хрупкое нежное растение, придавленное в самую лучшую пору грубой пятой болезни.
Но сейчас, сидя под цветущим жасмином, она впервые посмотрела на девушку иными глазами. Или, вернее, она впервые сравнила ее с собой. Безусловно, двадцать три и сорок – этот свой возраст она приблизительно вычислила по различным замечаниям Робертса, ибо на свои прямые вопросы упорно не получала никаких ответов, – не самая страшная разница. В определенном смысле у сорока даже немало преимуществ, но самым проигрышным является, пожалуй, потеря цельного взгляда на мир, романтики и свежести ощущений. Но в их случае миссис Хайден не проигрывала даже и в этом, ибо отчасти смотрела вокруг глазами впервые познающего окружающий мир ребенка, что в свою очередь не могло не казаться привлекательным. И все же – Волендор обладала свободой, даваемой опытом в сочетании с юным, совсем юным телом… Словом, козырей на руках у нее было гораздо больше.
Виктор с девушкой спускались по направлению к миссис Хайден, и сорокалетняя женщина с тоской видела, как рука Виктора точно так же поддерживает локоть девушки, как несколько дней тому назад поддерживала ее собственный.
– Добрый день, миссис Хайден! – весело приветствовал ее Виктор и шепнул по-французски, чуть сжимая пальцы Волендор: – Поздоровайтесь же, Виола.
– Бонжур, – коротко бросила девушка, но тут же отвела глаза от сидящей под деревом фигуры и подняла их на спутника. – Зачем вы сказали мне? Мне надо самой, самой… Разве вы не понимаете, что заставлять меня может здесь много кто и без вас. А вы сам – мой выбор и моя воля!
«Неужели за эти несколько дней, что мы не виделись, он успел добиться большего, чем Робертс? – поразилась миссис Хайден. – Но как? Чем? И почему… почему со мной он не добился ничего?» – Она посмотрела вслед удалявшейся паре: Волендор шла, касаясь Виктора всей линией тела, от плеча до узких щиколоток.
Миссис Хайден медленно поднялась и как во сне пошла дальше к земляничному дереву. Разум ее требовал ясности, но не ограниченное памятью сознание терялось и путалось в том немногом, чем обладала она на данный момент. На верхней террасе она несколько раз обошла усыпанное цветами дерево и несколько раз погрузила лицо в шелковистые лепестки – но тщетно, ноздри ее вдыхали лишь все тот же прохладный, чуть суховатый воздух, наполнявший здесь все помещения и пространства.
Но ошибки быть не могло – изголодавшаяся память слишком жадно и прочно запомнила дарованное ей на этом же месте в прошлый раз. Поляна, луг, невидимая, но ощущаемая река. Где это могло быть? Миссис Хайден чувствовала, что в цепочке этих жалких видений не хватает еще одного звена – заключительного. Может быть, именно в нем и таился тот ключ, который откроет всю кладовую памяти, но, может быть… он недаром не привиделся ей в той огненной вспышке. Но дальше, дальше! Тот язык, на котором она мыслит, мыслит и сейчас. Связаны ли эти два факта? Значит ли, что приоткрывшееся ей на доли секунды происходило в стране этого языка? И значит ли, что и сама она – из той же страны? Далее – побег… Идея, включившая ее личность, но после разговора с безумным дипломатом вдруг перешедшая совершенно в иную плоскость – выхода из самой себя. Каковы пути этого нового побега? Каковы его средства?
Миссис Хайден невольно вспомнила единственную вещь из нездешнего мира, которой она обладала, – томик Диккенса. Неужели книга? Не зря же она ей досталась? А если это обман, ложный след, неверная дорога? Вопросов было слишком много.
И, наконец, Виктор. При мысли о нем все окончательно мешалось в мыслях и чувствах миссис Хайден. Она приложила ко лбу горячую руку и невольно запрокинула голову. Прямо перед ней, за двумя башенками, куда обычно уходило солнце, теперь все небо закрывала лиловая тьма, обведенная по контуру мутноватым багрянцем. То и дело тьма распахивалась на доли секунды, выпуская в мир пронзительный белый свет, обжигавший глаза и заставлявший содрогаться тело. Багрянец по краям тревожно расползался, захватывая все большую часть неба, а остатки голубого над головой сжимались и становились густо-синими… Как глаза Виктора… И все это происходило в неподвижной, в непреодолимой тишине. О, если бы вокруг завыло, заревело, загрохотало, было бы проще, она просто бы вскочила и помчалась к «Биргу», придерживая руками подол поднимающейся колоколом юбки. Но это безмолвие, эта немота… И миссис Хайден продолжала сидеть неподвижно, не отводя глаз от грозной мистерии природы.
– Эй, росляйн, – вдруг откуда-то из кустов стриженого тиса окликнул ее знакомый голос. – Что это вас всех порастащило на таком зрелище? Вон господин Вилльерс даже бросил свою тростинку и пялится в небо, как на новенький фильм из Канн. Эка невидаль – гроза. Да еще и за сотни километров.
– О Жак! – неожиданно обрадовалась прозвучавшим словам и присутствию живого человека миссис Хайден. – Как хорошо, что вы здесь. Очень страшно. В этом есть… что-то запредельное человеческому уму, правда?
– Уму-то уму, это ладно, а вот кому… Кому-то это может о-о-очень помешать.
