– Я никого из вас видеть не хочу. Пришли мне лучше Олега, – заявила я.

Олег уже встал и завтракает. Я хочу передать тебе одежду просительно сказал он. Я выдержала маленькую паузу, открыла дверь и забрала одежду.

Когда я пришла в дом к Афтандилу, то обнаружила там томного с похмелья Олега, который вяло ковырялся в тарелке После завтрака в дом явился Вагиф и, не глядя мне в глаза, сказал что готов отвезти нас в город. Впоследствии я узнала, что спустя три дня после нашего отъезда Вагифа убили.

После долгого ожидания мы наконец вылетели в Шушу.

Это слово в переводе обозначает "стекло". Есть разные толкования названия города. Одни говорят, что воздух здесь прозрачный и чистый как стекло. Другие утверждают, что раньше улицы города были покрыты булыжником, который сверкал на солнце подобно стеклу. От когда-то веселого курорта Шуши, беспечного города, окруженного розовым ореолом легкомыслия, остались только воспоминания и глянцевые открытки. По вечерам здесь отвратительно воет сирена воздушной тревоги и город вымирает…

Особенно действует на нервы пушка: вначале на горизонте вспыхивает свет, потом несколько секунд тишины – и на город обрушивается снаряд. В эти мгновения затишья перед взрывом мечешься, как затравленный заяц, и готов по-страусиному спрятать голову в песок.

Город разорван пушечными взрывами на тысячи осколков страха. Мы пытались ночью уговорить людей проводить нас до санатория, где мы жили. Но никто не хотел рисковать, и все советовали нам дождаться конца обстрела. (Как будто этому безумию бывает конец!) Какой-то мужчина вызвался проводить, заявив, что ему на все наплевать, так как несколько дней назад на его глазах гранатой разорвало его товарища, а У него при этом ни царапинки.

Мы потащились по мертвым, совершенно безлюдным Улицам, чувствуя себя последними оставшимися в живых. Алмазные пуговки звезд светились в глубоком провале иссиня-черного неба. Мне казалось, что этот город-ловушка подстерегает нас. Наш провожатый заметил, показывая на пустые дома:* Воздушная тревога очень выгодна для воров. Заходи в дом, бери, что хочешь, пока хозяева в подвале отсиживаются".

Азербайджанский ОМОН в подвалах отсиживаться не любит. Это отчаянные ребята, у которых больше мертвых Друзей, чем живых. Они чрезвычайно обрадовались, когда мы пришли к ним в казарму. Журналист – всегда желанный гость в таких местах. Его приход дает возможность воинам покрасоваться и увидеть в романтическом свете то, что рофон помощника президента, и я без зазрения совести позвонила ему. Помощник президента оказался вежливым человеком и попытался объяснить мне, что негоже такому ответственному должностному лицу заниматься поисками сумки Но в тот момент мне было наплевать на доводы разума, я рыдала и вопила в трубку, чтобы он прислал мне отряд милиционеров и велел закрыть границы Армении. Вдруг такси сегодня вечером уедет! Помощник президента сдался. В холл гостиницы, в которую мы не могли поселиться из-за отсутствия документов, прибыли любезные интеллигентные люди в штатском, и с их помощью меня быстро устроили в номер. Я изводила их тем, что все время твердила: "Надо же что-то делать". Они собрались везти меня в милицию, но в этот момент во всем Ереване вырубили свет. Я вообразила, что судьба специально добивает меня, и заплакала еще горше.

На ощупь мы выбрались из гостиницы и поехали в милицию. К нашей радости, дали свет, и за мое утешение взялось все отделение милиции. Они сказали, что присвоят пропаже сумки статус нераскрытого уголовного дела, что по радио уже сообщили приметы водителя и номер машины, который, к счастью, мы запомнили, что всем постам ГАИ на выезде из Армении будет дан приказ задержать указанную машину, что телевидение вечером передаст важную информацию по поводу сумки. Я вытерла слезы и заулыбалась. Впоследствии, когда люди со мной знакомились в Армении, они говорили: "А-а, это вы та самая девушка, которая потеряла сумку". Когда же сумка все-таки нашлась, то все наши новые знакомые готовы были плясать от радости.

Водитель сам принес ее в гостиницу и оставил у администратора, предварительно вытащив все деньги в качестве вознаграждения.

Наше невезение просто преследовало нас в Ереване. Трое суток мы не могли вылететь в Карабах, а когда вылетели, то второпях сели не в тот вертолет. Вместо

Степанакерта он привез нас в маленькое село Таглар, с которым очень редко бывает связь. Мы летели в вертолете, сидя на безобидных с виду ящиках с минами. Когда мы пролетали над территорией, контролируемой азербайджанцами, люди приникли к иллюминаторам, крестились и тихо шептали молитвы.

В Тагларе из-за отсутствия бензина в качестве такси используют лошадок. За пачку сигарет можно перевезти тяжелый груз. Из Таглара мы добрались до села Туг. В штабе обороны в честь нас устроили настоящее пиршество – смесь роскоши и сельской простоты. Мы объелись шашлыками до боли в желудках и выпили столько красного вина, что мир открылся нам со своей лучшей стороны. Наши собеседники говорили много и с красноречивым пафосом. Выпитые литры вина не уронили их достоинства и не замутили мысли. Эти люди оказались крепкими во хмелю. Вообще во всех южных народах есть вакхическая игра, делающая из них великолепны сдержанных пьяниц.

У жителей этого села был уверенный вид людей, которые сами распоряжаются своей жизнью, далекой от цивилизации. В отряде обороны была одна женщина-снайпер, очаровательное существо. Мы с ней сразу почувствовали взаимную неприязнь. До моего приезда внимание и восхищение мужчин принадлежало ей всецело, теперь же она отошла на второй план и не испытывала желания общаться со мной. А я в свою очередь невзлюбила красотку за то, что она не использовала в борьбе за мужчин мои главные орудия – кокетство и слабость. Напротив, она не скрывала своей силы и решительности, но не теряла при этом женственности.

После ужина, гуляя с Олегом вечером по селу Туг, мы подошли к Дому культуры, привлеченные звуками пианино. Но в концертном зале люди собрались вовсе не для того, чтобы послушать музыку. Десятки вооруженных бойцов в полной темноте грелись у крохотной печурки в ожидании приказа. Я пробралась на сцену к пианино, и из-под моих пальцев брызнул фонтан звуков легкомысленного блюза. Проиграв веселую песенку, я почувствовала, как она здесь неуместна. Я вернулась к печурке и стала слушать пылкую речь командира отряда самообороны Вигена. Я не понимала смысла, а просто ловила музыку армянского языка. Впрочем, наверняка что-нибудь на тему "победа или смерть" или "лучше умереть стоя, чем жить на коленях". Такие речи можно услышать в любой "горячей точке" на любом языке, произнесенные с одинаковой страстью.

Слабый свет от печурки отражался на напряженных молодых лицах. Когда человек молод, он уверен, что смерть и страдания грозят кому угодно, только не ему. В глазах бойцов вспыхивало что-то похожее на блеск драгоценной стали, закаленной, как шпага. Все это были люди хорошей породы, любящие веселье отваги и готовые откликнуться на зов опасности, как откликается на удар тонкая серебряная струна.

Жаль, что столько сил и энергии тратится на бессмысленную войну.

Ночью вместе с командиром отряда самообороны мы проверяли посты. Передвигались вдоль дороги бесшумно, как Мыши (дорога очень удобна для засад). Темнота, твой друг и враг, укроет тебя от пуль, но сделает невидимым врага. Внезапно один из бойцов, Вано, остановил меня: "Осторожно, здесь заминировано. На черные пятна не наступай". Все это похоже на игру в классики – прыгаешь, как школьница, по белым квадратам.

Окопы, землянка, где греются люди. Всех их отличает неистощимое терпение воинов. Господи, какой сейчас век на дворе? Какой год? Ведь не кино же я смотрю.

Я, как лунатик передвигаюсь в этом странном, неправдоподобном мире и все время хочу ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться от страшного сна.

В Карабахе нет единой линии фронта. Азербайджанские и армянские села так густо перемешаны, что война приобретает характер деревенских битв. Потому так много потерь при неожиданных столкновениях и кровавых стычках. Находясь на той и другой стороне, я все время говорила: "Ну, кто сейчас стреляет, наши? – И сама себя обрывала: – Кто здесь наши?" Бензин в армянском Карабахе заменяет деньги. Все измеряется не рублями, а литрами бензина. В селе Туг два дня не было горючего, и мы не могли выехать в Степанакерт. Правда, был неприкосновенный запас, но он хранился для экстренных выездов. За два дня ожидания я извела себя и окружающих. Главным образом, доставалось Олегу – я грызла его денно и нощно и уверяла, что это именно он приносит неудачу. На это время к нам приставили в качестве гида и сопровождающего красавца Ванно, профессионального каратиста, скрученного из тугих мускулов. Он терпеливо сносил припадки моей нервозности и как мог развлекал нас. Однажды он повел нас на экскурсию по старинным армянским церквям. Это маленькие полуразрушенные здания, в которых живут голуби. Их грустное очарование трогает сердце. Нас сопровождал местный мальчишка. В одной из церквей я обратила внимание на огромный железный лист, похожий на противень, который ставят в духовку. На мой вопрос, каково предназначение этого подноса, Вано ответил, что на нем жарят шашлыки. "Шашлыки в церкви? – изумилась я. – Не может быть. Ты что-то путаешь". Но Вано уже вошел во вкус и стал объяснять, что хотя здесь властвует христианская религия, но, по-видимому, она впитала некоторые армянские традиции. Мальчишка, смущаясь, прервал рассуждения Вано: "На этот лист ставят свечи". Тут я начала хохотать как сумасшедшая: "Ах, Вано! Ты неисправим, как все армяне. Еда для вас самое главное. Вы даже в церковь непременно притащите шашлык и вино". В штаб обороны мы вернулись в сносном настроении и тут узнали, что бензин достали и через час вместе с Вигеном и охранником мы выезжаем в Степанакерт.

В 8 часов вечера мы выехали из села на старом "уазике". Виген сидел за рулем машины, боец Самвел справа от него, а я и Олег расположились на заднем сиденье.

Минут через пятнадцать мне захотелось послушать музыку, я достала кассету Высоцкого и протянула ее Самвелу. В тот момент, когда он вставлял кассету в магнитофон, дорогу осветили трассирующие автоматные очереди. Мы вжались в сиденье, и я почувствовала, как гулко и неровно забилось мое обезумевшее сердце.

Спустя несколько бесконечных мгновений чьи-то руки распахнули дверцы машины, и грубые голоса велели нам выходить. Какой-то толстяк стал связывать мне руки веревкой. Я попыталась объяснить, что мы московские журналисты, но получила сильный удар в лицо. Господи, как глупо мы попались в засаду! Если бы Виген не сидел за рулем, если бы Самвел не ставил кассету, если бы они не боялись, что в перестрелке нас могут задеть… Все эти "если бы" кружились надо мной, как стая черных воронов. Нет, нас не могут прирезать, как глупых цыплят. Я набрала побольше воздуха в легкие и стала говорить, не обращая внимания на тычки, пинки и оскорбления:

– Вы не имеете права так поступать с нейтральными журналистами. Если вы нам не верите, посмотрите наши удостоверения. Мы русские, а не армяне. Мы были гостями вашего президента. – Сейчас любая внушительная ложь будет хороша.

– Какая ты русская? – орали мне азербайджанцы. – Ты армянская сучка!

Мужчинам связали руки и ноги и уложили их на землю. Мне тоже велели лечь. От холодной неласковой земли на меня пахнуло смертным тленом. В этот момент я отчетливо представила лицо матери, когда она узнает о моей нелепой гибели. Виген вдруг покатился по земле. Боже мой, что он делает? Ведь его сейчас пристрелят! И я закрыла глаза, чтобы не видеть такого страшного конца. Но его не убили, а просто пинками прикатили на место.

Двое бандитов совещались в сторонке, пока другие двое нас сторожили. По-видимому, они были в некоторой растерянности от того, что поймали журналистов.

Наши крики и объяснения пробили брешь в их самоуверенности. После маленького совещания Вигена и Самвела усадили в машину, а нам с Олегом велели устраиваться в багажнике. (В "уазике" это место для вещей позади сидений, не разделенное с пассажирским салоном.) Я подошла к самому молодому из бандитов, который показался мне разумнее и симпатичнее остальных, и мягким голосом стала объяснять, что произошла ошибка и они не могут брать нас в плен, так как мы не являемся врагами. Он рассеянно выслушал мои слова и сказал ласково поглаживая меня по щеке: "Не бойся, милая. Сейчас разберемся". Этот жест испугал меня больше, чем все пощечины толстяка.

Нас затолкали в багажник, и машина затряслась по ухабам. Мы не имели понятия, куда нас везут. Я попыталась использовать поездку для налаживания отношений.

Кто-то говорил мне, что трудно убить человека, с которым говоришь. Значит, я должна замучить их своей болтовней и вклиниться в ход их примитивных мыслей. Я даже шутила и хихикала.

Нас привезли к старой заброшенной ферме. В небольшом одноэтажном домике с выбитыми окнами сохранились только две железные кровати. Меня и Вигена усадили на них и стали допрашивать. Я старалась спокойным рассказом сдерживать их агрессию. Когда это не удавалось и меня начинали бить, Виген кричал:

– Не трогайте женщину, дикари! Она ни в чем не виновата!

Господи, как может он так дерзко разговаривать с этими невменяемыми животными, ведь его в любую минуту могут пристрелить! Неужели его не мучает страх? Я всю жизнь была уверена, что люди могут играть мужество только на театральных подмостках. Но играть в темноте, не слыша ободряющих аплодисментов и криков восхищения, чертовски трудно.

Меня спрашивали, откуда мы едем, сколько вооружения и людей в селе Туг, кто эти армяне и не знаю ли я начальника по имени Виген. При этом вопросе я почти физически ощутила, как напрягся в темноте Виген. Я отвечала, что в село мы приехали только сегодня утром, село Туг меня совершенно не интересует и я не знаю, сколько бойцов в отряде, армяне, сопровождающие нас, – мелкие сошки, шофер и охранник, и я не удосужилась выяснить их имена, поскольку увидела их полчаса назад, начальника Вигена не знаю. Виген на вопросы отвечать отказался, и его увели в подвал.

Меня вывели на мороз, и толстяк начал обыскивать меня. Он стащил с меня джинсы и трусы и шарил по моему телу якобы в поисках пистолета. Я старалась не думать о том, что сейчас со мной происходит. Толстяк все время твердил:

– Мы тебя сейчас все вые…м!

Мимо меня проволокли избитого Самвела.

На какую-то минуту я осталась на улице одна. Во время обыска мне развязали руки.

Первая мысль – бежать. Но я прекрасно понимала, что на звук моих шагов выскочат бандиты и успеют пристрелить меня. И потом – куда бежать?

Я не знаю дороги и могу попасть в плен, как к азербайджанской, так и к армянской стороне. Меня никто не знает, документы отобрали бандиты. Даже если мой побег будет удачным, эти сволочи в ярости расстреляют всех. А ведь Олег по моей вине попал в эту заварушку, именно я вытащила его из Москвы.

Мои рассуждения прервало появление двух азербайджанцев. Я снова вступила в разговор и даже попросила у них закурить. (Кстати, сигареты они конфисковали у Вигена.) У меня так дрожали руки, что я все время роняла зажженные спички.

Наконец мне удалось закурить и я сделала несколько глубоких затяжек. Мой голос во время этой мизансцены оставался спокойным, и меня удивляло, почему я, рыдающая по любому поводу, не могу пустить в ход слезы в самую тяжелую минуту моей жизни. Впрочем, слезы вряд ли бы разжалобили этих людей, наоборот, они показали бы мой страх, а тогда не жди пощады.

– Тебе осталось жить два часа, – уверенно сказал один из бандитов.

– Перестаньте говорить глупости, – неожиданно веселым голосом заговорила я. – Вы сами прекрасно знаете, что вас свои же после этого убьют.

– Но тебе ведь хочется жить, – вкрадчиво сказал бандит. – Ты еще совсем молодая. Мы подарим тебе жизнь, но с условием: если ты расстреляешь своих товарищей.

Я много раз читала в детективах описания ужаса и никогда не верила им. Теперь у меня самой от страха зашевелились волосы на голове. "Я не имею права стрелять в людей, – завизжала я. – Я журналистка, я гуманистка! Я… я… я и стрелять-то не умею". (Господи, какая я идиотка! Разве эти люди знают слово "гуманизм"!) "Мы подержим автомат, а ты нажмешь на курок", – уговаривал страшный человек. Все происходило как в кошмарном сне. Я бегала от него, боясь убегать далеко, чтобы не пристрелили, и вопила: "Я не буду стрелять!" (Впоследствии я узнала, что Олегу тоже предлагали такую сделку.) В этот драматический момент в дело вмешался толстяк. Он пытался засунуть мне в рот дуло автомата и при этом орал: "Открой рот, сука! Я вышибу тебе мозги!" Его оттащили, но он продолжал выкрикивать кошмарные слова: "Мы тебе вырежем кресты на груди, проклятая христианка!" Самый молодой бандит увел меня на ферму. Там он сел на кровать и посадил меня к себе на колени. "Послушай, ты все Равно будешь сегодня моей, – ласково сказал он. – Но если ты не станешь сопротивляться, я сохраню тебе жизнь и помогу выбраться в Баку". С минуту я размышляла. Я разумная женщина и прекрасно понимала, что меня ожидает. Женщина на войне впадает в свое первобытное состояние добычи, которую получает сильнейший. Я решила торговаться:

– Я согласна, но при условии, что спасешь не только меня, но и Олега, и не дашь своим товарищам насиловать меня. И еще: поклянись хлебом и матерью, что вы не будете заставлять нас стрелять в армян. – Я знала, что эта клятва считается самой сильной в Азербайджане.

Его звали Исаи. Мы заключили сделку, и он взялся утолять свою страсть с деликатностью кабана в период течки. Через провал окна я любовалась звездами – сияющими камнями на черном бархатном небосводе – и думала о том, как глупо умирать в такую ясную зимнюю ночь, на чужой земле.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел толстяк. Кажется, он требовал свою долю удовольствий. Пока Исаи выяснял отношения, я не знала, куда спрятаться от стыда.

Наконец он вытолкал толстяка за дверь и снова занялся моим бедным телом. Ему пришлось долго потрудиться, прежде чем он признал свое поражение.

– Я никак не могу кончить, – сказал он, застегивая ширинку.

– Неудивительно, – презрительно ответила я. Сидя на кровати, я с любопытством наблюдала за человеком, с которым меня столкнула судьба.

– Исан, а ты когда-нибудь целуешь женщину после того, как переспал с ней? – вдруг спросила я, сама удивляясь собственному вопросу.

– У нас так не принято, – ответил Исан и почему-то смутился. Я не чувствовала ни гнева, ни боли, ни страха, только странное чувство опустошения.

– Ты обещал привести Олега, – напомнила я.

Исан выполнил свое обещание и привел моего спутника. Бедный Олежка обрадовался перемене отношения к нам, не понимая ее причины. А я не считала нужным обрушивать на его голову объяснения. Остальные бандиты, почуяв неладное, велели Исану охранять вход на ферму и привели в дом Самвела и Вигена. Всех нас усадили на одну кровать в углу комнаты. Толстяк вышел за дверь, и двое оставшихся бандитов снова начали бессмысленный допрос, который перемежался моими попытками вразумить их. Я знала одно – надо тянуть время – и говорила без умолку. Но даже я потеряла веру в наше спасение, когда бандиты заявили, что убьют нас, а трупы положат на армянскую территорию, и никто не сможет доказать, что нас убили азербайджанцы.

В этот напряженный момент в окно влетели сверкающие розовые автоматные очереди и раздался крик: "Сдавайтесь, вы окружены!" Один из бандитов упал. Я съежилась в беспомощный комочек и постаралась вдавиться в железные прутья койки. Мелькнула мысль, что я просто смотрю кино или невероятный сон и вот-вот меня разбудят.

Повинуясь животному инстинкту спасения, я попыталась натянуть на себя муж чин, как натягивают одеяло. Кто-то прикрыл меня собой, и я услышала шепот Вигена:

– Не бойся, джана, это наши. ("Джана" по-армянски значит "милая".) Виген ухитрился за время плена распутать веревки. Как кошка, он прыгнул в темноте на растерявшегося бандита и стал его душить. Я заткнула уши, чтобы не слышать кошмарных звуков, которые издавал задыхающийся человек. Кажется, Виген добил его прикладом. Дверь распахнулась, и мы услышали голос Вано:

– Есть кто живой? Выходите!

Наше чудесное спасение объяснялось очень просто. Мы попали в засаду совсем недалеко от села Туг, и выстрелы, которые вообще всегда хорошо слышны в горах, обеспокоили бойцов отряда. Они связались по рации с ближайшим армянским постом и выяснили, что наша машина не проезжала. Стало ясно, что где-то на участке между двумя постами мы попали в беду.

Тут пригодился неприкосновенный запас бензина. Вано собрал команду из четырех человек и отправился на наши поиски. Прочесав район, они никого не нашли. Но потом заметили вспыхивающие огоньки спичек и сигарет около старой фермы. Бойцы оставили шофера в машине и втроем по-пластунски поползли по снегу к дому. В результате стычки они убили трех бандитов, а четвертый успел скрыться.

– Больше всего мы боялись, что попадем в кого-нибудь из вас, – сказал Вано. – Мы услышали твой голос и поняли, что вы живы.

В эту ночь гуляла вся деревня. Мы пили вино и бурно обсуждали недавние события.

Я предложила хороший тост, которому меня научил актер Валерий Приемыхов:

– Кто нас обидит, тот дня не проживет. – В этих условиях он приобрел буквальное значение. В тот момент я не чувствовала горечи. Я жива, а это главное, остальное скоро забудется. Моих новых друзей совесть мучила не больше, чем если бы они раздавили таракана. Все стало простым – война есть война, или тебя убьют, или ты невольно повинен в чужой гибели.

В этот день мы родились второй раз. Смерть прошла так близко, что можно было коснуться края ее одежды. Все случившееся с нами напоминало плохой приключенческий роман со всеми положенными атрибутами – засадами, погонями, перестрелками, драками, насилием и обязательным счастливым концом. Нам казалось, что мы посмотрели классический вестерн, в котором по странной прихоти судьбы вынуждены были играть главные роли. Только пули в нем были не бутафорские, а вместо красной краски – кровь.

Еще до рассвета было далеко, а три свежих трупа уже стали предметом обмена и попали в жуткую тетрадочку, где, словно в бухгалтерской ведомости "приходрасход", расписано количество живых заложников и мертвецов с той и с другой стороны. Эту тетрадочку в полном порядке содержит начальник по связи Карен.

Меняют одного живого человека на два трупа, двух стариков на одного здорового парня, ребенка на две цистерны с бензином. Почитав эти записи, либо поседеешь, либо станешь циником.

Но мы уже вышли за пределы обычных человеческих отношений. Мы с такой простотой говорили о кошмарных вещах, что попади в нашу компанию случайный гость, он был бы потрясен нашим цинизмом. Но в той ситуации все было нормальным, даже убийство.

Вано уверял, что мы спаслись только потому, что перед поездкой ходили в церковь.

На следующее утро мы решили отблагодарить бога за помощь и поставили свечки в старой церкви. Когда воск потек, как горячий мед, мы, пятясь назад, как раки, выбрались из святого места. Есть армянский обычай выходить из церкви спиной вперед. Если не споткнешься, значит, бог принял твою просьбу. Выполнив свой долг, ' мы уехали в Степанакерт.

В этом городе не хватает досок на гробы, людей хоронят прямо в саванах. Прокат одного гроба до кладбища стоит месячной зарплаты среднего гражданина. За питьевой водой люди стоят в очередях по шесть суток. Хлеб научились печь сами, подвалы переделали в спальни, чтобы по ночам спасаться от обстрелов. Ночные бомбежки напоминают игру в морской бой двух повзрослевших оболтусов. Они с азартом лупят друг друга, надеясь попасть в нужную клеточку.

Корреспондент ТАСС потащил меня в свой корпункт на экскурсию.

– Сейчас ты увидишь мое место работы, – говорил он, быстро взбегая по лестнице.

– Факсы, телексы, компьютеры – смотри! – Он распахнул дверь, и я увидела две вдребезги разнесенные взрывами "алазани" комнаты. Груды руин, и с потолка свешивается какая-то пакля.

Быстрее всех дичают в этих местах иностранные корреспонденты. Из цветущих, упивающихся своим богатством стран они попадают в темный и тесный мир, от которого исходит сияние угрозы. Признаки хорошего воспитания неустойчивы и легко исчезают. Я стала замечать за собой погрешности по части приличий. Я ела руками, справляла малую нужду, не стесняясь присутствия мужчин, ленилась краситься, редко расчесывала волосы. Я завидовала людям, которые даже на войне не утрачивают благородное свойство сопротивляться силам природы и держать себя с неизменным изяществом. В средние века рыцари отправлялись в поход в дорогих нарядах и сверкающих золотых доспехах. Своим блестящим видом они бросали вызов войне. Я уверена, что и в могиле надо быть как следует одетой.

В разгромленном Степанакерте Виген устроил нам великолепный прием у своего брата. Я была поражена видом богатого теплого изящного дома с камином. Как могли люди во время осады сохранить это чудо! Стол превзошел все ожидания. Много пили розового вина за мое здоровье. Мне было стыдно слушать все комплименты и похвалы моей храбрости из уст Вигена. Вчерашний вечер дал мне все доказательства моей животной трусости.

На ночлег мы устроились к одной доброй женщине, работающей в пресс-центре. Она поставила на огонь кастрюлю с водой, чтобы я могла вымыть голову. Волосы у меня были настолько сальные, что из них можно было сварить суп. Я так хотела спать, что доброй хозяйке самой пришлось заняться моим мытьем.

Упав в мягкую перину, я моментально уснула, успев предупредить всех, что, если начнется бомбежка, меня не будить. Даже если настанет конец света, я хочу умереть не в подвале, а на мягкой кровати.

Когда на следующий день я увидела вертолет, со мной случилась истерика. Я плакала и умоляла всех остановить его, чтобы он не улетел, и успокоилась только тогда, когда меня посадили в вертолет. В Ереван вместе с нами летели два блеющих барана, трепещущие индюки со связанными лапками, четыре плачущих красивых сестры и мужик с двумя пулеметами, которые он выставил в окно на случай нападения. Я побоялась бросить прощальный взгляд на Карабах, чтобы, подобно жене Лота, бежавшей из горящего Содома, не обратиться в соляной столп. Назад, в цивилизованный, благоразумный мир, где нет этих людей, которые убивают так же легко, как выпалывают сорняки! Бежать из этой трагической раздираемой страстями маленькой страны, где смерть не отходит от тебя ни на шаг, где люди пожинают урожай своих бед, где правит балом Сатана, где я научилась различать бес-' конечное количество оттенков страха.

Наша фантастическая одиссея закончилась, но ее последствия оказались гораздо глубже, чем я предполагала. По моему уютно устроенному мирку прошлись люди в грязных сапогах. До поездки в Нагорный Карабах я наслаждалась спектаклем войны как зритель, сидящий в первом ряду, и вдруг грубая рука судьбы вытолкнула меня на сцену. И, видит бог, я оказалась жалкой актрисой.

Моя беспечность кончилась, я познала страх. Днем я наслаждалась жизнью, этим чудесным и бесценным даром, ночью меня мучили сны. Вот пример такого кошмара.

Я открываю газету "Комсомольская правда" и вижу на первой странице свои фотографии в самых возбуждающих и неприличных позах. Огромным шрифтом набрана сенсационная подпись к снимкам: "Наш корреспондент Дарья Асламова обвиняется в убийстве четырех человек самым зверским способом. Сегодня состоится открытый судебный процесс по этому загадочному делу. Мы желаем нашему корреспонденту удачного завершения процесса". Я лихорадочно роюсь в памяти, стараясь припомнить, где же я могла хлопнуть этих четырех человек, и во сне покрываюсь потом от мучительных воспоминаний. Зал огромный и блистающий, волнующееся море людей, фотовспышки. За кулисами я тщательно, как Мария Стюарт перед казнью, выбираю платье. Наконец на- ' дела свое любимое бальное платье, оставшееся от конкурсов красоты, и сногсшибательное бриллиантовое ожерелье. Меня раздражает, что перчатки уже не первой свежести, а на платье видна дырочка, прожженная сигаретой. Круглый деревянный столик, перо и чернильница – я сажусь писать собственную защитную речь и сразу же застреваю на первой фразе. Как обратиться к публике – господа (подумают, что слишком претенциозно), друзья (какие же они мне друзья?!) или товарищи (это звучит уже смешно)? Все мешается в моем сне, и вот я уже еду в гости к бабушке, которая умерла и похоронена в деревенском нужнике. Я должна приставить бабушке второй подбородок – его забыли положить в гроб. Я захожу в туалет, поднимаю крышку гроба, и оттуда выползает клубок черных змей.

Часто в мои сны врывался Нагорный Карабах. Мне снилось, что я снова на войне и ищу убийцу девушки со вспоротым животом и вывалившимися кишками. Я всем мешаю и все время путаюсь под ногами. Никто не может понять, зачем нужно искать убийцу одной девушки, когда ежедневно погибают десятки людей. Наконец ко мне приводят преступника и спрашивают, что с ним делать. "Убейте его!" – кричу я. Кто-то метко стреляет убийце в правый глаз. Он падает, но снова поднимается и весело смотрит на меня единственным ярко-зеленым глазом. "Что с ним делать?" – снова спрашивают меня. "Добейте его", – говорю я устало. Убийце выбивают левый глаз, но он встает и надвигается на меня, мерзко хихикая. Я просыпаюсь с криком ужаса.

Я стала часто разговаривать во сне. Однажды я сильно напугала Андрея, когда, сонная, поднялась, уставилась бессмысленными глазами в пространство и отчетливо произнесла: "Герои всегда приходят слишком поздно". Потом снова рухнула в свое тревожное беспамятство.

Чем больше росла стена времени, отделяющая меня от страшных карабахских событий, тем больше я размышляла, убеждаясь в существовании непонятного всевидящего бога.

В ту ночь, когда столкнулись несколько человеческих судеб и столкновение было не в пользу меня и моих товарищей, кто-то сверху распорядился так, что погибли не те, кому предназначалась гибель. Бог представлялся мне приятным джентльменом средних лет, восседающим в своем небесном офисе за пультом управления.

Суперкомпьютеры сообщали ему всю информацию о земных делах, а бог в соответствии с ней нажимал на кнопки и передвигал рычаги.

Мне хотелось с кем-нибудь поговорить о боге, увидеть истинно верующих людей, и я отправилась в Пюхтицкий Успенский женский монастырь, расположенный на территории Эстонии, один из самых богатых и респектабельных центров православия.

Очаровательная уютная обитель на горе, в живописном местечке между Чудским озером и Финским заливом. Единственное неудобство – сумасшедшие ветры, вызывающие своим воем по ночам суеверный страх. Особенно хорош монастырь зимой, на закате – дивно вспыхивает золотом снег, переливаются покрытые инеем ветки деревьев, а в Домах уютно теплятся лампадки.

В XV веке эстонские крестьяне увидели на горе молодую прекрасную женщину, сияющую небесным светом. Поднявшись на гору, они нашли под старым дубом икону с изображением Успения Пресвятой Богородицы. Потрясенные этим чудом, крестьяне назвали гору "Пюхтицей", что в переводе обозначает "святое место", и соорудили на ней часовню.

Теперь территория монастыря, основанного в Пюхтице, составляет 75 гектаров – шесть храмов, кирпичные кельи,своя электромельница, дом для представительских целей с современным конференцзалом, музей, двухэтажная гостиница, богадельня, где живут престарелые монахини.

Монастырь принимает любого паломника, постучавшегося в дверь кормит его и обслуживает. Есть своя библиотека, где хранятся редчайшие издания Иоанна Златоуста и Максима Грека, и даже своя видеотека, где собраны фильмы на духовные и нравственные темы.

Монастырь – это передовое сельскохозяйственное предприятие, щедро сдобренное молитвами. На пахотных угодьях обители сеют пшеницу, рожь, овес, выращивают кормовые культуры. В хозяйстве имеются коровы, лошади, трактор, стадо овец, птичник, парники, оранжереи, плодовый сад, пасека. Пчелки живут в искусно сделанных ульях, точно копирующих монастырский Успенский собор. Небольшое болотце на территории обители расчистили и превратили в пруд, где летом хранятся большие фляги с молоком. Все это огромное хозяйство требует постоянных забот.

Целый день монахини хлопочут, точно пчелки, с той обстоятельностью и чинностью, которая возводит домоводство и сельскохозяйственные труды в торжественный ритуал, священный обряд.

Кто из женщин не представлял себя в эффектной роли кающейся грешницы? Кто не мечтал в конце бурного жизненного пути удалиться в тихую обитель? Сладкий запах елея, протяжное пение церковного хора, черный монашеский наряд, который так выгодно подчеркивает трагическую бледность лица, – вся эта театральная обстановка живо трогает романтическое женское сердечко. Религиозность женщин сильно замешена на сентиментальности и пристрастии к красивым жестам и символам.

От холода разума они бегут к теплу веры и благочестия.