Я побежала к окну, сшибая по пути стулья, и попыталась разглядеть, что происходит на улице. Но ни одного огонька не мерцало в черной пустоте, ни одно движение не привлекло моего внимания, ни один теплый человеческий звук не нарушал тишину, кроме лающих автоматных выстрелов. При слабом синем свете газа на кухне я отыскала свой диктофон и поставила кассету. "В этом городе должен быть кто-то живой", – пел мужской голос. Я подошла к двери, приложила ухо к замочной скважине и прислушалась. Мертвая тишина. Мертвый город. Кто-то же должен жить в этом доме, кроме нас! Что же делать? Ребята велели мне дожидаться их прихода. Но кто знает, где теперь они? Если я буду сидеть здесь в темноте, оглушенная тишиной, не имея никаких известий, я сойду с ума. Я должна знать, что происходит, я хочу видеть людей, я хочу поговорить с кем-нибудь. "Ночью, в тишине, убийцы могут войти в город", – вспомнились мне слова Евразии.

Скорее на улицу! Я повернула ключ в замке, и, как это всегда бывает, когда торопишься, ключ застрял. С минуту я ожесточенно дергала ключ, потом стала пинать дверь, бить по ней кулаками. В результате этих идиотских операций я ушибла руку, расплакалась и села на пол в прихожей. Неужели в этом городе больше никто не живет? Почему так тихо? Неужели никогда не наступит день? Я вглядывалась в большое трюмо, пытаясь уловить свое отражение, но колеблющегося света газа было недостаточно. "Я уже потеряла свое отражение", – с ужасом подумала я. "Не будь большей дурой, чем ты есть на самом деле. Возьми себя в руки, – сказала я громким голосом. (В трудных ситуациях мне всегда помогает прийти в себя собственный твердый голос.) – Этот ключ всегда поворачивался, повернется и на этот раз". Я встала, натянула куртку, легонько подергала ключ, и дверь послушно отворилась. Прежде чем выйти, я выключила газ и оказалась в такой темноте, что хоть глаз выколи. Разве бывает на белом свете такая чернота? Шагнув на лестницу, я оступилась и полетела вниз, пересчитывая ступеньки. Я даже не почувствовала боли и только радовалась, что не сломала себе шею. Этажом ниже я постучала в первую попавшуюся дверь и услышала звонкий голос: "Кто там?" – "Я журналистка из Москвы и плохо ориентируюсь в вашем городе. Не могли бы вы подсказать, как добраться до вашего исполкома?" – спросила я. Дверь открыла девочка лет десяти со свечкой в руках. "Здравствуй, маленькая, – заголосила я, радуясь, что нашла хоть кого-то живого. – А где твои родители?" – "Они еще не пришли. Но это не беда, я сама провожу вас", – ответила девочка и вышла в коридор. "Может быть, ты оденешься? На Улице очень холодно". – "Я уже привыкла к холоду", – спокойно сказала малышка и повела меня по лестнице, ориентируясь в темноте как домовой. Я шла за моим ангелом-хранителем, дивясь его храбрости.

"Послушай, котенок. Неужели ты не боишься?" – спросила я мою маленькую проводницу, когда мы вышли на улицу. "Чего же бояться! – спокойно ответила девочка. – Я же слышу, что стреляют далеко. Ничего, прошлую зиму пережили, даст бог, и эту переживем". У меня мороз пошел по коже от ее рассудительного тона.

"Вон наш исполком", – сказала девочка, махнув рукой в сторону большого дома, где едва теплились окошки. "До свидания, всего хорошего", – казалось, вежливый ребенок сейчас сделает книксен. Она растаяла в темноте, как маленький призрак, прежде чем я успела поблагодарить.

Свет фонарика ударил мне в лицо. "Привет, – сказал чей-то веселый голос, и я с трудом узнала его обладателя – ленинградского журналиста, с которым познакомилась днем в штабе российских войск. – Говорят, сегодня вечером ожидается наступление грузин на город. Так что я не советую тебе бродить по городу. Лучше пойдем со мной в гостиницу". -"Не выдумывай, пожалуйста, – с излишней резкостью сказала я. – Ты же знаешь, что осетины каждый вечер ждут наступления. Это та страшная сказка, которой каждую ночь пугают доверчивых журналистов". Несмотря на свои уверенные слова, я была страшно напугана, но стеснялась это показать.

В исполкоме мне сказали, что мои ребята действительно были здесь, но потом уехали вместе с гвардейцами на посты. "Чертовы мальчишки! – разозлилась я. – Ведь они обещали захватить меня с собой!" Человек по имени Альберт предложил проводить меня к штабу гвардейцев. Я с радостью приняла его помощь. Альберт пошел впереди, освещая дорогу фонарем, а мне велел идти сзади, прячась в тени.

Эта предосторожность заставила дребезжать мои и без того развинченные нервы. Он шел впереди, сильный и уверенный, а я вздрагивала от каждого шороха, пугаясь даже шуршащих листьев под ногами. Внезапно он остановился и направил фонарь на темные кусты. Душа моя ушла в пятки. Он наклонился к тонким веткам и сорвал чудную пурпурную розу. "Последние цветы", – с улыбкой сказал Альберт и протянул мне благоухающее чудо. "Я думаю, Альберт, что завтра днем я вряд ли вас узнаю, – сказала я. – Фонарь дает такой обманчивый свет. Вы останетесь в моей памяти как ночной человек". – "Зато я вас узнаю при любом свете", – любезно ответил он.

В штабе гвардейцев находились решительные, готовые на любую выходку парни. Ночь щекотала им нервы, давая возможность испробовать свои силы в страшных приключениях. Они отвезли меня на один из своих постов, который находился на окраине города в районе целиком простреливаемых жилых домов. Их жители давно привыкли к влетающим в окно пулям и ракетам. (К счастью, часть ракет типа "Алазань" делается с браком и не всегда взрывается.) Дома казались совершенно вымершими из-за отсутствия света, только ветер да пули гуляли в холодном воздухе. Но это обманчивое впечатление. Я поскреблась в одну из квартир, открыла вполне бодрая семейная пара. Чтобы нагреть дом, ни стоически жгли в печурке дубовый паркет, купленный когда-то за бешеные деньги. Гостеприимные хозяева тут же накрыли на стол.

– А дети у вас есть? – спросила я у женщины.

– Да некогда заводить детей, – грустно ответила она. – Муж на всю ночь уходит в ополчение, я по хозяйству хлопочу да и какие дети, когда сами живем на вулкане?

Перекусив, я отправилась на другой пост гвардейцев – авторемонтный завод, который уже давно не работал. Трудно представить более жуткое зрелище, чем мертвый завод с молчащими станками и грудой бесполезного металла.

Сюрреалистический индустриальный пейзаж. Во мраке бесшумно бродили люди. В их гибких фигурах чувствовалась сила диких зверей, ныне прирученных, но всегда готовых к прыжку. На подоконнике выбитого окна лежали мешки с песком, за которыми затаились стрелки. Среди них два паренька лет тринадцати. Их, как мне объяснили, "сколько ни гони, все равно придут".

Пацаны предложили "пульнуть" в сторону грузинских сел для вящего эффекта.

Старшие быстро урезонили их. Впрочем, мальчишеское желание "пулять" свойственно не только маленьким, но и большим. Вечные дети, готовые выдернуть чеку гранаты только ради того, чтобы посмотреть, что из этого получится. Война, чудесный пикник на свежем воздухе, им гораздо нужнее, чем женщины. Ночи, по праву принадлежащие любви, отданы опасным, жестоким играм. "Все мужчины таковы", – думала я, закипая бесполезным гневом.

Невозможность увидеть лица своих собеседников придавала этому путешествию что-то фантастическое. Люди без лиц разговаривали со мной из мрака. Один такой человекголос, стал настаивать, чтобы я пошла с его друзьями в одну Деревню, где никто не живет и откуда легко можно разглядеть грузинские посты. Другой голос заявил, что негоже слабую женщину выгуливать в таких странных местах. Я благодарно заулыбалась владельцу этого благоразумного голоса, хотя он вряд ли мог рассмотреть выражение моего лица в темноте. Меня не вдохновляла перспектива опасной деревенской прогулки в обществе мужчин, от которых сильно пахло водкой,

"о самолюбие журналиста требует хоть изредка разделять Опасности с теми, о ком пишешь. Мне пришлось отправиться с пятью мужиками в деревню. По пути мы вынуждены были Перелезать через забор, опутанный колючей проволокой, – я Расцарапала руки и ушибла коленку, неловко свалившись с Него на землю. Меня раздражали мои спутники, которые все время делали мне замечания, что я слишком громко топаю ломаю ветки. "Какого черта они потащили меня, если сами боятся?" – подумала я.

Мы пришли в мертвую деревню, охраняющую свою недобрую тайну, и я была поражена ее зловещей красотой. Часть домов сожгли, часть разрушили. Пустые глазницы окон жутко глядели на нас. Все условности цивилизации здесь заканчивались, всем завладела первобытная сила. "Там, недалеко, на границе между осетинскими и грузинскими селами, растут богатые виноградники, – один из моих спутников махнул рукой в черный провал. – Но этой осенью никто не решился собрать урожай. За сладкий виноград можно получить пулю в лоб". Взлетело несколько сияющих ракет "ала-зань", мгновенно осветивших черную землю. Как ни странно, они разрядили обстановку. Все стало просто и понятно – люди охотятся за людьми. Меня дернули за рукав: "Бежим! Нас сейчас видно как на ладони".

После поездки в Цхинвали я перестала испытывать панику перед темнотой. Ночь благословенна – она накрывает тебя волшебным плащом и делает невидимкой. Теперь я плохо переношу свет автомобильных фар, а электрическое освещение городов и вовсе кажется мне неоправданным расточительством. В свете ты беззащитен и наг и любая сволочь может ударить и убить тебя.

В Южной Осетии идет странная, неправдоподобная жизнь. Днем люди спят, едят, обсуждают ночные события, мало кто работает (нет электричества, воды, отопления). В четыре часа дня город погружается в полную темноту, народ выпивает хорошего местного вина, взрывающего душу, берет автоматы и отправляется воевать. Хирурги при свечах умудряются делать сложнейшие операции. Дети мирно засыпают под трескотню автоматов, пулеметов и гранатометов.

Город тяжело болен. В нем атмосфера психиатрической клиники в момент массовой истерии. Любой праздник заканчивается слезами, любой разговор переходит на войну. Ненависть сжигает этих людей. Спросите любого ребенка на улице:

"Кем ты станешь, мальчик, если вырастешь?" Последует бойкий ответ: "Боевиком".

Дети собирают коллекции гильз, прекрасно различают по звуку, из какого оружия стреляют в данные момент. Взрослые всячески внушают детям, что грузины – их кровные враги. Меня возмутило то, что они устроили новое кладбище на территории школы. На переменах дети, выбегая на улицу поиграть в классики или в мячик, нередко наблюдают похороны. Это кошмарное сочетание вызывает гордость у их родителей! Неисправимые гордецы! Как могли они допустить, чтобы их дети видели смерть!

Мертвых в Цхинвали долго собирают в дорогу. Мертвеца надо обогреть и накормить.

Положить ему на могилу хлеба, мяса и вина, чтобы он не голодал. Одеть его в теплую одежду, чтобы не было ему холодно в царстве мертвых. И запричитают плакальщицы, и молодая жена будет глотать могильную землю, и мать будет потрясать сухоньким кулачком и кричать: "Не так болело бы мое сердце, если б тебя убил равный тебе! Но обидно мне, что убит ты недостойным человеком".

А на могиле напишут: "Рухссаг у!", что в переводе означает "царствие небесное", а если прочитать наоборот, то звучит: "Будь живым солнцем". А живым остается поднять стаканы, плеснуть немного вина на хлеб и выпить молча.

Молодые люди в Цхинвали торопятся жениться, чтобы оставить после себя потомство, прежде чем их убьют.

Жизнь не скупится на расходы для ироничных представлений. По странному стечению обстоятельств, в трудные дни блокады по "дороге жизни", проходящей вдали от грузинских сел, цхинвальцы получали экономическую помощь из Германии. Здесь в каждом доме были немецкие консервы, даже консервированный хлеб в круглых металлических банках. С продуктами дело обстояло в тот период даже лучше, чем в Москве. Мясо и молоко поступали из соседних сел, где много всякой живности.

В военных условиях даже свиньи научились маскироваться. Все поросята, как один, грязно-серого цвета и полностью сливаются с пейзажем. Кстати, в городе мало кошек, любящих покой и уют, зато полно отважных псов с отстреленными лапами.

Единственный кот, с которым я познакомилась в Цхинвали, принадлежал местной журналистке, нашей соседке по Дому. Он пришел к нам под дверь, долго мяукал, пока ему не открыли, и всем своим видом дал понять, что ждет ласки и лакомств.

Когда кота накормили, прибежала его взволнованная хозяйка. Так я познакомилась с Мадиной. Мы подружились, хотя трудно было представить двух более несхожих людей.

Всю страсть своей души она отдавала общественной Деятельности, весь ее незаурядный темперамент уходил на борьбу с врагом. Я относилась к ее увлечению с легким презрением, так как для меня постоянная общественная работа женщины – первый признак того, что у нее не все в порядке я и побежала открывать. На пороге стоял полковник Фролов.

– Добрый вечер, Анатолий Петрович. Проходите, пожалуйста, – сказала я, мысленно проклиная себя за неизбежные кокетливые нотки в голосе. \ – А я ехал мимо вашего дома, дай, думаю, зайду в гости, – сказал Фролов, проходя на кухню.

Я предложила вина, он не отказался. Лихорадочно переставляя чашки, я затеяла дурацкий разговор на тему "Проблемы российской армии в "горячей точке". Но беседа не клеилась, я порола какую-то чушь, постоянно ощущая на себе алчный, раздевающий взгляд полковника.

– Какое у тебя точеное тело, – вдруг сказал он, пожирая меня глазами. – Я завидую тем, кому ты позволяешь себя ласкать.

Я рассмеялась и, чтобы выйти из щекотливого положения, попыталась переменить тему. Но Анатолий Петрович прервал мой вздор следующей неожиданной фразой:

– А с кем из ребят ты спишь?

– Вы с ума сошли! – возмутилась я. – Это мои коллеги. Мы спим в разных комнатах. У нас только дружеские отношения.

– Тогда они круглые дураки и не понимают, что рядом спит сокровище, – рассмеялся он. – Я хотел бы поменяться с ними местами. – Он встал, снял с себя автомат Калашникова и небрежно бросил его на диван.

Я знала, что он будет сейчас меня целовать, и пожалела, что он расстался с оружием. Я представила, как холодный ствол автомата вдавился бы в мою нежную грудь, придавая этой сцене новый эротический оттенок, и захихикала от удовольствия.

– Чему ты смеешься? – удивился полковник, взяв меня в свои сильные руки. Я снова рассмеялась, чувствуя хмельное наслаждение быть беспомощной в таких властных объятиях. Он целовался со знанием дела, но я уперлась руками в его грудь, чтобы не допустить собственного возбуждения.

– Этого никогда не будет, вам лучше уйти, – сказала я, улыбаясь. Мы препирались еще минут пять, пока он все-таки не ушел, недовольный и злой.

"Солдафон, – с легким презрением подумала я, потирая запястья, которые во время нашей маленькой борьбы полковник слишком сильно сжимал. – В своем деле, на войне, он хорош, но увольте меня от его нежностей. Впрочем, скверная девчонка, ты должна признать, что тебе нравятся маленькие грубости".

На следующее утро я уехала из Цхинвали с колонной российских бронетранспортеров.

Я ехала в стареньком "Запорожце" вместе с эмигрировавшей осетинской семьей.

Когда мы проезжали грузинские села, бедный глава семьи, сидевший за рулем, все время дрожал и покрывался потом, а его женщины громко молились. Это было действительно страшное зрелище. Все мужское население сел выстроилось вдоль дороги, гремя автоматами и металлическими палками. Казалось, что нас пропускают сквозь строй. И хотя нас сопровождала боевая техника, я тоже почувствовала легкий укол страха. Когда опасный участок остался позади, бедный водитель выскочил из машины помочиться. Штаны у него были совершенно мокрыми.

Цхинвали сохранил мое детское ощущение, что война -это игрушка для взрослых, приключение с большой буквы. Я по-прежнему уверенно шла вперед, не зная страха, – бессердечный, упрямый, легкомысленный ребенок. Война в Нагорном Карабахе открыла мне неведомый мир преступлений и жестоких людей, который ранее находился за пределом моего кругозора. Самоуверенность моя разбилась, как хрупкий бокал.

Я, избалованная сладкими булочками, получила свою порцию черствого и беспощадного хлеба жизни. После Карабаха я надломилась, моя походка перестала быть такой легкой и беспечной, я научилась спотыкаться.

Призрачная пляска смерти началась на этом куске земли четыре года назад. В мрачное шествие вовлечены тысячи людей. Под веселый грохот черного барабана в очередь выстраиваются все жаждущие безупречной смерти за Идею. Не важно, что это за Идея – свободы, родины, мести или национальной вражды. Идея жиреет и пухнет на дрожжах войны, сантиметр за сантиметром поднимается уровень пролитой за нее крови. И вот она уже самодовольно восседает на троне, оправданная лишь тем, что за нее отдано столько жизней.

В Нагорном Карабахе бог хронически распят, его просто забыли снять с креста.

Воздух здесь раскален от молитв и ненависти, идет война всех против всех, одна долгая Варфоломеевская ночь.

Наше путешествие из Карабаха в Карабах в январе 1992 года (я была в поездке со своим коллегой Олегом Старухиным), с одной воюющей стороны на другую длилось долгих 14 дней. Сидя в городе Шуше, в котором располагались азербайджанские вооруженные силы, мы могли любоваться на армянский Степанакерт, расположенный в долине и потому видный нам как на ладони. Между ними километров двенадцать, не более, но пройти их может только самоубийца. Парадокс, но оба города называли себя осажденными, оба дошли до крайней степени нищеты и страха. Нет столкновения страшнее, когда подобное борется с подобным.

Смерть здесь проста и неприкрашена, груба и грязна. В Карабахе забыли, что переход в вечную ночь бывает цивилизованным и благопристойным, когда человек умирает в мягкой постели, окруженный родственниками. Здесь не действует благородное правило настоящей войны – даровать смерть мгновенно, не причиняя боли, без промаха. Людей заставляют есть стекла, сжигают живьем, сдирают с них кожу, выкалывают глаза, отрубают части тела.

В воздухе Карабаха есть что-то дикое и примитивное, что заставляет людей показывать свое истинное лицо, без цивилизованной маски хороших манер. Эти смуглые, как пираты, мужчины, в чьих жилах жарко кипит кровь, любят работу войны. Она дает им свободу от скуки. В них живет неукротимая, настороженная, жгучая гордость и твердая уверенность, что земля – это единственное на свете, за что стоит бороться и умирать. Но ведь верно заметил один умный человек: "Землю, за которую воюешь, на тот свет с собой не возьмешь". Однако здесь презирают людей, которым земля предков жжет пятки.

Жители Кавказа достигли вершин в искусстве презирать смерть и в то же время жадно любить жизнь. Лермонтов объяснял это свойство влиянием гор: "…кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!" И наивно надеяться, что когда-нибудь в этих местах убийство будет считаться преступлением. У войны взгляд Медузы Горгоны – кто однажды заглянул ей в лицо, тот уже не в силах отвести глаз.

За время путешествия перед нашими глазами прошли тысячи людей, говоривших о войне, три государства – Азербайджан, Грузия и Армения, таких независимых и гордых, но все же связанных экономическими, культурными да и просто человеческими отношениями в один горящий регион.

Сложность нашей поездки заключалась в том, что мы честно хотели посмотреть войну с двух сторон, не подозревая о трудностях передвижений. Нам на редкость не везло. Я всю жизнь считала себя удачливой, но на эти две недели госпожа фортуна от меня отвернулась. Я обвиняла в этом Олега, прирожденного невезучего. Я в жизни своей не встречала подобного человека, который всегда действует невпопад. У него в буквальном смысле слова все горело в руках, любое дело, которое он затевал, было обречено на провал. Удивляюсь, как он вообще ухитрился дожить до 23 лет. (Кстати, его день рождения мы праздновали в Карабахе.) Олег отличался редкостным послушанием, он всегда преданно смотрел мне в глаза, всем своим видом выражая полную готовность выполнить мои распоряжения. Но он не давал себе труда предлагать свои решения и полагался на меня. А мне так хотелось переложить часть наших забот на его плечи и хоть раз довериться его жизненному опыту. Глядя в его красивые, чистые, как у теленка, глазки, в которых отражалась прямо-таки небесная пустота, мне всегда хотелось его стукнуть и заставить шевелить мозгами.

"Олег, если я говорю, что нужно идти направо, это вовсе не значит, что действительно нужно поворачивать направо. Я ведь могу и ошибаться, – твердила я ему. – Почему бы тебе время от времени не предлагать поворот налево? Может быть, в наших спорах мы найдем верное решение". Но Олег смотрел в ту сторону, куда смотрела я. Сначала мне это льстило, потом начало раздражать. Во время командировки я проклинала собственную опрометчивость – брать с собой на войну непроверенного человека по меньшей мере глупо. Наша несовместимость проявлялась еще в том, что я жаворонок, а он сова. Олег с утра обычно вял, как жаба, и не способен двигаться, а из меня в утренние часы бьет чистый родник энергии. Зато к вечеру Олег оживает и готов сидеть всю ночь за столом с очередной компанией, в то время как я клюю носом. Несмотря на всю свою злость, я в конце концов очень сильно привязалась к своему незадачливому попутчику и "научилась прощать его ошибки, как прощают младшего непутевого брата. Мы до сих пор с ним добрые друзья.

Наши приключения начались в Баку. Этот спокойный и красивый город очаровал нас солнечными ветрами и умиротворяющими запахами моря. После январской слякотно-ледяной Москвы нам казалось, что мы перенеслись в весну.

Баку живет получше, чем Тбилиси и Ереван, и с продуктами, и со светом, и с теплом. На улицах почти совсем нет Нищих. Хотя, как мне рассказали, это объясняется не богатством города, а гордым характером азербайджанцев: "Нам легче пойти торговать и воровать, чем просить милостыню". За несколько дней до нашего приезда в метро под поезд бросились жена и муж, так как им нечем было кормить девятерых детей, а обращаться за помощью они постыдились.

Мода во всех трех государствах отличается редким постоянством. Люди бедных слоев носят пестрые свитера турецкого производства и шапки-ушанки. Народ побогаче добавляет к этому наряду кожаную куртку. Самые представительные граждане предпочитают черное или серое пальто, белый шарфик и трогательные белые носочки.

В Карабахе в моду входит так называемая "шапочка боевика", или, ласково,

"шапочка душегубчика", – плотная вязаная черная или серая шапка, ' натягиваемая прямо до бровей.

В Баку выяснилась главная особенность нашего путешествия – невезучесть. В день приезда нам купили билеты на самолет до Агдама, города, из которого можно попасть в места боевых действий. Но когда пришло время ехать в аэропорт, шофер, работающий при Верховном Совете, как сквозь землю провалился. Мы стояли на улице, приплясывая от не терпения, и ждали появления машины. И она действительно приехала, только не заправленная бензином. В результате мы опоздали на самолет.

– Не беспокойтесь, – утешили нас. – Вылетите завтра утром.

Но на следующее утро поднялась пурга, и ни один само- лет не рискнул подняться в воздух. Мы сидели в аэропорту до трех часов дня в наивном ожидании вылета, пока у меня не лопнуло терпение.

– Мы вполне можем добраться на машине, – заявила я.

– Но туда ехать пять часов, и в Верховном Совете сейчас нет машин, – возразил наш сопровождающий.

– Мы доедем на попутных, – в нетерпении сказала я. – В конце концов, мы можем обратиться в МВД и попросить содействия на всех постах ГАИ.

Так мы и сделали. Нас перебрасывали с одного автомобиля на другой, и я была счастлива, что мы движемся, а не сидим на месте, как приклеенные. Дорога влияет на меня просто магически, мне не важна конечная цель, мне необходимо движение, которое убаюкивает и навевает приятные мечты.

Единственное, что меня мучило, – это голод. Узнав об этом, милиционер по имени Бахтияр, подбросивший нас на машине до города Евлаха, по пути накормил нас ужином в маленьком придорожном кафе. Водка развязала ему язык.

– Клянусь хлебом, хочу единый Союз, надоели все эти ссоры и дележи территорий, – заявил он. – Мы раньше с армянами прекрасно ладили. Ни одной субботы не проходило, чтобы я к своим друзьям-армянам не приехал в гости на шашлык или они ко мне. Был бы Горбачев настоящим мужиком, конфликт в Карабахе стал бы его главной мужской задачей а то все медлил, мялся, и вот результат: за четыре года мелкие стычки превратились в настоящую войну.

Мой сын спрашивает меня: "Папа, а Ленин – наш человек или нет? А в учебнике написано, что Москва – столица нашей Родины. Это правда?" Что ему сказать – не знаю.

В Евлах мы приехали поздно вечером, радушные жители уже давно накрыли стол в ожидании нас. У них был печальный день – хоронили 22-летнего парня, погибшего в селе Кароглан во время перестрелки. В доме, где нас принимали, не так давно гостил погибший журналист "Маяка" Леонид Лазаревич. В классических вестернах в ресторанных ковбойских драках существует принцип: в пианистов не стрелять. Сидит себе парень, наяривает на пианино, а вокруг – звон посуды, выстрелы и мордобой.

На войне должно действовать такое же джентльменское правило: в журналистов не стрелять.

Утром нас доставили в Агдам. Это ворота в ад. Все в этом городе говорит о войне, хотя боевых действий нет. Районная больница превратилась в военный госпиталь – сюда доставляют раненых из Шуши и азербайджанских сел. Знаки мученичества лежат на лицах, как вуаль. Неудачно встретил Новый год пациент этой больницы Байралов Алиаббас из села Шелли января в перестрелке пуля попала ему в правую ногу.

"Когда выздоровею, – говорит Алиаббас, – снова пойду воевать. Один раз я уже едва не погиб, так что можно считать, моя душа уже на небесах. А если душа попала куда надо, то и умирать не страшно".

Десятимесячная девочка Фахрия с лицом, обожженным взрывом "алазани", радуется, что увидела новых людей, и беспечно нам улыбается. Рядом лежит молодая женщина, у которой вместо рук и ног кровавое месиво, – тоже жертва новогоднего праздника.

В вечер нашего пребывания привозят еще четырех раненых из села Амираллар, где идет бой, – к УТРУ один из них скончался.

Огромная проблема – вывозить раненых из окруженных сел. Часто трупы находятся по два-три дня в местах боевых Действий. Их невозможно вывезти к родным и близким и достойно похоронить из-за постоянных обстрелов, отсутствия вертолетов и бензина.

Больницы в Степанакерте и Агдаме удручающе похожи друг на друга – те же страдания, те же плачущие женщины, те же горящие ненавистью глаза, та же непримиримость.

Что отличает дикаря от цивилизованного человека? Дикарю неведомо понятие "будущее". Он живет сегодняшним днем, коротеньким сиюминутным сознанием. Война превращает нормальных людей в дикарей, ибо война вообще, а в особенности война национальностей, алогична и лишена будущего.

"Там, наверху, это кому-то выгодно, – говорят и армяне, и азербайджанцы. – Кто-то получает в центре за войну хорошие деньги". Уже нет и всевидящего центра, и всесильного ЦК КПСС, а котел войны закипает все круче. И попробуй разобраться в этом остром шипящем вареве, от которого так и валит пар, наклонись к котлу поближе, и кипящие брызги обожгут тебе лицо.

Известную поговорку можно сформулировать так: "Скажи мне, что ты кушаешь, а я скажу, где ты живешь". Едят в Карабахе на обеих воюющих сторонах одно и то же: долму, (очень похоже на тефтели, завернутые в виноградные листья и политые сметанным соусом). И азербайджанцы, и армяне утверждают, что это исключительно их национальное блюдо, забывая, что и в Грузии, например, тоже любят побаловаться этим кушаньем. Еще более страстные споры вызывает тутовая водка: каждый народ доказывает, что именно его водка превосходит по крепости соседскую минимум на пять градусов (рекордная крепость этого напитка достигает иногда и 75 градусов).

В южных республиках наши понятия о времени совершенно бесполезны – жизнь здесь течет раза в четыре медленнее, чем, например, в Москве. Сначала вы воспринимаете все условленные сроки буквально. "Я приду через час", – говорит вам приятель, и вы сидите и терпеливо, как последний идиот, ждете его. Бросьте напрягаться, умножьте объявленное время на четыре – и вы получите именно ту цифру, которую имел в виду ваш приятель. Главный аргумент: "Послушай, милая, куда ты так торопишься? Почему русские все время куда-то спешат? Наслаждайся жизнью, пока она у тебя есть". Ни власти, ни обыкновенные люди не поспевают за стремительным ходом событий. Стреляют быстро, умирают еще быстрее, и меры, принимаемые для спасения жизней, как всегда, запаздывают.

В этой войне принимают активное участие музыканты. Может быть, это совпадение, но чуть ли не каждый третий, с кем я разговаривала, оказывался кларнетистом, гобоистом,пианистом, гитаристом. Сейчас у них новый музыкальный инструмент – автомат Калашникова. На войне пригодится их хорошее чувство ритма, чуткость нервов, и пальцы, когда-то любовно касавшиеся клавишей, теперь умело ласкают курок.

Учителя тоже забросили свои книжки и тетрадки, хотя Коран гласит: "В судный день чернила ученого перевесят порох солдата". Но пока порох оказывается неизменно тяжелее чернил.

Из Агдама мы пытались улететь в Шушу, но это оказалось непростым делом. Ветер удачи дул явно не в нашу сторону. В первый день нашего пребывания нами завладел местный милицейский начальник, который решил на деле доказать гостеприимство своего народа. Он любезно пригласил нас выпить чашечку чая в городской чайхане и заверил, что мы улетим в Шушу на первом же вертолете. "Мои ребята держат постоянную связь с аэродромом, и как только что-нибудь прояснится, я немедленно отправлю вас туда на машине", – с важностью заявил он. Мы попались на эту удочку, как глупые рыбы, и отправились в чайхану. Все началось с чашечки чая, затем на столе появились мясо, суп, зелень, лаваш, бутылка водки. При виде спиртного у Олега заблестели глаза, я пнула его под столом ногой и заявила начальнику милиции, что бедный Олег водку на дух не переносит и из вежливости боится об этом сказать. "Что ж он стесняется! – сказал хозяин стола. – Мы сами выпьем водку и не будем его утомлять". Он забрал у Олега стакан, и мы с ним вдвоем весело выпили. Олег смотрел на меня так, как будто я нанесла ему удар ниже пояса. А я еще в Москве узнала, что для Олега водка все равно что сало для крысы. Мне советовали не давать ему пить, и я, как разумная женщина, приняла меры.

Из чайханы мы вышли через три часа и узнали, что за это время улетело три вертолета и на сегодня больше вертолетов не будет. Мы прокляли собственную доверчивость и необязательность начальника милиции и остались в Агдаме ночевать.

Нас привели в гостевой дом (он существенно отличается от гостиницы). Это огромный, прекрасно обставленный дом с общей гостиной и несколькими спальнями, с бильярдной, сауной и бассейном, которые не работают из-за отсутствия горячей воды. При кухне работает повариха. Гости едят и общаются за общим столом в гостиной, потом расходятся по своим комнатам. Раньше здесь гостили самые знатные партаппаратчики, теперь – журналисты и военачальники. Мы славно поужинали, потом я попросила Олега полить Мне из кувшина, чтобы я могла вымыть голову. Во время сколько минут я уже крепко спала, и даже обстрел села ракетами "алазань" не в силах был меня разбудить.

Проснулась я совершенно внезапно от какого-то странного чувства опасности.

Ракетный обстрел уже закончился. В тихой темной комнате я угадала чье-то движение и дыхание.

– Господи, кто здесь?! – вскрикнула я. Тень скользнула,* и в льющемся из окна свете луны я узнала Вагифа.

– Спи, – шепнул он и преспокойным образом стал раздеваться. Я завороженно смотрела на него, как кролик на удава. Он улегся в мою постель и пристроил поближе ко мне свое худое горячее тело. С чувством гадливости я подскочила и стала причитать:

– Как вы можете так со мной поступать! Я же ваш гость, и я вам доверяю. Вы опозорите свой дом, если дотронетесь до меня.

Он схватил мою руку и попытался успокоить, но я вырвалась и побежала в соседнюю комнату. "Там ведь женщины, – мелькнула мысль. – Не может же он приставать ко мне при своих женщинах!" Я распахнула дверь и включила свет. Комната оказалась совершенно пустой. Моим первым инстинктом было захлопнуть дверь и повернуть замок. (В Азербайджане замки есть обычно в каждом жилом помещении.) Я сделала это вовремя.

Через несколько секунд Вагиф забарабанил в дверь:

– Даша, открой! Я не сделаю тебе ничего плохого! Да открой же!

"Подлый обманщик! – в бешенстве думала я. – Сказал, что здесь женщины спят, и заманил на свой грязный матрас".

Часы показывали три часа ночи. До утра надо было обеспечить свою безопасность, а там проснется Олег, встанут селяне, а при народе Вагиф ничего не посмеет мне сделать. Дом одноэтажный, и он вполне может влезть ночью через окно. Но на подоконнике стоят цветочные горшки, и они обязательно загремят. Для надежности я собрала по всей комнате все стеклянные и глиняные предметы и забаррикадировала ими окно. Я булькала от гнева, как кипящий чайник: "Ох уж мне эти мусульманские хитрости! Ведь они специально напоили Олега, чтобы исключить его из игры!" Всю ночь я ворочалась на кровати, не в силах уснуть. В 8 часов утра кто-то поскребся в дверь.

– Даша, открой, пожалуйста. Это Афтандил, – услышала я знакомый голос.