В омут с головой

— В Тихих Омутах нет преступности. Ни один идиот не рискнет здесь вскрывать сейфы. Поймают — конец. У нас здесь свой суд и своя тюрьма. Из нее живым никто еще не вышел. С нашим мэром даже губернатор спорить не будет. Они все повязаны. Здесь Клондайк, и каждый с него имеет свою долю. На нашего мэра город молится, как на икону. Но если ты попал к нему в немилость, считай, что зря на свет божий родился. Сматывайся из города по-хорошему, Филя. Не теряй времени. Если я разозлюсь, то закатаю тебя в асфальт.

— Пять тысяч верст, как ты говоришь… Я ради удовольствия таких путешествий не совершаю. И не надо меня пугать, Никита, я пуганый. Если кому из нас двоих есть чего бояться, так это тебе. Даю два дня на трезвое осмысление моего предложения и на вынесение разумного решения. Я потерплю.

— Ну, смотри, Филимон!

Зимин услышал, как хлопнула дверь. Воцарилась тишина. Он вернулся в свой номер и начал одеваться. Сон как рукой сняло. Сидеть одному в четырех стенах не хотелось, и он решил развеяться, совершив променад по вечернему городу. Часы на стене показывали девять тридцать вечера. Сумка с вещами и чемодан остались в машине, переодеться было не во что, но это его не смущало.

В коридоре гостиницы ни души. Тут даже дежурных по этажу не имелось. Странное место. В холле одиноко сидел тот же администратор и читал книгу.

Зимин вышел на улицу и сразу окунулся в живой поток. Помимо всевозможных контор здесь хватало разного рода забегаловок: доносились приятные запахи. Захотелось есть, желудок заурчал, но Зимин решил потерпеть и пройти дальше, чтобы иметь представление о городе.

Народ гулял, никто никуда не торопился. Дамы держали под руку кавалеров и блистали своими нарядами. Опять он обратил внимание на отсутствие молодежи. Встречались парочки лет по двадцать с небольшим, но редко. Основной контингент составляли сорокалетние. Люди улыбались, вот что примечательно. Витрины светились неоновыми огнями, было светло, как днем.

Зимин прошел несколько кварталов, сворачивая то влево, то вправо. Наконец желудок возмутился не на шутку, и приезжий заглянул в трактир под названием «Охотник». Здесь названия большинства заведений так или иначе были связаны с тайгой или рыбой, исконно русские вывески невольно возвращали сознание к началу прошлого века.

Зимину предложили столик у окна, что соответствовало его желанию. Небольшой уютный зал, уставленный в большей своей части столиками на двоих, выглядел немноголюдным. Общались парочки преимущественно вполголоса. Ни граммофонов, ни оркестра. И свежо благодаря кондиционерам. Скатерти белоснежные, без пятен. Ассортимент холодных закусок и горячих блюд поражал разнообразием, а главное, ценами. На имеющиеся у него в кармане триста рублей он мог гулять здесь сутки, не выходя на улицу. Фантастический город.

Расстегаи с рыбой, бифштекс с кровью, соленые грибочки, моченая брусника и графинчик водки. По обычаям трактира приносили все сразу — и холодное, и горячее, а мягкие теплые калачи подавались бесплатно. Ел заезжий путник с аппетитом, поглядывая в окно и всматриваясь в лица прохожих. Сплошное умиротворение и беспечность. Куда подевались городские скорости, озабоченность, граничащая со страхом, и напряженность? Так живут только курортники, выходящие на приморскую набережную на променад и демонстрацию своих нарядов.

Как хорошо ни о чем не думать! А он и не думал. После долгой изнурительной дороги Всевышний вознаградил его за мучения и привел в оазис, где можно оценить блаженство покоя. Голова немного закружилась от водки и беззаботного времяпрепровождения. В миру, если можно так выразиться, там, где он жил, покоя не было. Ни духовного, ни физического. Сплошная гонка — дела, переговоры, битье о стенку лбом, провертывание, пропихивание, взятки и прочее, и прочее. И что обидно — нередко все его старания шли кошке под хвост.

Неожиданно он вздрогнул, будто среди ясного неба сверкнула молния: мимо окон прошел человек, которого он знал. Как и все, человек не торопился, и Зимин успел его разглядеть. Случись это в его городе, Зимин не придал бы подобной мелочи ни малейшего значения, но здесь! Его словно пришпорили, вернулась суетливая энергия, привычное беспокойство. Оставив сотню на столе, он вскочил и выбежал на улицу.

Через пару домов он уже нагнал своего знакомого и пошел следом за ним. Он забыл его имя и не знал, как окликнуть мужчину в кремовом костюме. В голове заработала счетная машина, замелькали сюжеты, и одна за одной, как ящики картотеки, начали открываться ячейки памяти. Чем-чем, а отсутствием памяти Зимин не страдал, поэтому узнал прохожего в долю секунды. Вот только отбор сделать не успел, сортировку и выкладку. Мозговой архив дал ответы на все вопросы через два квартала, когда мужчина подошел к стальной калитке и взялся за ручку. Еще секунда, и он скрылся бы за забором в яблоневом саду.

— Плетнев Виктор Иваныч?

Мужчина оглянулся. Лицо его оставалось спокойным, если не сказать равнодушным. Он долго вглядывался в человека, окликнувшего его, и потом едва заметно улыбнулся:

— Зимин? Кирилл Юрьевич?

— Не забыл еще?

— А почему я должен вас забывать? Добро, как и зло, забывается нескоро. Равнодушие и текучка в памяти не держатся.

— Согласен. Может, по рюмочке тяпнем?

Плетнев немного подумал и ответил:

— Я не возражаю. Домой, извините, не приглашаю. Жена гостей не любит, да и поздновато уже. А в кабачок заглянуть можно.

— Без проблем. Какой выбираете?

— Здесь на углу есть тихое местечко.

До кабачка «Снегири» дошли молча. Такие же уютные столики, та же тишина с прохладой. Сели. Официант поздоровался с Плетневым, но назвал его другим именем.

— Что прикажете, Степан Ефимыч?

— Водочки и закусить. Соленую морошку и вареного мяса с хреном.

— Сей минут.

Официант в малиновом жилете ускользнул. В предыдущем заведении официанты носили темно-зеленые жилеты.

— Имя поменял? Чем же тебя старое не устраивало?

— Сами догадываетесь, что тут объяснять.

— Догадываюсь. Милостью моего опыта и стараний тебе влепили семь лет вместо пятнадцати. Насколько мне память не изменяет, амнистий по твоей статье не проводилось, а значит, ты должен еще сидеть на нарах. Однако, Витя… извини, Степан, тебе, вероятно, там не очень нравилось. Снимаю шляпу перед твоим мужеством и ловкостью. Из сорок седьмой колонии бежать непросто. Судя по твоему виду, крепким плечам, одежде и спокойствию, ты уже не первый год живешь на вольных хлебах.

— Три года.

— И жену сюда перевез, и дочь?

— Нет, Кирилл Юрьевич. Они считают меня умершим.

Официант принес заказанное и тут же исчез.

— На тебя это непохоже, — удивился Зимин. -Ты же обожал свою семью, особенно дочь.

— Побег из колонии был массовым. Тридцать два человека соскочили с лесоповала. Трех автоматчиков завалили. Шесть дней шло преследование. Шестнадцать человек пристрелили, семь в болотах утонули, одного медведь задрал, другой сам в капкан угодил. Ногу ему раздробило, пришлось добить. Еще один от раны умер. Крови много потерял. К реке нас вышло шестеро. Соорудили плот и пошли по течению вниз. Путь домой мне был заказан. Появись я в городе, и дня не удержался, как накрыли бы. Вряд ли успел бы дочь повидать. Здесь нас катера рыбнадзора перехватили. Сопротивляться мы уже не могли, за неделю все силы растеряли.

Плетнев разлил водку, и они выпили.

— А что дальше?

— Ночь нас продержали в сарае под замком. Утром пришел мент в майорских погонах. Думали, крышка. Правда, и жить-то уже никому не хотелось. Мент тот местным начальником милиции оказался. Прошкин Захар Силыч. Судя по двум дыркам в погонах, когда-то полковником был, да, видать, не угодил кому-то. Опросил он нас. Имена каждый себе сам придумал. Документов он не спрашивал. Интересовался профессиями. А какие там профессии! Деревья валить ума не надо. Все мы плотниками назвались. Кто из нас дурака валял — непонятно. Наверняка сводку о побеге он уже получил. Да и по рожам нашим вся биография как чистосердечное признание прочитывалась. Небритые, кожа да кости под зоновской робой и волчьи глазки по углам бегают. Майор подумал и сказал:

— Лесозаготовительный комбинат у нас есть. Рукастых мужиков мы берем на работу. Город наш молодой, чистый, богатый. Зарплаты на всех хватит. Жену найти тоже не проблема. Дурнушек в городе нет. Абы кого не селим. Год живете в общежитии по двое в комнате, через год получаете квартиру. Испытательный срок -три месяца. Покажете себя в деле, по окончании квартала каждый получит паспорт на то имя, что вы мне здесь надиктовали. Отпечатки пальцев пойдут в мою картотеку. Любое преступление карается строго. У нас свой устав и законы, свой суд и тюрьма. Мы живем мирно и тихо, на ночь двери не запираем. Захотите уехать — скатертью дорожка. Поначалу многие стремятся к старому вернуться, а потом хрен выгонишь. У нас есть все, что человеку надо для счастья, какие бы амбиции он не имел. Только работай. Те, кто здесь начинал семь лет назад, уже дома свои имеют. Земли сколько хочешь. Стройся. Банк ссуду дает каждому жителю. Но не «бабки» на руки, а оплачивает все твои расходы. Ссуды беспроцентные на десять лет. Хочешь машину? Бери любую. От «Мерседеса» до самосвала. И здесь тебе ссуду дадут, но уже не банк, а твой хозяин. Хорошо работаешь — проблем не будет. Мы стоим на четырех китах — лес, рыба, уголь, пушнина. Три комбината на маленький городок. А прокормить и Москву можем. Хочешь быть богатым, будь им. Квартальные и годовые премии могут составлять тридцать-сорок окладов. Живи честно, работай на совесть, и ты король!

Мало кто из нас в эти сказки поверил. Паспорта всех соблазнили. Чистые подлинные документы дороже золота, если тебя в розыск объявили за побег с убийством. В тот же вечер нас в баню сводили, накормили, денег дали в виде аванса и расселили. Общежитие не хуже пятизвездочного отеля. Потом комбинат, работа. Все производство автоматизировано. В белых халатах ходить можно. Никаких ручных инструментов. Втянулись, осмотрелись, примирились. А когда паспорта выдавали, то ни один из нас уже и мысли не держал в бега податься.

Через год я женился, получил квартиру из четырех комнат, теперь новая жена мне новую дочь родила. Старая жизнь потихоньку стирается из памяти. Вот так вот, мэтр Зимин.

— И все же все вы у майора на крючке сидите? Плетнев улыбнулся:

— После нашей знаковой встречи я его два раза видел. Когда он мне паспорт вручал и ключи от новой квартиры. Радостные события. Вот только улыбки его я ни разу не видел.

— А если тебя найдут? Те менты, а не эти? Федеральный розыск — не игрушки.

— Тех сюда не пустят. Мэр не позволяет никому вмешиваться в дела города, а губернатор его во всем поддерживает. Тихие Омуты дают региону столько денег, что избавляют область от унижения клянчить деньги в Кремле. Кто же позволит каким-то чужакам или прокурорам совать сюда свой нос. Думаю, таких, как я, здесь большинство.

— Это предположение?

— Те, кто не имеет собственной сауны, в баню ходят. Наколки на теле о человеке могут сказать больше, чем язык. В разговорах люди не упоминают о прошлом. Не принято. У каждого есть своя легенда, и он ее придерживается. У нас три стадиона, шесть кинотеатров и четыре театра. Даже публичные дома есть, проститутки проходят медосмотры и платят налоги. Спорт, кино, концерты, женщины — вот о чем можно говорить. А личная жизнь — это твое дело. Не тронь — святое.

— Теперь я догадываюсь, почему при въезде в город у меня спросили о фото— и видеокамерах. Я был сегодня на митинге и не видел ни одного фотографа или телевизионщика. Лица людей, разыскиваемых милицией, не должны мелькать в газетах или на экранах телевизоров. Мэр своих людей защищает. Честь ему и хвала. А если кого-то потянет на старое и он запустит руку в чужой карман?

— Поймают. Захар тут же вычислит. Деньги надо на что-то потратить. Если я завтра куплю себе грузовик, то об этом все будут знать. Наши зарплаты перечисляют в банк, у каждого есть счет. Власти знают, сколько я снимаю со своего счета. Никто деньги в чулках не держит. Банк начисляет проценты. В этом году пятнадцать, что соответствует инфляции. Но кто-то срывается. На моей памяти два случая. Сняли кассу в ювелирном. Тут же перекрыли город. Их взяли в тайге. Тайга не шоссе, на машине не проедешь. А собаки у майора хорошо обучены. Их нагнали за два часа. Был показательный суд. Троим дали по десять лет. О нашей тюрьме много сплетен ходит. Но из нее никто еще не вышел. Попадают туда в большинстве случаев заезжие. Привезли как-то гастролеры наркотики. Сами торговать не решились, искали оптовика и тут же попались. Им по двадцать лет влепили. Вот такими сроками оперирует наш суд. Сто раз подумаешь, прежде чем на чужую копейку позаришься.

Они выпили по рюмке. Зимин помолчал и спросил:

— К чему же сводится роль адвоката в вашем городе?

Плетнев рассмеялся:

— У нас вы себе работы не найдете. Городской суд и судом не назовешь. Трибунал. Если вы убедите майора и его помощников в невиновности подозреваемого, его освободят. Если нет…

— И опять майор? Он здесь Бог и царь?

— Мэр вправе оправдать преступника. Вот он царь. А Захар не зверь. Мужик он честный. Зазря ни на кого баллон катить не будет. К людям относится с почтением и уважением. Но если ты переступил черту, то не обессудь и жалости не жди.

— И большая армия у майора?

— Человек восемь-десять, не считая гаишников.

— Не густо.

— Очень даже густо, Кирилл Юрьевич. Вот вы сюда давно приехали?

— Часов пять назад.

— Остановиться вы могли только в одной из трех гостиниц. Частным порядком здесь не пристроишься. Не курорт. Да и люди в деньгах не нуждаются, гостей принимать не любят, особенно чужаков. Кому нужны лишние глаза и уши в доме, лишние хлопоты. Ну а сводка из гостиниц кладется заму майора каждые два часа. Так что о вас он уже знает.

— О безымянной личности. У меня даже документы не проверяли.

— Имя ни о чем не говорит. Оно не опасно само по себе. Опасен гомо сапиенс и его действия. Ведите себя тихо, и никто к вам не подойдет. И потом. Вы же опытный адвокат по уголовным делам. В наши края без машины не добраться. А у машины есть номер. Кому-то она принадлежит. Если она ваша, то и имя ваше известно, а если вы угнали автомобиль, то на нем уже не уедете.

— Логично. Если только я не по доверенности катаюсь.

— Доверенность дает хозяин человеку с именем. Вас вычислят все равно, если кому-то из людей майора не понравится ваша ямочка на подбородке. Это в зоне стукачей мочат, а здесь стукачом быть почетно. Значит, ты бдишь и охраняешь городской покой и порядок.

Зимин закурил и глянул в окно.

— Поздно, а народу на улицах полно.

— Летний режим. Люди с апреля по октябрь работают с одиннадцати утра до семи, а потом гуляют до двух. Это нормально. Магазины и кабаки тоже должны зарабатывать. Утром улицы вымрут. В городе жизнь закипает ночью. Ну, я вам достаточно рассказал. Теперь вы мне расскажите, почему вас так заинтересовал наш главный жандарм и его законы?

— Профессиональный интерес.

— Вряд ли. Хитрите, господин адвокат. Чего задумали-то? Защищать вам здесь некого. Случайно сюда такие люди, как вы, не забредают. Кого ищете?

— А жизнь тебя чему-то научила, Степан?

— Осторожности. И вас хочу предупредить. Не расхолаживайтесь. Вы на виду, как клякса на чистом листе бумаги. Я дам вам свой теле-, фон. Понадобится помощь, позвоните. Только ничего не говорите. Телефонные линии у нас коммутаторные, через телефонисток, а у тех уши есть и память. Позвоните, и я приду в этот кабачок.

— Спасибо. Скажи-ка, Степан, чего человеку может не хватать здесь?

— У нас есть все. Мы живем лучше, чем в столице. Но как ни крути, ни верти, все мы сидим в зоне. Тот, кто там не был, меня не поймет. Большая половина горожан счастлива и ни за что не променяет свое счастье. Но это беженцы, уставшие от свободы, а нам ее не хватает. Кто-то видит, а кто-то нет эту самую прозрачную колючую проволоку, висящую над выездом из города. Скоро она появится и над новым мостом, который сегодня воспевали. Ладно. Пойду я. Жена заждалась. Если что, звоните.

Виктор, он же Степан, написал на салфетке четырехзначный номер и ушел. Когда Зимин решил расплатиться, официант сказал, что за все уплачено.

В гостиницу он возвращался, пошатываясь.

3

В то же самое время в другой части города в одном из элитных ресторанов проходила вечеринка. Здесь гуляли горожане, чей уровень доходов не заставлял их думать о расходах. Они могли себе позволить тратить столько, сколько нужно и не нужно. Такого рода вечеринки устраивались компанией раз в неделю в одном и том же составе. Это звено относилось к деревообрабатывающему клану. Таких мощных кланов в городе насчитывалось с десяток, и они никогда не перемешивались между собой, не враждовали и не дружили. Каждому достался свой кусок пирога, делить им было нечего. И это нормально. В здоровом теле здоровый дух. Каждая часть большого организма выполняла свои функции. Нарушить отлаженную систему мог только вирус или рак, пожирающий все щупальцами метастаз. Однако она была защищена опытным доктором в лице мэра, который строго следил за общим здоровьем организма, пресекая доступ инфекции к своему детищу.

Шесть женщин, шесть мужчин, все связаны семейными узами. Семейный круг из двенадцати персон, занятых общим делом.

Впрочем, не все. Один из мужчин не имел ни малейшего отношения к дереву, но его жена работала главбухом на домостроительном комбинате. Доходное дело, учитывая тот факт, что кирпичи в таежном захолустье не делали, а привозить их издалека глупо: каждый кирпич из глиняного превращался в золотой. Даже и мысли такой ни у кого не возникало. Тут к дереву относились с большим уважением. Никакой камень не сравнится с сибирской сосной или лиственницей. Мужа бухгалтерши звали Антоном. Антон работал в автомастерской механиком, считался лучшим в городе. И все же — рабочий класс, и тут никуда не денешься. Но, как было принято, жена везде таскала его за собой. Семья -святое. Правда, он так не считал. И вообще ему в этой компании было скучно. Сидел где-нибудь в сторонке, попивая пиво, и наблюдал, как остальные бесятся, устраивая пляски на столах.

Компашка арендовала второй этаж ресторана, куда допускались лишь проверенные официанты, меняющие блюда и битую посуду на еще не битую. С каким бы удовольствием он посидел дома у телевизора или почитал! Но муж большой начальницы обязан выбираться на светские пирушки. Была и другая причина. Его жена Леля каждый раз напивалась до чертиков, он на руках доносил ее до машины и вез домой, выслушивая по дороге матерные пошлости, оскорбления и прочую чушь. Потом укладывал ее в постель, и она тут же засыпала. Антон спускался вниз, включал видеомагнитофон, брал из холодильника пиво и смотрел записи автогонок «Формулы-1» либо листал старые журналы, которыми были забиты все книжные шкафы. По статусу у Антона с Лелей имелся свой двухэтажный дом в двенадцать комнат. У каждого по две машины. Леля ездила на престижных иномарках, Антон собирал себе машины сам. Денег в семье хватало, но ими распоряжалась жена, а мужу они были без надобности. Все, что хотел, он имел, а если разобраться, то ему ничего и не хотелось. Флегматик. Жил тихо, помалкивал. Но в городе его уважали. Рукастый мужик. Любую машину мог починить, из рухляди конфетку сделать. В работе он забывался. Вечера просиживал в пивных, играя в бильярд, иногда ходил в гости к своему начальнику или к инвалиду Кузьме. Так просто. Время убить. Дома делать нечего. Жена возвращалась поздно, да и о чем с ней говорить? Правда, и с друзьями он был немногословен. Кузьма обычно жаловался на свои болезни, а начальник думал только о работе и о расширении бизнеса. Вот и все удовольствия сорокалетнего мужчины, проживающего в Раю.

Сидя на диванчике в ресторане в полутемном углу, он наблюдал, как его жена танцевала с директором комбината, отдавливая ему ноги. Уже нагрузилась. Наблюдать за этой парочкой ему приходилось частенько. Еще год назад Антон обнаружил анонимку, прижатую «дворником» к лобовому стеклу его машины. Она не удивила. Ради любопытства все же подъехал в определенное место к гостинице «Кедр», остановился метрах в ста от входа и видел, как его жена вместе со своим начальником выходила из здания отеля. Сели по своим машинам и разъехались. И что, убедился? А дальше? Он смолчал. Спустя полгода уже знал расписание тайных свиданий. Их даже тайными не назовешь. Городок небольшой, все все знают. Антон смирился. Что он может изменить? И нужно ли? Просто он стал еще более одиноким, чем был. Приходилось паясничать: ездить на вечеринки, пожимать руку директору и выслушивать пьяные откровения о том, какая стервозина у того жена, как она давит на него. Приходилось кивать головой, изображая сочувствие.

Никите Луговому было под шестьдесят. Крепкий мужик, прошел Афганистан, имеет два боевых ордена, а перед женой — тряпка. И хватало наглости жаловаться Антону. Но кому еще в жилетку поплакаться? Не своим же сослуживцам. Антон молчун, болтать не будет.

Жена Лугового Екатерина Андреевна Ольшанская слыла женщиной жесткой, это так. К сорока годам она уже выбилась в лидеры, стала первой женщиной-предпринимателем в Тихих Омутах. Головастая баба, с крепкой хваткой, удача от нее носа не воротит. Комбинат являлся ее собственностью, а директором она сделала своего мужа. Нормальная ситуация. Антон ее монстром не считал. К нему Катя относилась нежно. Парень красивый, правда, мямля. Захотелось как-то сумасбродной предпринимательнице заполучить Антона на пару часов для своего удовольствия, однако он никак не отреагировал. Но после того как узнал об отношениях своей жены с Никитой, сам проявил интерес к Кате. «Проявил интерес» -громко сказано, конечно. Всего-то пригласил ее на танец во время очередного сабантуя. Но если учесть тот факт, что Антон вообще никогда не танцевал на вечеринках, Катя приняла мелкое, никем не замеченное событие как знак. Нужен ли ей Антон, вопрос спорный, а победа нужна. Ей еще никто ни в чем не отказывал.

Катя объявилась в мастерской на следующий день и сказала, что он нужен Леле, а поскольку она едет на комбинат, то может его подбросить. И подбросила. Дом у нее имелся на берегу реки километрах в пяти от города. Обустроен не хуже городского. Вряд ли ее муж о нем знал. Кого еще хозяйка сюда водит, Антона не интересовало, хотя Катя сказала, будто любит здесь отдыхать одна, когда ей все эти рожи надоедают и тошнит от работы. Только для одной кровать два метра на два великовата. Как потом высказалась Катя: «Случка удалась». Она не любила сдерживать себя в выражениях. Нельзя сказать, что после того раза встречи стали регулярными, но бывали время от времени и, конечно, по инициативе Катерины. Антон в этом тандеме играл роль солдата: приказали, и он прибыл по назначению в указанный срок. Но уже сам и без сопровождения. Домик в пригороде ему нравился. Позволяла себе Катя со своим тайным любовником любые вольности, которые вряд ли демонстрировала мужу. Были у нее и склонности к извращениям, партнер реагировал нормально, и она себя не сдерживала. Разговоры дамочка вела только о сексе, а он слушал и кивал. Ее устраивала молчаливость Антона. Он умел слушать, и многие это ценили. Особенно когда хочется выговориться, да некому. А тут живой человек, в глазах участие и к тому же умеет держать язык за зубами. Ценный собеседник. Но от него никто никогда жалоб не слышал. С чего бы ему на жизнь сетовать? Свой дом, машины, работа для удовольствия, а не ради зарплаты. И жена — женщина эффектная, с классной фигурой. Живи и радуйся.

Время перевалило за полночь. Фаина, жена коммерческого директора, стриптиз на столе исполняла, значит, все уже дошли до кондиции и скоро ему придется взваливать Лельку на плечо и тащить в машину. Антон наблюдал за бесноватым весельем и размышлял: кто из мужей в этой когорте спит с женой своего коллеги? Задачка не из логических. Тут логика мерилом быть не может. Спонтанный подход им ближе, что-то вроде жребия. Рулетка. Все жаждут новых ощущений, разнообразия. А как иначе выживать в этой трясине?

Стриптизом дело не закончилось. Опять начали водку разливать. Никита бил себя в грудь и кричал о том, как он «духов» с вертолета расстреливал и как его ранили штыком, когда он один против семерых в рукопашный бой вступил. Но все его истории компания наизусть знала, и каждый бубнил про свое. Только коммерческий директор ползал по ковру, заглядывал под стол в поисках лифчика своей разнузданной стриптизерши. Кто-то пролил красное вино ему на лысину. Пропал светлый костюмчик! Завтра будет возмущаться, а сегодня он таких мелочей не замечает.

И это тупоголовое стадо руководит предприятием, на котором работает больше двух тысяч человек и приносит себе и городу огромные доходы. Поди тронь их — неприкасаемые. Цвет общества, почетные граждане города.

Сигналом к концу пиршества стало падение со стула главного проектировщика Кости. Созрели наконец. Машины с шоферами дремали у черного хода во дворе: улицы еще кишат народом и в таком виде честному люду лучше не показываться.

Антон усадил жену на заднее сиденье и сел за руль. До дома ехать минут десять, и на это время нужно отключить слух, стараться думать о чем-то приятном.

— Ну что, зануда, опять сидел весь вечер в углу и рожи корчил? _ начала свой монолог Леля.

Она уронила сигарету, прожгла платье и несколько крепких словечек достались идиотскому платью, виноватому во всем. Объект, сидящий за рулем, пошевелился и снова привлек мутный взор дамы в жемчугах.

— И что я в тебе нашла? Дурак, да еще импотент. Тетеря глухонемая. Все свои дебильные журналы читаешь… Взял бы умную книгу, прочел бы, пару цитат заучил, а то ведь краснеть за дурака перед людьми приходится. Пентюх… Пять лет прожить с дебилом. Отупеть можно. А если бы я не работала,.как большинство жен? Точно, свихнулась бы! Ты глянь на себя в зеркало. Видишь свою постную рожу?

Десять минут длились целую вечность.

Возле дома, когда он вытащил жену из машины, ее вырвало. Но и это не заставило Лелю замолчать. В спальню на второй этаж он нес ее на руках. Еще одно испытание. Теперь она орала ему в ухо, осыпая все новыми оскорблениями. Некоторые слова он раньше не слышал, смысла и значения их не понимал. Похоже на портовый жаргон. Возможно, его женушка родилась и выросла возле какого-то порта. По сути дела, он о ней ничего не знал, как и она о нем.

Когда он приехал в город, Леля здесь уже жила, работала, но еще диспетчером. Это потом ее повысили, и они построили свой дом. Познакомились в шашлычной. Он пошел обмывать первую зарплату, а Лелька там с подружкой сидела. Ему тридцать семь, ей тридцать пять. Оба свободные, симпатичные, так и закрутилось.