Костры Тосканы

— Я и не думала, что мы так заболтались. Конечно, ступай, Сандро, тебя уже заждались! Я отправлю с тобой слугу.

Сандро рассмеялся.

— В этом нет никакой нужды! Сейчас и впрямь уже поздно, а наши грабители не такие уж храбрецы! Не волнуйся, опасности нет никакой!

Она тоже в ответ засмеялась, но, когда дверь за ним затворилась, брови ее сошлись к переносице. Дело представлялось докучным и не сулило стать чем-то иным. Дверь снова скрипнула, вошел слуга-славянин, очень юный, совсем мальчик, он проводил в библиотеке каждую ночь. Убедившись, что книги не останутся без присмотра, Деметриче решила спуститься в подвал. Там, на кухне, всегда что-нибудь оставалось. А кто виноват, что аппетит у нее разгорелся лишь к ночи?

Чуть ли не все лестницы палаццо Медичи были предательски крутыми и узкими. Она потихоньку спускалась вниз, даже не пробуя перескакивать через ступеньки: четырехлетней давности опыт преподал ей хороший урок. Падение было ужасным и наделало шуму. Полученные синяки и ушибы не заживали много недель.

Серджио, младший дворцовый распорядитель, уже уходил, но задержался на кухне, чтобы почтительно предложить донне паштет из телятины и свинины.

— Если госпожа пожелает, есть еще тарталетки и суп.

Отпустив Серджио, Деметриче без промедления накинулась на еду.

Главный дворцовый повар Массимилио, человек огромного роста, расхаживал по подвальному помещению с широкой улыбкой на лоснящемся круглом лице. Он очень любил Деметриче и всегда радовался ее появлению.

— Кушайте-кушайте, милая донна! Только вы и способны оценить по достоинству всю эту стряпню!

Деметриче прекрасно знала, на что он намекает.

— Массимилио, все, как всегда, превосходно! Тарталетки отменные, а у паштета изумительный вкус!

— Позвольте мне налить вам немного треббьяно. — Великан потянулся за бутылкой вина. — А когда вы покончите с этой снедью, придет пора угоститься конфетами. Ну, что скажете, а?

— О, это будет просто чудесно! — воскликнула Деметриче, немилосердно фальшивя. Вино она пила лишь постольку-поскольку и совершенно не выносила конфеты. Засахаренный миндаль пробуждал в ней изжогу.

— Вот и ладно, — вздохнул повар, наполняя чудовищного объема бокалы и откровенно любуясь соломенно-желтым цветом напитка. — Вы понимаете толк в хорошей еде! Не то что наш господин!

Он негодующе взмахнул свободной рукой.

— Ему по душе лишь сосиски с каштанами! Чтобы как-то утешиться, я варю их в вине. А уж потом обжариваю — в разных режимах! Но все равно — каштан есть каштан.

Он укоризненно покачал большой головой, его двойной подбородок мелко затрясся.

— О, Массимилио, ты ведь должен понять! Потеряв обоняние, Лоренцо потерял и возможность наслаждаться твоей великолепной стряпней.

Деметриче расправилась с очередной тарталеткой, хлебнула вина и вновь принялась за паштет.

— Бедняга! — Повар осушил свой бокал и вновь наполнил его. — Треббьяно — это вино, — заметил он одобрительно. — Зря от него воротят нос господа! Им же, собственно говоря, и хуже…

Деметриче уже насытилась и придала лицу умильное выражение.

— Мне бы очень хотелось отведать еще и конфет, но, Массимилио, давай их отложим. Ночь такая холодная, что я, пожалуй, отдам предпочтение супу, особенно если он будет горячим!

Массимилио глянул на донну с большим подозрением, но все же ушел вглубь просторного помещения, чтобы поставить котелок на огонь. Вернувшись, он мрачно сказал:

— Этот чужак, который теперь крутится возле Лоренцо… с нехристианским именем… как его?

— Ракоци, — подсказала Деметриче.

— Да. Он всех нас здорово озадачил! Устроил в новом палаццо необычную кухню и начинил ее всякими варварскими устройствами. Конечно, это, в конце концов, его дело, ведь он иностранец, но, — прибавил великан, кривя неодобрительно рот, — клянусь, я лучше уморил бы всех с голоду, чем прикоснулся к этим вещам.

Высказавшись таким образом, он запустил руку в маленький шкафчик и выудил из него полную пригоршню каких-то семян.

— Я прибавлю немного кориандра, чтобы вы согрелись поосновательней.

— Ты очень добр, Массимилио!

Деметриче пошла за поваром к очагу. Суп уже начинал закипать, распространяя вокруг восхитительный аромат.

— Ах, донна Деметриче, это самое малое, что я могу сделать для вас. Вы так добры, так любезны! Сегодня мне нечем было особенно вас порадовать, но смотреть, как вы едите, для меня огромное удовольствие!

Он вылил дымящееся содержимое котелка в большую деревянную чашу.

— Вот! Ешьте себе на здоровье, и сладких вам снов. А у меня еще много работы. Завтра к нам припожалуют два болонских купца, чтобы встретиться со старейшинами цеха прядильщиков. Лоренцо дает им обед. Они будут говорить о сукне и деньгах и не смогут по-настоящему оценить то, что я приготовлю!

— Бедный Массимилио! — Деметриче был глубоко симпатичен этот сокрушающийся гигант, — Если хочешь, оставь что-нибудь для меня, и позже мы с тобой без помех всем полакомимся.

Повар обернулся к ней в сильном волнении.

— Вы разве не будете обедать вместе со всеми?

— Нет, если они намерены говорить только о сукне и деньгах.

В ее глазах появился задорный блеск.

— Мне будет гораздо приятнее отобедать с тобой. Еда в хорошей компании вдвое вкуснее! — Она ласково притронулась к гигантской ручище.

— В хорошей компании все хорошо, — с важностью заявил Массимилио. Затем совсем другим тоном он добавил: — Для меня большая честь разделить с вами трапезу, донна! Я получил новорожденных ягнят и намереваюсь особым способом их приготовить.

Деметриче пришла в полный восторг.

— Я уже умираю от ожидания!

— Радость моя, я сам умираю от счастья! — закричал Массимилио, убирая со стола пустую тарелку. — А теперь быстренько бегите в постель, чтобы горячий суп навеял вам сладкие сны!

Маленькая спальня ее находилась на третьем этаже палаццо Медичи. Она потушила свечу и задернула занавески. Сон Деметриче действительно был глубок и приправлен чудесными запахами имбиря, чеснока и кориандра.

* * *

Письмо Алессандро ди Мариано Филипепи к Леонардо да Винчи.[8]

Леонардо в Мшане приветствует его друг Боттичелли!

Со своим посланием, писанным в день святого Антония, посылаю тебе новые краски. Возможно, ты проявишь к ним интеpec. Алхимик, приятельствующий с Лоренцо, знает секрет их получения.

Я успел убедиться, что они обладают особенной яркостью; думаю, в скором времени в этом же убедишься и ты!

Письмо твое дошло до меня 27 марта. Если Сфорца[9] так донимает тебя, зачем тебе там оставаться? Лоренцо просто мечтает о твоем возвращении, и хороших заказов у нас хоть отбавляй. Уж никак не менее, чем в Милане. Обдумай это, мой дорогой. Ты многое упускаешь. Даже этот насмешник Полициано говорит о тебе с уважением!

Ты, возможно, опечалишься, узнав, что Лоренцо неважно себя чувствует. Это уже с ним бывало, он пьет воды и утверждает, что они ему помогают. Но верится в это плоховато. Его руки теперь опухают гораздо чаще, чем прежде, а без приступов слабости не проходит и дня. В последнее время дальняя родственница Медичи донна Деметриче Воландри взялась читать ему вслух. Иногда — труды Платона, [10] иногда — просто новеллы; он проводит с ней все вечера. Однако ум его все еще не утратил своей остроты, и он по-прежнему окружает себя одаренными, талантливыми людьми. Взять хотя бы молодого Буонарроти[11]. Несмотря на все твое отвращение к мраморной скульптуре, ты вынужден будешь признать, что в нем угадывается художник большого масштаба. Лоренцо весьма гордится успехами юноши. Я думаю, он втайне хотел бы, чтобы надежды подобного плана подавали и его сыновья.

Возможно, Джованни[12] и пойдет далеко, но не в искусстве, а на стезе служения церкви: ум у него цепкий и очень живой. С Пьеро[13] все по-другому. Он не меняется и ведет себя как капризный ребенок, требующий постоянного внимания окружающих.

А вообще все у нас хорошо. В день Вознесения состоялось великолепное празднество, и вся Флоренция вышла ловить кузнечиков на поля. В Сан-Лоренцо была отслужена месса в память о брате Великолепного — Джулиано[14]. Это громкое дело легло на дом Пацци[15] неизгладимым пятном.

Мы слышали, ты все еще не оставил привычки покупать на рынке птиц и отпускать их на волю. Кое-кто из путников, проезжавших через Милан, видел это своими глазами (приятель нашего алхимика, например).

Леонардо, этих птиц не спасешь! Их тут же поймают и вновь тебе же и продадут. Удивительно, как ты, со своим умом, не можешь постигнуть такую простую вещь. Но еще удивительнее то, что человек, изобретающий изощренные орудия военного назначения и бестрепетно полосующий мертвецов, отказывается употреблять в пищу нежнейшее птичье мясо, усматривая в том какой-то особенный грех.

Что касается твоей любви к механизмам всякого рода, то, увидев новое палаццо алхимика Ракоци (изобретателя тебе посланных красок), ты пришел бы в полный восторг. Оно выдержано в генуэзском стиле и напичкано такими устройствами, которые себе и представить нельзя! Его строители только о том и болтают, распуская невероятные слухи.

Этот Ракоци, например, соорудил в ванной комнате особую камеру, где вода может накапливаться и нагреваться, а уже потом подаваться куда угодно через подвижную трубу с краном.

Он также усовершенствовал кухню, выдумав новую печь. Она сделана из металла, по его утверждению, более пригодного для приготовления пищи. (Хотя зачем ему это? Он ведь никогда не обедает, а почему, я не могу понять.) Наши повара задрали носы и заявили, что скорее умрут, чем станут готовить на этой коробке.

Еще поговаривают, что постель у него простая и жесткая, но в остальном он купается в роскоши!

Так что вот тебе покровитель, если ты не хочешь иметь дела с Лоренцо. Ракоци очень богат и ценит прекрасное. Услышав о твоей серебряной лютне, которой придана форма головы лошади, он заявил, что хочет купить ее, не торгуясь. Можешь не сомневаться, он щедро заплатит. Слова его никогда не расходятся с делом.

Я сам видел несколько принадлежащих ему драгоценных камней. Их красота и величина поражают! На Рождество он преподнес Лоренцо умопомрачительный изумруд, не поместившийся и в серебряной чаше!

О, этот Ракоци занятен во всем. Он изучает грунты, он плавит металлы. Ты будешь доволен знакомством с ним, Леонардо, круг его интересов чрезвычайно широк.

Умоляю, подумай о возвращении! Все, что ни предлагал бы тебе горделивый Милан, есть во Флоренции, где тебя помнят и любят.

Кузина Эстасия зовет к столу, а потому прости мою торопливость. Надеюсь, при личной встрече ты сам убедишься в моей искренности и любви!

Всегда твой

Сандро Флоренция, 10 мая 1491 года

ГЛАВА 3

Утренний туман еще не рассеялся, но приближение жары уже ощущалось. Лучи восходящего солнца позолотили крыши Флоренции, чьи обитатели готовились хлынуть на городские улицы, ибо празднество начиналось. Пьяцца делла Синьория пестрела знаменами всех ремесленных гильдий, славных изделиями своих мастеров и составлявших в целом главное достояние великого города.

— Ну, мой дорогой странник, — сказал Лоренцо, поворотившись в седле, — случалось ли вам видеть что-то подобное еще где-нибудь?

Ракоци рассмеялся, но его темные глаза были спокойны.

— Нет, Великолепный, такого не увидишь нигде!

Он пришпорил свою серую лошадь, и та, игриво взбрыкивая, понеслась по булыжнику мостовой. Звонкий цокот подков огласил окрестные переулки.

— Даже если он видел что-то похожее, — медленно процедил третий участник прогулки, — его воспитание не даст ему это высказать прямо. Глупо надеяться на правдивый ответ.

Некрасивое лицо Лоренцо Медичи омрачилось, однако он ничего не ответил и лишь сильнее, чем надо бы, хлестнул своего чалого жеребца. Спутник не отставал, и Лоренцо был принужден бросить ему в сердцах:

— Аньоло, ответ, несомненно, правдив. Твое соседство избавляет кого-либо от необходимости соблюдать правила хорошего тона!

Они уже нагоняли Ракоци. Аньоло расхохотался.

— Ты обижен, Лоренцо? Почему же ты не ударишь меня? Может быть, потому, что не хочешь уронить себя в глазах чужеземца? Наш Ракоци молчит о своих титулах, но бьюсь об заклад на половину золота в твоем банке, что он гораздо знатнее и тебя, и меня!

Лоренцо лишь усмехнулся.

— Мы флорентийцы, Аньоло! Ни у кого из нас нет благородных корней. Но вы, — он обернулся к Ракоци, — вы, несомненно, являетесь отпрыском древнего и знаменитого рода. Франческо Ракоци да Сан-Джермано. Да Сан-Джермано!

Он покатал во рту имя своего молчаливого спутника, словно пытаясь определить его вкус.

— Где находится Сан-Джермано, Франческо, и что это место значит для вас?

Они уже пересекали понте алле Грацци, и высокий шпиль палаццо делла Синьория сделался хорошо виден.

Лоренцо дал знак всадникам придержать своих лошадей.

— Там большая толпа. Нам, пожалуй, надо бы выбрать другую дорогу.

Он помолчал и повторил свой вопрос:

— Так где же находится Сан-Джермано?

До сих пор ему удавалось уходить от ответа на расспросы подобного рода, но тянуться до бесконечности это, конечно же, не могло. Глазами Ракоци видел холмы Тосканской возвышенности, но перед его внутренним взором вставали другие края.

— Моя родина… далеко, в древних горах, где турки и христиане все еще продолжают резать друг друга. Это Валахия, Трансильвания…

Он натянул поводья и взглянул на Лоренцо.

— Быть простым гражданином Флоренции много лучше, чем принцем крови, изгнанным из своей страны.

Толпа молодежи, высыпавшаяся с виа де Бенчи, окружила всадников. «Шары! Шары!»[16] — восторженно завопили юнцы. Лоренцо кивком головы поблагодарил их, и гуляки помчались дальше.

— Изгнанным?

Ракоци промолчал.

— А мне кажется, что даже изгнанникам в счастливой Флоренции лучше живется, чем некоторым правителям мира! — произнес, ухмыляясь, Аньоло Полициано, указывая на истощенных, одетых в лохмотья детишек, выглядывающих из подворотни. — Вот изгнанникам из Флоренции и впрямь приходится нелегко. На что ты намекаешь, Лоренцо? Тебе хочется выслать меня? Так сделай же это, ибо жена твоя умерла и возразить не сможет.

Лоренцо помедлил с ответом.

— Когда у меня появляется желание швырнуть тебя в воды Арно, дражайший Аньоло, — проговорил он наконец, — я делаю так, — он прикоснулся правой рукой к длинному шраму на горле, — и вспоминаю, что, если бы в ту кровавую Пасху тебя не было рядом со мной, я умер бы, как и мой брат, а власть во Флоренции захватили бы Пацци. Поэтому можешь дразнить меня сколько угодно, мой друг, Медичи перед тобой в неоплатном долгу.

— Прелестно, прелестно! Какая чувствительность! Какая высокая философия! — восхитился Полициано. — Добавь к тому же, что без меня в твоей библиотеке воцарится полный развал, а многие редкие рукописи так и останутся гнить в Болонье! Вот главный резон, по которому ты терпишь меня!

Внезапно он качнулся в седле и чуть не свалился на землю, ибо лошадь его взбрыкнула, испугавшись резкого трубного звука, донесшегося с пьяцца делла Синьория.

— Черт бы побрал великомученика Антония! И как он выносит весь этот шум в свою честь?

— Шествие скоро начнется, — спокойно заметил Лоренцо, — нам лучше бы поспешить!

— Как пожелаете! — Ракоци подобрал поводья. Разговор сворачивал со скользкой дорожки, и он был этому рад. — Может быть, вам претит вся эта толкотня? Тогда не угодно ли осмотреть мое будущее обиталище? Работы подходят к концу, а момент сейчас более чем подходящий! Рабочих там нет, они веселятся где-нибудь здесь, и мы не спеша все осмотрим.

— Клянусь ранами Господа нашего! — вмешался Полициано. — На что там смотреть, кроме стен? Вы можете расписать их, покрыть гобеленами или еще как-нибудь разукрасить. Но все равно они останутся стенами, разве не так? Одни будут толще, другие — тоньше, но им не дано стать чем-то иным. Стены есть стены — и только!

Ракоци рассмеялся.

— А потолки есть потолки, полы есть полы, печи есть печи. Вы совершенно правы, Полициано, мир скучен и мало чем может нас удивить!

Его последние слова утонули в реве десятка труб. Лошади закрутились на месте. Всадники, успокаивая животных, натянули поводья.

— Ох, чтоб их всех! — Полициано, пытаясь сохранить равновесие, резко взмахнул рукой. Его гнедая вскинула морду и беспокойно загарцевала.

— Это праздник, Аньоло, — терпеливо сказал Лоренцо — Когда флорентийцы выходят на улицы, они делаются большими детьми. Их напор, как морской прилив, сметает любые преграды. Нам следует либо велеть очистить пьяцца делла Синьория от горожан, либо поскорее отсюда убраться.

— И потерять день, глазея на некую новостройку? — Маленькие глазки Полициано сузились, губы плотно поджались. — Ну хорошо! И все-таки стены есть стены!

— Да, это так, — согласился с иронией Ракоци. — Но иногда они образуют весьма занимательные углы.

Он повернулся к Лоренцо.

— Вам и вправду не хочется присоединиться ко всем?

— Я уже не раз это видел. А теперь мне хочется осмотреть ваш дворец. С флорентийцами пусть побудет Пьеро.

Лоренцо внезапно задумался, его тяжелая нижняя челюсть выдвинулась вперед.

— Я не вечен, Пьеро должен учиться править. Пора бы ему понять, что этот город совсем не красочная игрушка.

Он поддел поводья концом узловатого пальца.

— Видите ли, уважаемый странник, мой старший еще очень глуп! Ему уже двадцать, и время уходит.

Аньоло коротко хохотнул.

— Мне он вовсе не кажется глупым. Мальчик просто избалован толпой. Он очень красив, и Флоренция его обожает!