Загадка Белой Леди

Теперь приходилось либо признать свою ошибку, либо сделать вывод, что ошиблись в центре и миссис Хайден – совсем другая женщина. В по-следнем случае на нее совершенно не стоило тратить времени.

Но что, если ошибается он и она все же русская? Ведь он сам уже столько лет постоянно выдает себя за европейца и, как показывают события, совершенно успешно. И если теперь он поспешит с выводом, который впоследствии окажется неверным, то никогда не простит себе этого. Как не простят ему и остальные. Как не простит дело. Ведь этим будет обмануто слишком много людей…

Доктор Робертс, которого Виктор для себя определил явным американцем, вполне уверенно утверждал, что миссис Хайден родилась в Германии. Виктору вновь вспомнилась сейчас их последняя беседа на эту тему. Беседа, которую они вели в привычной полуленивой-полуравнодушной манере, оба старательно делая вид, что имеют в этом деле лишь частный, ни к чему не обязывающий интерес. «А ведь наш падишах, скорее всего, сам какой-нибудь агент ЦРУ или ФБР и тоже имеет скрытую информацию о миссис Хайден, и, судя по всему, большую, чем я», – в очередной раз подумал Виктор, представив холодное, незапоминающееся лицо Оливера Робертса, весь недюжинный интеллект которого выдавали лишь пронзительные серые глаза.

И Виктор, перебирая в уме словно записанный на кинопленку последний разговор, в сотый раз пытался по неуловимым нюансам определить, на кого же собственно работает этот якобы обыкновенный доктор.

– Разве вы не замечаете, уважаемый Виктор, что ее цивилизованное поведение является типичным проявлением типичного привитого с дет-ских лет чувства самоконтроля? Такое чувство развивается вплоть до того, что становится инстинктом, и для его поддержания человек уже не нуждается в постоянном контроле сознания.

– А разве не все европейцы воспитаны именно таким образом? – сделал удивленное лицо Виктор.

– Да, вы правы. Обычно все люди европейского происхождения отличаются от азиатов, считающих естественность своих проявлений едва ли не первым своим достоинством, именно подобного рода воспитанностью. Однако немцы по своей природе ближе всех к животным, а потому именно они из всех европейцев больше всех нуждаются в постоянном контроле этого воспитательного рефлекса. Вспомните «Степного волка» Германа Гессе.

– Согласен с вами, – лениво протянул Виктор, – именно так и начинался в Германии фашизм. Но, по-моему, они заразились от своих соседей русских их игрой в непосредственность…

– Вот именно. У этих русских непосредственность поведения прорывается сквозь любую броню приличий, и недаром многие исследователи склоняются к тому, что именно русские и немцы – народы, наиболее близкие по своим историческим корням друг другу.

– Ну да, и тех и других Европа считает свиньями, – рассмеялся Виктор и тут же задал провокационный вопрос: – Но почему же тогда вы отметаете возможность того, что миссис Хайден русская?

Робертс некоторое время задумчиво смотрел на Виктора, и по губам его гуляла какая-то не-определенная и неуловимая улыбка. О чем мог говорить этот взгляд? О том, что по этому вопросу доктор догадался о русском происхождении самого Виктора? О том, что он прекрасно знает о миссис Хайден все то же, что и Виктор? Или же просто о профессиональном тщеславии, столь обыкновенном у психиатров в общении со всеми остальными людьми? Виктор резко повернулся на каблуке, с досадой опять вынужденный признать, что все еще не может ответить ни на один из вопросов. Но дальше, дальше, беседа на этом не закончилась, и вот что сказал этот загадочный доктор после непродолжительного молчания.

– Видите ли, дорогой мой друг, если бы миссис Хайден была русской по происхождению, она нуждалась бы в постоянном контроле сознания над своим поведением и ее вышколенные манеры уже ничего бы не прикрывали.

Что это? Великолепная маскировка? Или он и в самом деле не знает, что миссис Хайден русская? Или, может быть, Робертс уже сделал тот же вывод, что и он сам, и в центре и в самом деле ошиблись? Иначе он отправился бы не проверять версию происхождения, а просто держать несча-стную женщину под наблюдением…

Виктор не стал открывать доктору последней лазейки, позволявшей примирить кажущееся противоречие, на котором Робертс строил свою гипотезу происхождения пациентки. Мнимая миссис Хайден имела дворянское происхождение, а это в корне меняло дело в отношении к русским. Однако доктор Робертс тоже мог это знать, и в таком случае ситуация выглядела совершенно по-идиотски. Оба они, прекрасно зная о том, что миссис Хайден русская, старательно убеждали друг друга в том, что она – немка.

Виктор уже в который раз дошел до конца аллеи, и его красивое смуглое лицо на мгновение исказила легкая гримаса недовольства собой. Надо поворачивать назад, а он все еще так же далек от разгадки, как и в начале пути. Через четверть часа ему предстояло встретиться с этой загадочной, кажется, самой себя не знающей женщиной и предпринять очередную попытку заставить ее отбить его те или иные пробные шары, поймав тем самым в ловушку.

До сих пор он пытал ее на предмет немецкого происхождения, цитируя фрагменты из Гете и Гельдерлина, однако последовавшие реакции не позволили составить никакого определенного мнения. Строки из того и другого поэта неожиданно всплывали в ее памяти, но это можно было интерпретировать просто как обычный для образованного европейца культурный слой, а не как глубинную память о годах детства, будящую сопутствующие воспоминания, мысли и эмоции. Однако и то, что мысль миссис Хайден не бежала далее цитируемых отрывков и не воскрешала ассоциаций, находящихся в неразрывной связи с выхваченными звеньями, тоже не могло являться однозначным свидетельством ее негерманского происхождения. Ведь если она лишилась памяти о прошлом, то все эти ряды могут быть ею потеряны.

Неожиданно Виктор резко остановился посреди аллеи и невольно стиснул кулаки от пронзившей его невероятной, ужаснувшей мысли: а что, если она искусно обманывает их обоих, на самом деле оставаясь в совершенно здравой памяти? Такое прекрасное знание языков и цитирование наизусть больших кусков текста?.. «Однако, в таком случае она скрывала бы и это, – тут же успокоил себя Виктор и разжал руки. На ладонях остались багровые следы ногтей. – К тому же, она, наоборот, всегда с таким энтузиазмом принимается вспоминать и обычно очень оживлена до самого того момента, пока вновь не наткнется на глухую стену забвения… Ладно, как бы там ни было, сегодня я буду играть ва-банк. И если она играет с нами, то пусть поймет – откуда я. И тогда мы еще посмотрим…»

С этими мыслями Виктор заставил себя стряхнуть тяжкое бремя раздумий и легкой, почти поэтической поступью направился к месту встречи, вполголоса цитируя наизусть вторую главу из «Евгения Онегина».

Виктор нашел миссис Хайден среди капризных, как узоры рококо, боскетов южных кустарников третьей террасы. Она стояла, о чем-то мучительно думая и разбрасывая вокруг оборванные серовато-пушистые листья спиреи. «Вероятно, опять пытается определить ту или иную причину своего внутреннего состояния, стараясь тем самым вызвать в памяти какой-нибудь более-менее определенный образ из прошлого», – подумал Виктор и позволил себе сделать шаг более отчетливым и громким.

Эта загадочная женщина начинала нравиться ему все больше и больше. Что-то трогательно детское скрывалось в ее растерянной беспомощности, и рыцарский долг Виктора звал защитить эту несчастную, потерявшую память женщину. Защитить от других? От него самого? Или, быть может, от самой себя?

«Но вдруг окажется так, что это все-таки вовсе и не она? – в который уже раз с надеждой подумал он. – Что ждет ее в случае разоблачения? Кого представляет здесь этот непроницаемый доктор Робертс? Люди, даже самые интеллигентные, часто бывают настоящими зверьми, и даже не посмотрят на то, что теперь она совершенно безвредна для всех. Но… тем не менее и я должен выполнить свою задачу как подобает – и провести эту последнюю проверку, чтобы окончательно убедиться в правоте брата Бастио».

– Я вас приветствую, дорогая Кинни, – обратился он к повернувшейся на звук его шагов миссис Хайден, вновь приняв вполне поэтиче– ский вид. – Погода сегодня на удивление великолепна даже для нашего рая, не знающего дождей и бурь, не правда ли?

Виктор намеренно говорил по-русски, стремясь сразу же погрузить все ее существо в стихию действительной – если это и в самом деле все-таки она – страны ее происхождения.

– Guten morgen, – неожиданно ускользнула с предложенной дорожки особенно грустная сегодня миссис Хайден. – Wo geht’s zwischen Boemen und Gras?

– Куда ты идешь меж деревьев и трав?.. – машинально по-русски повторил Виктор. – О, дорогая сударыня Кинни! – решил он все же не сдаваться, даже рискуя при этом показаться весьма невежливым. – Немецкий язык, согласно одному весьма ученому мужу, предназначен для того, чтобы говорить с врагами. Я же вам отнюдь не враг…

– А кто же вы? – мгновенно отреагировала миссис Хайден, бросив на Виктора широко распахнутый и по-детски непосредственный взгляд. Однако, не столько различив, сколько внутренним чутьем угадав легкое замешательство своего собеседника, поспешно добавила: – О, извините меня, прошу вас. Я совсем не хотела вас обидеть, а только… Я всего лишь хотела спросить у вас, на каком же языке предпочитаете говорить вы?

– Сегодня мне хотелось бы говорить с вами на русском, дорогая Кинни, – благодарно улыбнулся ей Виктор.

– Is it your mother tongue? – неожиданно строго спросила миссис Хайден, прекрасно сымитировав интонации доктора Робертса.

– No. Русский язык не родной для меня, – так же неожиданно для самого себя в тон ей ответил Виктор, вдруг окончательно утвердившись в мысли, что этот чертов Робертс точно работает на ФБР или, что еще хуже, на ЦРУ, а потому следует держаться с ним поосторожнее. И потому решил поскорее сменить эту опасную дорожку в их беседе и вернуть ее в прежнее, заранее подготовленное им русло. – Я просто думал, дорогая Кинни, что вы вспомните известное изречение господина Ломоносова, – весело продолжал он говорить по-русски, – о том, что на немецком хорошо говорить с врагами, на французском следует разговаривать с любимыми, на итальянском – с друзьями, а на русском – со всеми.

– О, какая похвала русскому языку! – удивилась миссис Хайден. – Этот господин Ломоносов был русский?

– Да, он был русским ученым. Но в его словах много истины.

– Значит, вы разделяете его убеждение и предлагаете мне говорить на русском, поскольку до сих пор еще не определились в том, кто я вам – друг, враг или возлюбленная?

Этот вопрос совсем обескуражил Виктора, и он уже стал опасаться, что ему так и не удастся направить сегодня беседу в нужном ему направлении. «Однако эта миссис Хайден, или кто там она на самом деле, отнюдь не такая простая и несчастная», – подумал он, и в нем снова стали возрождаться сомнения, а не водит ли она за нос их всех.

– Вы сегодня настроены крайне критически, – осторожно ответил он, глядя вперед – в никуда.

Оба они медленно шли по аллее, он – держа руки за спиной, она – привычно теребя пальцами сорванный по пути очередной неизвестный цветок.

– Ну вот, кажется, я вас расстроила, – печально сказала после недолгого молчания миссис Хайден, склонив зарумянившееся лицо и разглядывая общипанный стебелек в руках. – Я ведь задаю вопросы лишь для того, чтобы что-то понять, докопаться до чего-то определенного, а вовсе не затем, чтобы кого-то обидеть или уколоть, – продолжала она извиняющимся тоном.

– Да, дорогая Кинни, я верю вам. Я знаю, что вы чисты в ваших намерениях… – начал было Виктор.

– Но о чем же хотели вы сегодня поговорить со мной? – тут же прервала его миссис Хайден, решив, по-видимому, не углубляться в разговор о чистоте или нечистоте своих намерений.

– Да в общем-то так, ни о чем особенном, – уже без особого энтузиазма откликнулся со вздохом Виктор и, заметив, что миссис Хайден продолжает сосредоточенно молчать, решительно закончил. – Я хотел поговорить с вами о русской поэзии.

– Ах, о стихах, – откликнулась миссис Хайден. – А что, русская поэзия и в самом деле интересна?

– Да, – начал оживляться Виктор. – Пушкин даже как-то заметил, что у французов из-за их излишней болтливости настоящая поэзия просто невозможна, даже несмотря на то что там встречаются отдельные образцы.

– А в русской поэзии есть много хороших образцов… стихотворений?

– Да! – твердо сказал Виктор. – Я даже скажу вам больше, русская поэзия – это особенное, уникальное явление. Она сродни настоящему вероисповеданию. В России поэт – это даже не столько литературное творчество, сколько образ жизни. Русский поэт буквально сжигает себя, переливая божественный огонь своей души в строки.

– Да? – как-то несколько рассеянно задумчиво переспросила миссис Хайден. – А что это значит – сжигать себя?

– Как сказал один из таких русских творцов: «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт». В этом и заключается их кредо.

– Как странно. И что, все они погибали молодыми?

– Обычно не преодолевали рубежа в тридцать семь лет. Правда, некоторые дотягивали до сорока с небольшим. А Лермонтов – тот и вообще погиб в двадцать шесть.

– В двадцать шесть лет?! Лермонтов?..

– Был убит на дуэли, – подхватил Виктор и испытующе посмотрел на спутницу.

Однако в глазах миссис Хайден была видна лишь смутная, ничего не выражающая темнота.

– А помните, – решил далее не затягивать постоянно соскальзывающий с нужного ему русла разговор Виктор и прямо начал цитировать:

Мой дядя самых честных правил,Когда не в шутку занемог…

Тут Виктор намеренно остановился и с видом заговорщика посмотрел на миссис Хайден.

Однако вместо, казалось бы, совершенно неизбежного «Он уважать себя заставил…» Виктор услышал милое, ни к чему не обязывающее:

– My uncle, in the best tradition,By falling dangerously sick…

– Это шутка, только шутка Набокова, – поспешил оборвать он и, дабы не дать ей опомниться, сразу же продолжил: – А помните, когда Онегин с приятелем приехал в гости к соседям – к Лариным? – нарочно сделал он ударение на последней фамилии. И далее стал выговаривать каждое слово еще более отчетливо: – У них было две дочери, одна – веселая и легкомысленная, а другая – задумчивая… ну прямо, как вы. – И вновь процитировал:

– Задумчивость, ее подругаОт самых колыбельных дней,Теченье сельского досугаМечтами украшала ей…Она любила на балконеПредупреждать зари восход,Когда на бледном небосклонеЗвезд исчезает хоровод…

– Помните? – настойчиво повторил Виктор.

Однако миссис Хайден, все так же задумчиво шла по дорожке, продолжая теребить пальцами новую цветочную жертву, и молчала.

Тогда он выкинул последний козырь, и отчетливо продекламировал:

– Итак, она звалась Татьяной.

Старательно выговаривая каждый звук, Виктор на самом деле в душе уже отчаялся и не ожидал больше никаких чудесных разоблачений.

Но тут вдруг его спутница остановилась, и ее бездонные блекло-золотые глаза посмотрели на него с какой-то немой мукой. Виктор даже физически ощутил, как под рыжими кудрями ворочаются никому не ведомые темные глыбы сознания, сдвинутые с мертвой точки одной этой фразой Пушкина, будто волшебным паролем: «Сезам, откройся».

Однако миссис Хайден скоро поборола свое смятение и, так ничего и не сказав, снова двинулась по дорожке.

– Ладно, – примирительно закончил Виктор. – Я вижу, вам сегодня не до поэзии. Вас одолевают какие-то свои мысли. В такие минуты лучше остаться одной. – И он покорно склонился над рукой миссис Хайден.

На самом деле он даже не догадывался, насколько оказался прав в этом своем последнем утверждении.

Она медленно повернулась и пошла прежней дорогой назад. Убедившись, что она не обернется, Виктор быстро написал что-то на длинной бумажной полоске и поспешил к западной башне, доставая на ходу рыжую замшевую перчатку на левую руку. Но, не дойдя до цели примерно метров сто, он замедлил шаг и издал некий тихий горловой звук, после чего, даже не подняв головы, протянул чуть вверх и в сторону руку в перчатке. Тотчас мелькнула голубоватая тень, и на руку ему неслышно сел великолепный сокол с мощной грудью, опушенной белоснежными перьями.

– О, мой мальчик! – неслышно произнес Виктор и потерся щекой о гордую голову с ярко-желтыми ноздрями. – Сколько же тебе пришлось помучиться! Но теперь все, ты полетишь домой, домой. – Говоря это, Виктор привычным движением прикрепил записку под широкое серебряное кольцо на лапе. – Лети же, Ла Валетт, – и он слегка встряхнул рукой.

Но Ла Валетт еще какое-то долгое мгновение сидел неподвижно, кося крапчатым глазом и слегка раскрывая желтые губы, и лишь потом, позволив себе печально проклекотать какую-то свою истину, свечкой поднялся в небо.

– Citius, altius, fortius,[14] – устало прошептал Виктор, печально глядя ему вслед.

8

Идея побега и все возрастающее чувство к Виктору, в котором миссис Хайден уже не могла себе не признаваться, изменили ее жизнь, если изменения были вообще возможны в таких местах, как пансион доктора Робертса.

Но жизнь все-таки стала иной. Просыпаясь по утрам, миссис Хайден теперь долго лежала неподвижно, давая своему телу возможность самому вспомнить какие-то движения и привычки, чтобы по ним попробовать восстановить большее. Память тела, как известно, сильней рассудка памяти короткой. И действительно, движения каких-то мышц доставали со дна былого смутные тени призраков: стеклянную гладь моря, принимающего тебя в тугие объятия, бег по вязкому горячему песку, сладкую судорогу бедер… Но за всем этим не стояло никаких реальных событий – во всяком случае… для миссис Хайден.

Завтракать она старалась теперь тоже не у себя в «Биргу», а предпочитала выходить к общему столу. Эти несколько минут, пока она шла по дорожке среди магнолий, стараясь не наступать на уже начавшие опадать мясистые фарфоровые лепестки, стали для нее одними из самых приятных моментов всего дня. Первое время она с надеждой искала в небе великолепного балобана. Но птица с того вечера больше не появлялась, словно Виктор своими восхвалениями сглазил ее.

Впрочем, скоро миссис Хайден нашла множество других развлечений. В траве шныряли белки, подкармливаемые Жаком. Пели свои удивительные песни древесные лягушки, порхали огромные бабочки – и вся эта живность была увлекаема некой целью, неведомой ей, женщине без памяти, но явно великой и нужной. И миссис Хайден, пряча лукавую улыбку, думала о том, что и ее жизнь, бессмысленная для всех здесь, должно быть, также имеет высокую цель. И чем она труднее, тем интереснее и таинственней.

Все обитатели обычно завтракали и обедали в небольшом доме на первой террасе. Дом был наполовину стеклянным, так что там не только постоянно светило солнце, но оттуда открывался вид на поднимающуюся ступенями зелень. Миссис Хайден приходила раньше всех, садилась у стеклянной стены и медленно ела заказанное с прошлого дня блюдо. Она всегда выбирала самую изысканную еду из всей, какая имелась в меню, причем каждый раз заказывала что-то новенькое. Но это было отнюдь не следствием ее утонченных вкусов: миссис Хайден и через пищу пыталась познать себя, надеясь, что благодаря уникальному вкусу какого-нибудь изысканного национального блюда дверцы ее памяти приоткроются хотя бы на несколько секунд. Правда, это было не совсем ее ноу-хау – в одном из разговоров Виктор словно бы случайно рассказал ей, как хранили память ацтекские юноши. Каждому мальчику, достигавшему совершеннолетия, наступавшего тогда в двенадцать лет, вручался пояс с висевшими на нем крошечными золотыми флакончиками. И когда в жизни юноши происходило событие, которое он хотел обязательно запомнить, он открывал флакон, набирал туда воздух, связанный с запахом происходившего, а затем плотно закупоривал. И даже спустя много лет, стоило ему открыть нужный сосуд, тонкий аромат былого мгновенно воскрешал в его памяти события так же остро, как если бы они произошли всего лишь час назад.

Эта история потрясла миссис Хайден, и она взяла ее на вооружение, перенеся и на другие телесные ощущения. С тех пор она стала опираться в своих попытках не только на обоняние. Тем более что с последним в пансионе было плохо. Казалось, сам воздух здесь в продолжение всего дня оставался каким-то стерильным. Цветы издавали лишь намек на запах, ветер приносил только чистую свежесть, духами пансионерки практически не пользовались. И поэтому миссис Хайден обратилась к вкусам.

Но, увы, несмотря на то что в пансионе подавались любые блюда, от тунисской бкайлы[15] до болгарской плакии[16], ни одно из них не напоминало ей ничего. Тогда, решительно перейдя на самую простую пищу, она все свое внимание перенесла на людей. Тем более что публика здесь, несмотря на относительную немногочисленность, была на редкость своеобразная и разнообразная.

Помимо уже обративших на себя ее внимание русского дипломата, местного маргинала Жака и юной француженки в обеденном зале появлялись, например, две женщины, белая и негритянка. Обе были очень хороши, являя собой вершину своего типа женской красоты, но по какой-то странной насмешке судьбы каждая считала себя представительницей другой расы и упорно пыталась двигаться, говорить и жить не так, как то рассудила природа. Они производили впечатление сломанных дорогих игрушек, и, видя их, миссис Хайден всегда испытывала непонятную тоску, почти боль.

Приходил и высокий, красивый, похожий на испанского гранда мужчина, говоривший без умолку, появлялась пингвинообразная дама, страдавшая какой-то очень специфической фобией, был и опрятный чистенький старичок со страдальче-ским выражением лица и крошечным пекинесом под мышкой. Он показался миссис Хайден самым естественным среди всех остальных, и потом как-то к слову Виктор рассказал ей его историю.

Это был богатый швейцарец из Берна. Несмотря на несколько человек детей и весьма приличное состояние, он едва ли не пустил семью по миру, вкладывая все свои средства в бассейны, массажные салоны, гостиницы и родильные дома для собак. Собственно говоря, ничего особо удивительного в этом не было бы, если бы постепенно собаки не заняли в жизни господина Морена не только главенствующее, но и единственное место. Он уже не мог без них ни есть, ни спать, ни отправлять естественные надобности. Огромные стаи собак бродили по его дому в Штейнхельцли, терроризировали прислугу и постепенно стали пробовать свою власть и над несчастным хозяином. В конце концов его дети обратились к доктору Робертсу, и Морена оказался здесь. Но как только он обнаружил себя без своих любимцев, то впал в состояние, чреватое инфарктом. После чего в нарушение правил, категорически запрещавших держать на территории пансиона любых животных, ему разрешили взять с собой одного пекинеса.

– И вы думаете, он поправится? – с сомнением спросила миссис Хайден.

– Этот вопрос можно с полным правом задать в отношении любого из пансионеров, за исключением, разумеется, нас с вами, – рассмеялся Виктор. – А вообще-то, – уже серьезно добавил он, – состояние каждого из этих людей в какой-то мере талант, божий дар, некая способность, отсутствующая у других… Может быть, мир был бы не полон без них и их странностей.

– Но ведь они страдают, – напомнила миссис Хайден, думая о себе.

– А вы уверены в этом? Я понимаю, вы говорите это на основании своего личного опыта. Но, Кинни, милая, попробуйте хотя бы ненадолго встать на совсем иную точку зрения и даже ваше младенческое неведение представить себе как божественную чистоту, табулу раса, возможность начать новую жизнь, начать с нуля, с безгрешности, которой вам уже никогда было бы иначе не добиться в вашем возрасте.

– Что же, вы считаете, что я была какой-то ужасной грешницей? – удивилась миссис Хайден.

– С такими глазами и кудрями?! Несомненно! Я уверен – за вами тянется целый шлейф погубленных мужских душ.

Миссис Хайден поднесла к глазам руку и посмотрела на нее такими глазами, будто по пальцам струилась несмываемая макбетовская кровь.

– Не может быть… – прошептала она.

– Полноте, Кинни, я же пошутил. Пойдемте лучше на третью террасу, там, говорят, расцвело земляничное дерево.

Они шли, касаясь друг друга локтями и плечами, и миссис Хайден еще раз порадовалась, что надела сегодня тонкое, вязанное из белой шелковой нити платье. Оно так ласково скользило по телу и еще нежнее касалось Виктора.

Вообще сначала у себя в «Биргу» она обнаружила весьма стандартный набор одежды. И только спустя недели две горничная принесла объемистый пакет со множеством изысканных вещей, которые теперь так ей пригодились.

Сосны и дубы первой террасы сменялись платанами и кипарисами второй, и над ними уже залепетали причудливые растения третьей.

– А вы заметили, Виктор, что все наши сотоварищи почему-то предпочитают гулять по одним и тем же местам? Господин Балашов, например, никогда не поднимается выше первой террасы, а кто-то предпочитает не спускаться ниже второй. Только Кадош господина Морена заставляет его носиться по всем трем.

Виктор сузил глаза до синих щелок.

– А вы сами, Кинни? Какую из них предпочитаете вы?

– Я? Я… Мне нравится везде, но…

– Хотите, угадаю?

– Конечно.