Дурная мудрость

– Отъебись, бля, – вырвалось с присвистом из его глотки, загубленной «Мальборо». Даже за двадцать с лишним лет он так и не избавился от своего южно-лондонского акцента. Уязвленный этой ничем не заслуженной грубостью со стороны своего кумира, я все же сумел подавить свою гордость мачо и решил не убивать его прямо на месте – в конце концов, он был живой легендой рок-н-ролла, представителем великого племени, ныне уже вымирающего; тем более что он был ужратый в ломину, а я, пусть даже и злился, все равно пребывал в состоянии тихого благоговейного потрясения. Но выглядел он плоховато, да. То есть хреново он выглядел, если честно. Совсем хреново. Как будто он уже умер.

Похоже, снимок был сделан в конце семидесятых – начале восьмидесятых. Кейт Ричардс – почему-то мне кажется, что о нем надо бы написать поподробнее. Может быть, это займет пару-тройку страниц.

И это будет настоящий Кейт Ричардс. Не тот настоящий Кейт Ричарде, как о нем рассказали бы его мама, или его жена, или сын. Нет, по-настоящему настоящий Кейт Ричарде – он наш. Понимаете, Кейт, он нам всем старший брат: старший брат всем мальчишкам с Британских островов, которые покупали себе электрические гитары, начиная примерно с 1965 года. Кейт – это истории, легенды и мифы, что ходили по нашему маленькому мирку в форме устных преданий в эпоху до CBS-овских Fender'oB и усилителей Vox AC-30. Не то чтобы нам всем хотелось стать, как Кейт Ричарде, или играть в группе наподобие «Rolling Stones», просто Кейт, он сумел: он реально добился всего того, чего мы мечтали добиться в своих безудержных юношеских рок-грезах, и он все еще держится, все еще делает свою музыку. Он не был блистательным гитаристом, он не выделывал запредельных аэродинамических соло, которые мы никогда не смогли бы сыграть – но он играл просто и искренне. Он играл честно. Да, у него были свои неудачи, он записывал откровенную лажу, ходил в совершенно дурацких прикидах – но мы все равно в него верили, мы все равно им восхищались. Он всегда оставался собой. Он был выше всех новомодных течений и веяний. Он до сих пор носит ту же прическу, только теперь его волосы тронула седина. И морщины у него на лице стали глубже и резче – признаки жизни, прожитой на полную мощность.

И вот еще что интересно: мы в него верили безоглядно, и он не подвел нас ни разу, но при этом мы знали, что и он тоже не был непогрешимым – что он тоже ломал себя и боролся с этой ежедневной рутиной, с которой боролись все мы. Он вставал по утрам, приезжал на репетиции вовремя, настраивал гитару, записывал песни, так чтобы они получились не слишком дерьмово, постоянно выслушивал напоминания, что звукозаписывающая компания платит тебе деньги – но в наших глазах это лишь подтверждало его величие. Он никогда не бежал от реальной жизни, не стремился уйти от мира, не сокрушал наши мечты уходом в какую-нибудь идиотскую восточную религию. Он не строил из себя борца за прогресс и никогда не участвовал в показушных благотворительных рок-концертах. Даже когда он выступил на «Live Aids», вместе с Бобом Диланом и своим закадычным другом Ронни Вудом было видно, что эти трое настолько здесь ни при чем и исполнение их было настолько паршивым, что никто бы не смог обвинить их в том, что вот, мол, ребятки решили малость засветиться и поддержать интерес к своей, в общем-то, затухающей музыкальной карьере.

И потом еще эта его слабость/сила великого Кейта. Тридцать лет они с Миком ругались по-черному, готовы были друг друга убить, поливали друг друга помоями в мировой прессе, выясняли, кто в «Stones'ax» главный, никак не могли разрешить свои разногласия – хотя бы на время, чтобы записать по-настоящему великий альбом. И все же, и все же… Мы все знали, что друг без друга они ничего не смогут: это было мужское товарищество в наивысшем своем проявлении, сотрудничество двух великих, без преувеличения, музыкантов, скованных одной цепью – историей рока, которую они не смогли бы переписать, при всем желании. И мы все усвоили этот урок: мы, рядовые рок-музыки, понимали, что даже если Мик с Кейтом не видели или просто не желали признать силу друг друга, изречение все равно остается верным: сумма больше слагаемых.

И его укоризненный взгляд с обложек альбомов и фоток в журналах – он преследовал нас по жизни. Этот взгляд не давал нам расслабиться, служил постоянным напоминанием, что есть только Рок-н-ролл. Именно так, с большой буквы. Но, но, но. Никогда, никогда в жизни нельзя…

Кейт, Кейт! КЕЙТ! Чего нам нельзя? Ну, скажи. Только он не говорит. И поэтому иногда мы срываемся, и впадаем в маразмы, и записываем альбомы с какими-нибудь индейцами из тропических лесов Южной Америки или решаем, что электрическая гитара – инструмент, ограниченный в выразительных средствах, и, стало быть, в принципе не способен передавать все заморочки нашего запредельного воображения. Конечно, мы выставляем себя распоследними мудаками, но нам все же хватает ума одуматься и пожалеть о содеянном; и мы снова беремся за свои гитары, а потом нам опять попадается фотка Кейта, и эти глаза говорят нам: «Ну, я же тебе говорил», и ведь – да, говорил.

– Блядь! Мудак! Ненавижу! – Только теперь до меня дошло, что он обращается не ко мне – что он говорит о ком-то другом. Или о чем-то другом. – Шесть лимонов, бля! Шесть лимонов! – продолжал он, пьяный вусмерть. – Вся моя жизнь… ик… пиздец… ик. Злоебучий аккорд! – Кейт согнулся пополам и блеванул прямо себе на ботинки из змеиной кожи. Шипящим черным потоком. Он вытер рот и продолжил: – Мудила лапландский. Потерянный Аккорд, мать его.

Он повалился на стойку в полном отрубе. Я смотрел на него как завороженный. Всякий, кто так или иначе связан с роком – от администратора самой задротной команды, играющей по кабакам, до холеной звезды, собирающей стадионы, – знает легенду о Потерянном Аккорде. Это. Святой Грааль для рок-н-роллеров всех поколений. Билл и Гимпо подкрались поближе, как две анаконды, углядевшие раненую крысу.

– Он знает про Аккорд? – прошептал Билл, серьезный, как Моисей.

– Похоже, этот чел знает, где он, – ответил я, вдруг испугавшись.

– Так, берем парня под ручки – и в заднюю комнату, – сказал Билл. – Надо срочно его протрезвить.

Гимпо подхватил этот вонючий мешок из костей и виски, перебросил его через плечо и растворился в зловещем сумраке за барной стойкой. Билл взял свой чемоданчик, и мы прошли следом за Гимпо, сквозь искрящийся занавес из стеклянных бусин, в заднюю комнату бара «У Оскара». У меня сразу возникло дурное предчувствие. В комнате было темно. Пахло чахоточной мокротой и кишечными газами. Пространство клубилось тошнотворными ароматами засохших цветов и сальных свечей, от этих византийских благоуханий меня замутило. Голова закружилась. Гимпо громко пернул, добавив ноту вульгарности в эту изысканно декадентскую ароматическую симфонию. Жутковатого вида викторианская мебель, казалось, росла из пола и стен. Сплошь спиральные завитушки и живой ядовитый плющ. На антикварном стеклянном кофейном столике лежали аккуратные стопки журналов мягкого «голубого» порно: замусоленные «Him» и «Zipper». Co стен свисали лохмотья обоев, а между пятнами сырости и мшистого налета красовались поблекшие фотографии смазливого блондинчика педиковатого вида, любовно оправленные в рамки из пожухлых зеленых бумажных гвоздик. Книжный шкаф в дальнем углу, набитый древними фолиантами, переплетенными в кожу – изысканиями в области педерастии и прочих греческих заморочек, – стоял, словно громадный, истекающий темной злобой маньяк, растлитель малолетних. Зловонные занавески из темно-зеленого бархата в гирляндах пыльной паутины не пропускали естественный свет и поглощали звук нашего растревоженного дыхания. Мне в ноздри ударил едкий пронзительный запах кишечного недержания, и только тут я заметил зловещего вида черного кошака с тусклыми янтарными глазами, который таращился на меня сверху, с книжного шкафа-извращенца.

И вот мы, все трое – я, Z и Гимпо, дзен-мастера, волхвы на пути к младенцу Иисусу, – сидим в баре «У Оскара», и Кейт Ричарде смотрит на нас со стены этим своим укоризненным взглядом. Не слишком ли мы далеко зашли; может, не стоило так отдаляться от наших Fender'oвских двойных ревербераторов и усилителей Marshall и Mesa Boogie?

Бывают такие минуты, когда старший брат начинает реально заебывать, и нужно сказать ему: «Отъебись», – и сейчас как раз самое время встать и выкрикнуть в полный голос:

– Слушай, Кейт, отъебись!

Билл разрушает чары:

– Закатайте ему рукав!

Струйка какого-то эзотерического снадобья выбилась тонкой дугой из иглы верного Биллового шприца. Он все-таки умудрился найти последнюю неубитую вену и вколоть препарат. Кейт протрезвел в один миг. Билл вколол ему в ту же вену неслабую дозу мускарина натрия – печально известной и категорически незаконной сыворотки правды, которой пользуются в ЦРУ. Кейт пустился в бессвязный химический монолог на пьяной синусоидальной волне, в сопровождении обильного слюнотечения, и говорил без умолку больше четырех часов. По ряду причин повторить его речь слово в слово никак невозможно, поэтому я изложу только самую суть его странного повествования:

Четыре года назад Кейт заплатил кучу денег за рукописную карту, где было указано – и дан точный адрес, – как найти Хранителя Потерянного Аккорда, одного лапландского шамана. При помощи платиновой кредитки и личного самолета Кейт добрался до жилища шамана – одинокого вигвама посреди снежной равнины.

Старик принял Кейта радушно и пригласил в свой арктический дом, оказавшийся на удивление уютным. На стенах из оленьих шкур висели загадочные амулеты, кости и всякие магические приспособления; на полу, вокруг горящего очага, были расстелены таинственные диаграммы и карты звездного неба; над желтым пламенем в очаге кипел большой черный котел, закрепленный на железном треножнике. В котле пузырилось зловещего вида густое варево. Морщинистое лицо древнего колдуна покрывал толстый слой черной сажи и топленого сала, а глаза были мудрые и проницательные. Шаман подбросил в котел со своим сатанинским зельем каких-то кореньев и загадочных порошков, потом зачерпнул этот вязкий бульон глиняным ковшиком и протянул ковшик Кейту:

– Пей.

Кейт почти ничего не помнит, что было дальше. Но, судя по его отрывочному рассказу, можно с уверенностью предположить, что старый пройдоха-шаман облапошил беднягу Кейта в лучших традициях фольклорно-бытовой магии: накормил печально известными галлюциногенными грибами, amanita muscaria, или, проще сказать, красными мухоморами, которые в Лапландии называют «плотью Бога», и загрузил дешевыми дзенскими притчами в форме загадок. Наши малоприятные подозрения подтвердились, когда Кейт принялся хлопать рукой по ноге и бормотать что-то о Потайном Существе у него в сердце и о цветении сакуры. Собственно, этого мы и боялись. А когда Кейт сказал, что чек на шесть миллионов долларов, который он выписал на имя шамана, был обналичен в Лас-Вегасе через три дня после их достопамятной встречи, мы окончательно убедились, что тут нас постиг полный облом.

– А карта у тебя осталась? – спросил Билл с неподдельным сочувствием в голосе. Кейт хлюпал носом, заливаясь масленистыми слезами. Бедняга.

Килт соскальзывает и падает, выставляя на всеобщее обозрение мою расстегнутую ширинку с вялым прибором, вываленным наружу – наверное, я малость перестарался, когда расстегивал пряжку на килте, чтобы мне ничего не давило на пузо и можно было нормально поесть и чтобы потом не возиться в сортире, если мне вдруг приспичит отлить. Кейт ничего не сказал.

Но Кейт не успел ничего ответить, потому что его гипнотическая задумчивость была прервана самым что ни на есть драматическим образом: дубовая дверь распахнулась, и на пороге возникло фантасмагорическое видение, воплощение декадентского великолепия – жутковатого вида круглая фигура в ярко-розовом облегающем комбинезоне из жатого бархата, усыпанного сверкающими самоцветами, этакая Ширли Бэсси из какого-то потустороннего галлюциногенного небытия. Фигура переливалась в пляшущем желтом свете свечей, словно жирный павлин из чернушкой волшебной сказки. Складки восковой плоти как будто плавились под огромным пышным париком, подкрашенным синькой. Десны видения кровоточили, губы были накрашены ярко-розовой помадой, а дыхание отдавало чем-то едким. Запах спермы и лука поплыл по комнате, как издыхающий сом. В целом все это смотрелось, как будто барон Франкенштейн сотворил очередное чудовище из гниющих останков Либерейса и Квентина Криспа. В нем все кричало о невоздержанном сластолюбии анального свойства. А потом это невероятное существо заговорило, хрустя ярко-оранжевым кринолином.

– Джентльмены, – высокий пронзительный голос, режущее слух вибрато. – Прошу садиться. – Он сделал широкий жест рукой, и при этом почти половина настойки опия, что была налита в его грязный бокал для бренди, выплеснулась наружу. – Чем обязан удовольствием видеть вас у себя? В последнее время гостей у меня не бывает. Так что душевно рад, да, – продолжал этот ходячий гротеск писклявым девчоночьим сопрано, совершенно не интересуясь ответом на свой вопрос и явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

Он выудил банан из ближайшей хрустальной вазы с фруктами и принялся чистить его с этаким сладострастно-распутным видом.

– Позвольте представиться. Оскар Уайльд, – пропищал он, запрокинул голову и вскинул обе руки вверх, так что банан подлетел к потолку. – И я жив!

– Блядь, – буркнул Билл себе под нос.

– «Портрет Дориана Грея» – это все правда! – продолжал этот писклявый гомик. – Я бессмертный! – торжественно объявил он.

– И в жопу ужратый, – саркастически хмыкнул Кейт, приложившись к свежей початой бутылке бурбона.

Легкий порыв ветерка ворвался в комнату сквозь занавески из бусин, которые зазвенели, словно китайский «поющий ветер». К и без того уже крепкой, ядреной, дурманящей атмосфере «говорящих досок», старых кладбищ и вонючих кишечных газов добавились новые ароматы. Не знаю уж почему, но я сразу поверил этому экзальтированному гомосеку; он сказал правду.

– Пидор гнойный, – процедил Билл сквозь черные зубы.

– Не слушайте его! – воскликнул Оскар. – Он все еще зол на меня из-за Майкла.

– А почему ты тогда такой старый? – спросил я, сбитый с толку. – Я думал, это портрет должен стариться.

– Милый мой, – Оскар манерно всплеснул руками. – Ты считаешь, что я плохо выгляжу? Ты не видел портрета, голубчик! По сравнению с ним морда вот этого кожистого звероящера, – он указал на Кейта, – смотрится свежей и сочной, как детская попка, хи-хи. – Он едко рыгнул, прикрыв рот пухленьким кулачком. – Прошу прощения. Боюсь, эта история стара как мир: сделка с Дьяволом, козни зловредного Мефистофеля, украденные души и т. д., и т. п. Но, да: я Оскар Уайльд, и я бессмертный! – Оскар громко пукнул, утонченно и благоуханно.

– Да, я бессмертный, но мое телесное обиталище, этот стареющий труп, в котором я вынужден пребывать, – увы, нет. – Он наполнил свой опустевший бокал и закурил турецкую сигарету. Голубой дым растворился в чернильной пустоте под неимоверно высоким потолком. – Я сам во всем виноват, разумеется. Все эти дополнения-примечания, сноски мелким шрифтом и все такое. Но я тогда был неопытен, юн и рьян, а Его Величество Сатана выступил очень эффектно. Ну да, он умеет произвести впечатление. В смысле, я думал, что мы заключаем сделку, и полагал себя даже в выигрыше: старый развратник не позарился на мою душу, о нет, он лишь попросил меня об одной небольшой услуге интимного свойства… – Оскар изобразил жестом минет. – Невысокая плата за вечную жизнь, каковая мне виделась утонченно изысканным танцем сквозь время с вечным румянцем неувядающей юности на моих гладких щеках. – Откуда-то донеслась музыка. «Кто хочет жить вечно», лебединая песня Фредди Меркури. Оскар разрыдался.

– Ты отсосал у Дьявола? – спросил Гимпо, слегка прифигевший. Судя по тому, как Оскар приподнял бровь, он только теперь заметил нашего дзен-собрата, который все это время тихонько сидел в уголке в шезлонге и никак себя не проявлял. Хищный взгляд Оскара нацелился на Гимпо, словно самонаводящаяся ядерная ракета в поисках аппетитной попки. Он запрокинул голову, допил залпом свое крепкое зелье и грохнул бокал, зашвырнув его в камин. Потом взял новый бокал, налил себе еще и, проскользнув через комнату этаким мыльным угрем, плюхнулся в кресло рядом с шезлонгом Гимпо, словно трясущийся пластиковый пакет со свернувшейся кровью. Гимпо отшатнулся, словно его снесло отдачей от «магнума» 44-го калибра, и у него на лице, как зарница, полыхнула убийственная гомофобия.

– Мальчик мой, – простонал Оскар Гимпо в ухо, – ты так похож на одного человека… – Он положил пухлую ручку Гимпо на колено. – Увы, он давно мертв: его уже нет, как и всех остальных… таких красивых и сладостных. – Слезы текли в три ручья. Оскар давал представление. Он вскочил на ноги, выпрямился в полный рост, драматическим жестом поднес левую руку ко лбу, а правую упер в бедро. Он на секунду застыл в этой позе, а потом, безо всякого предупреждения, выбрался из своего облегающего розового комбинезона и, после непродолжительного сражения с барьером трепещущей голубой плоти – я просто не знаю, как еще обозвать его пузо, – выудил на свет Божий свой омертвевший член, похожий на жирного дряблого червяка в жутких прыщах и спермачной слизи. Он подлетел к Гимпо и принялся тыкать своим причиндалом ему в лицо. Меня едва не стошнило.

– Бози! – высокий голос Оскара был для нас с Биллом, как скрип железа по стеклу нашего запредельного ужаса. – Любимый мой, кто не смеет назвать свое имя вслух! – Жалобные стенания Оскара вонзались нам в уши безжалостной электродрелью. – Подари мне наслаждение!

Со свирепым рычанием Гимпо выбрался из липких колышущихся объятий своего тучного обожателя. Глаза нашего друга бешено вращались, и я уже чувствовал запах озона – предвестие беды: апокалипсическая мощь природы, настроенной на безжалостную и кровавую бойню, приливные волны крови, землетрясения, разорванные сухожилия, связки и сфинктеры. Волосы Гимпо искрились грозовыми разрядами, глаза метали гомофобские молнии; у него изо рта вырвалась черная эктоплазма и разлетелась по комнате, как электрическая саранча; дикие вопли – как звуковая дорожка к видеоролику о диких зверях, потрошащих друг друга; крупный клан – зубы акулы в ошметках мяса, черные глазки – сквозь толщу океанской воды, порозовевшей от крови; очень четкие цветные снимки сердца, вскрытого хирургическим скальпелем; Чарли Мэнсон; Кровавое лето Сэма; техасская резня бензопилой; Джек-Потрошитель; Тед Банди, режущий трупы; детоубийца; кровь, дерьмо и спермач.

Держась за торчавшие шейные позвонки, как за ручку, Гимпо вертел у себя над головой оторванной головой Оскара и одновременно пинал ногами его безголовое тело, которое все еще судорожно подергивалось на полу.

– Гомик! Пидор! Мудак злоебучий! Козел! Извращенец! Уебок драный! – Гимпо сопровождал свои действия всеми ругательными словами, которые только есть в словаре «грязной лексики». Он был вне себя. Он превращал труп Оскара – верней, то немногое, что еще оставалось от этого трупа, – в кровавую жижу, замешанную с дерьмом: этакий изуверский Джексон Поллок, кладущий яростные мазки на истерзанный холст – композиция из разорванных задниц и расчлененных тел.

И вдруг сквозь кровавый туман, застилавший пространство, пробился пропитой хриплый голос Кейта:

– Бесполезно, приятель. Его не убьешь. Уж поверь мне: я знаю. Сколько раз я пытался его прикончить. Стрелял в него, и все дела. Понимаешь, в чем дело. Этот мудак обожает, когда его убивают. Ему это нравится, бля. Его это, бля, возбуждает.

И точно. Эта дрожащая масса из разодранной плоти, этот раскромсанный кровяной студень – он дрочил! Из его разбитого рта, в котором уже не осталось зубов, вырывался кошмарный скрежещущий смех. Гимпо стошнило.

– Спасибо, Бози, – прошепелявила оторванная беззубая голова, угнездившаяся поверх развороченной, выпотрошенной туши. Гимпо заорал дурным голосом и пнул эту кошмарную тушу еще раз. От нее отлетело что-то красное, маленькое и круглое – отлетело и плюхнулось мне на колени. Это был глаз. Глаз Оскара. Он как будто смотрел на меня. А я, потрясенный, смотрел на него. А потом рассеялся, вспомнив «Историю глаза» Жоржа Батая и «Сатори в Париже» Керуака. Кейт потихонечку двинул обратно в бар. Мы с Биллом – тоже. Гимпо мы звать не стали: сам придет, когда малость остынет.

Кейт открыл третью бутылку бурбона, и чего-то бормочет себе под нос, и смеется. Мы подходим к нему.

– Забавно все вышло, да. – Кейт протянул нам какой-то листок. – Вот. Телефон того шамана.

Билл развернул пожелтевший листок с истинным благоговением. Его глаза широко распахнулись, а потом превратились в узенькие щелки. Он очень серьезно взглянул на Кейта, прямо в его затуманенные глаза, и положил руку ему на плечо.

– Спасибо, Кейт, – произнес он с чувством.

– Да ладно, подумаешь, ик… Рок-н-ролл, – Кейт вдруг пошатнулся и грохнулся на пол с высокого табурета. И так и остался лежать мордой в пол.

– Да, Кейт, рррррок-н-рррррол, – раскатисто прорычал Билл на свой шотландский манер, глядя на распростертую в пьяной прострации рок-легенду.

– Вперед, на Полюс! – объявил он и решительным шагом направился к выходу, попердывая на ходу. БЗУ, что значит «беззвучно, зато убойно». В смысле, особенно «благоуханно».

– Блядь! Кто набздел? – Кейт слегка приподнялся над полом. Из уголка его рта так и свисала поломанная «мальборина». Мы улыбнулись ему и вышли наружу, в арктическую ночь.

– Удачи, ребята, – добавил он.

Как потом оказалось, удача нам очень даже понадобится.

Пора на вокзал. Улла и Мулла вызывают такси. Залезаем в машину все впятером. Получается так, что Улла сидит у меня на коленях. Ее крепкие бедра приводят меня в восхищение, и в голову лезут всякие нехорошие мысли.

Глава третья

Прелестные девственницы старшего школьного возраста, будущие топ-модели, жрут говно

Мы покинули место кровавой бойни в баре «У Оскара», преисполненные решимости и с вновь разгоревшимся жарким огнем, полыхающим то ли в груди, то ли где-то в районе кишечника. Стиснув зубы и анальные сфинктеры – был жуткий холод, – мы прошли бодрым маршем по пустынным улицам Хельсинки, высматривая на небе звезду, что укажет нам путь. Из-под канализационных люков доносилась торжествен но-героическая музыка, снег кружил белым вихрем. Водочный жар разливался по венам, как электрический ток; ядовитая анаконда согревала меня изнутри, и я пребывал в полной гармонии с собой и со всем человечеством. На манер ревущего пламени. В отдалении уже показался вокзал: дворец из розового гранита, дерева и меди в стиле национальной романтической готики.

Забираем сумки из камеры хранения, трепетно распаковываем икону Элвиса, завернутую в футболки с портретом Бона Скотта, чтоб показать Улле и Мулле. Они замирают в благоговении/в растерянности. Мы все по очереди обнимаем Уллу и жмем руку Мулле. Обещаем, что обязательно повидаемся с ними на обратном пути. Мы с ними знакомы всего три часа, но что-то подсказывает, что это хорошие люди.

– А не слишком ли это поспешный вывод? – Голос.

Может быть.

Роскошный мраморный бельэтаж. Бухие бродяги, лапландцы в национальных костюмах, в желтушных пятнах от засохшей мочи – в шляпах, похожих на четырехрожковые люстры, цветастых куртках и сапогах с загнутыми носами, – жались по темным углам, с подозрением глядя на нас с внешней границы своего окаянного проспиртованного мирка. Дурные предчувствия насчет вероятного личного апокалипсиса и весьма мрачного будущего прокрались мне в душу. Даже нет, не прокрались: вломились, вопя и пинаясь. Грянул приступ паранойи. Я всегда опасался угрюмых небритых бомжей. Потому что у них дурной глаз. Я невольно поежился и поджег одного из них взглядом – и мне сразу же стало легче. Милостью Божьей, ступай, дорогой, ха-ха-ха. Я хохотал как безумный, глядя на этого старикашку, который орал дурным голосом и махал руками – этакий огненный Санта-Клаус, пытающийся потушить свою полыхающую бороду. Моя пиротехническая злоба, похоже, смутила Билла и Гимпо, и они спешно удрали к билетным кассам. Обожженный бродяга наделал в штаны.

Мне было слышно, как Гимпо матерился у кассы. Как оказалось, на Северный полюс поезда не ходят. В северном направлении по железной дороге можно доехать не дальше Рованиеми. Это – крайняя точка. До отправления поезда – пять минут. Время в пути – восемнадцать часов.

Мы решили по-быстрому прикупить всяких штук, которые помогут нам побороть неизбежную скуку в столь долгом пути – а именно, выпивки и порнографии. Я взял изысканно возбуждающую «Малолетку» № 23, Гимпо затарился «Толстой попкой» № 13, «Анальным буйством» № 11 и особенно мерзостными «Сексапильными испражнениями» № 98; Билл набрал целую кипу журналов по орнитологии и прихватил свежий номер «Садистского изнасилования». Член уже шевелился в штанах, злобный Циклоп, исходящий секрециями в предвкушении тайных и низменных удовольствий «на одного». Взглянув на Гимпо, я заметил тот же дрочильный блеск в его налитых кровью глазах.

Мы быстренько уговорили по пиву и пошли искать поезд. Проводник, низкорослый лапландский гном с плохими зубами, показал нам наше купе. При этом он гаденько улыбался во все свои тридцать три гнилых зуба. Наверное, он подумал, что мы «голубые». А я подумал, что он голубой».

Попрощавшись с Уллой и Муллой, мы сели в поезд, который доставит нас на границу Арктики. Что меня всегда прикалывает на вокзалах на континенте, так это – платформы. Они здесь значительно ниже, чем у нас в Британии, и сам процесс восхождения в вагон по ступенькам – пусть даже подняться-то нужно всего на три фута, шесть дюймов, не больше, – сразу же наполняет тебя ощущением настоящего приключения, когда ты безрассудно бросаешься в неизвестное, где на каждом шагу подстерегают опасности.

Купе: маленькое, аккуратное; в углу – умывальник с раковиной и краном, так что есть куда писать, и не надо мотаться в сортир; три спальных места – три полки одна над другой; хрустящее накрахмаленное белье – это так возбуждает. Гимпо берет себе верхнюю полку, Z – нижнюю. Я, стало быть, посередке.

Полочки узенькие, неудобные, но подрочить места хватит.

Ставим сумки, и сразу, прямой наводкой – в вагон-ресторан, с дзенскими палками наперевес. Гимпо берет всем по пиву, по цене, явно завышенной. Z что-то карябает на листочке, стихи и ложь, а я сосредоточенно переношу на бумагу эту Богом данную правду, чтобы вы все ее прочитали. Ну да, смейтесь, если охота. Поезд въезжает в нордическую черноту. Ночь – это великое пробуждение.

Паровоз дал гудок, и длинный финский поезд медленно отошел от перрона, раскачиваясь в чувственном ритме. Я прилег на свою нижнюю полку. Эротические вибрации поезда отдавались пульсацией крови в моем напряженном мужском естестве, выражаясь высоким стилем. Припухлость в штанах, напоенная обжигающей плазмой, раздраженно заерзала в своей тепловой тюрьме. Я расстегнул «молнию», и раскрасневшийся, распаленный преступник вырвался на свободу, дрожа от счастья. Нетерпеливо, но все-таки с должным трепетным благоговением, я сорвал пластиковую обертку с «Малолетки» № 23. Итак, начинаем парад глянцевых шлюшек перед строгим жюри моего возбужденного воображения.

При первом беглом осмотре мой близорукий взгляд сразу же зацепился за малышку Хейди с ее дружелюбной овчаркой по имени Макс. Дерзкий розовый ротик Хейди так сексапильно охватывал налитый кровью дрын здоровенного пса, а на ее длинных ресницах, густо накрашенных тушью, искрились, подобно росе в лучах солнца, мелкие капли собачьей спермы – это было волшебно. Ладно, посмотрим, что дальше. Страшный случай в зловещем порнолесу: нежная сладкая Сьюзи сложена в совершенно немыслимой позе и вся перевязана веревками, в глазах – растерянность и покорность, а огромный громила Рауль пихает ей в задницу свою салями невообразимых размеров. Боль у нее на лице – это чистейшее воплощение черной порнофотомагии.

Отвратительный, тошнотворный жар, исходивший от этой безукоризненной репродукции, расплавил меня изнутри. Я попытался спастись, погрузившись в убогонькую банальность так называемой «литературной странички», но даже этот словесный отстой не остудил мой пыл старого извращенца; а, скорее, подлил бензина в ревущее пламя моих первозданных дрочильных стремлений. «Болд говорит Карлу: давай я у тебя отсосу, а потом подрочу, чтоб у тебя встало как следует. Ну а потом можешь заправить моей буренке. Карл хорошо знал Болд, свою сводную сестричку. Она была такой же испорченной извращенкой, как и он сам, и они занимались разнузданным сексом с домашней скотиной с самого раннего детства»…

Мой возбужденный, налитый кровью Циклоп уже чуть ли не лопался в предвкушении. Я отчаянно дергал за нежную кожицу у основания его сияющей алой головки, пока густая струя белой пасты не вырвалась из его одинокого, сердито прищуренного азиатского глаза, и не затопила мне весь пупок. Я вытер эти преступные выделения краешком белой хрустящей простыни и убрал своих глянцевых порноподружек обратно в пластиковый пакет. Потом кое-как поднялся с полки и отправился в бар. Пятна спермы спереди на штанах были как мокрые отпечатки пальцев коварного влажного сна.

Как оказалось, у нас у всех одинаковое ощущение: что двери начали открываться, и мы уже никогда не будем такими, как раньше.

Билл с Гимпо методично вдаряли по пиву. Сейчас они допивали уже третью кружку: потихонечку уплывали в безбрежную даль и ласково поглаживали реальность по скрипучему хрупкому корпусу, вычерчивая странные алкоголические иероглифы на ее ломкой, надтреснутой мачте и играя с ее оборванными парусами. Я подсел к ним и решительно перерубил якорную цепь. Бутылка разбилась о борт, и пароход под названием «Безумство» устремился в иной океан, где уже собирался шторм буйной, дурной, алкогольной дури. Я заметил черный докторский чемоданчик Билла, примостившийся у его ног, словно свирепый, но терпеливый Питбуль в ожидании неприятностей. И ему не пришлось долго ждать.

Я ненавижу светлое пиво – я уже говорил. Мы с Джимми пьем только темное крепкое: это объединяет нас против подавляющего большинства, употребляющих светлое легкое. В плане пива Z с Гимпо относятся к упомянутому подавляющему большинству. Они пьют только светлое. Но Гимпо угощает, и я пью с ними светлое – исключительно за компанию. Чего не сделаешь ради дружбы. Потом беру себе темное, а потом переключаюсь на чай, напрягая тем самым своих товарищей, которые чувствуют себя униженными и оскорбленными.

– Мужик называется! Ебена рожа! Как вообще можно пить чай в вагоне-ресторане?! Это ж не чай, а помои!

В общем, первый час в поезде – сольное выступление Z. Он то наезжает на меня, что я не мужик, потому что не пью их дурацкое светлое пиво, то вопит, что светлое пиво, которое подают в поездах, – это гадость, каких поискать. Но тут я не спорю. Z – великий эксперт по светлому. Я бы даже сказал, эксперт мирового класса.

Поезд мчался вперед, раскачиваясь на рельсах, на скорости больше семидесяти миль в час. Я сидел у окна, попивал пиво – седьмую, кажется, кружку – и смотрел на синюю полярную ночь. Желтые огни хельсинских окраин искрились на фоне взвихренного снега и черных домов. Было слышно, как задыхается и постанывает подруга-метель, целуя окна вагона-ресторана – развратная и исступленная, как чужая жена при обмене женами.

Обставлен вагон-ресторан по-спартански: функциональные столики, скамейки без спинок, прикрепленные к полу, яркие лампы – по сравнению с этим «великолепием» путешествие вторым классом по Британской ж/д предстает чуть ли не декадансом, этаким утонченным упадничеством. Везде – безупречная скандинавская чистота. Сплошные сосновые доски и нержавеющая сталь. Мы пытаемся слегка оживить обстановку и исполняем «Иммигрантскую песню».

Гимпо сидел напротив: изучал свою порнопродукцию и рассеянно гладил себя между ног. Я тоже взглянул на его журнал, «Анальное буйство», горделиво разложенный на столе. Это было ужасно, на самом деле, ужасно: этакий пантеон копрофилического Третьего рейха, с поеданием экскрементов и всеми делами: голые малолетки, едва достигшие брачного возраста, привязанные к каким-то хитроумным устройствам в камере пыток; старики с вялой полуэрекцией и в нарукавных повязках с нацистской свастикой испражняются на их нежные, юные писки, на которых еще и волос толком нет. Гимпо бесцеремонно достал из штанов возбужденный член и вывалил вязкую плюху спермы себе на футболку. Не говоря ни слова, закрыл журнал и допил свое пиво. Вот он: воплощенный кошмар – ужас дрочильных фантазий других мужиков.

Мы с Биллом занялись резьбой по дереву, а конкретно – по нашим дзен-палкам. Как пещерные люди в эпоху палеолита, составляющие отчет о последней охоте на кусочке слоновой кости. Вагон-ресторан потихонечку заполнялся народом: собратья– попутчики приносили с собой свои запахи – кишечных газов, отрыжки и тухлой рыбы. У меня за спиной раздался глухой удар, за каковым воспоследовал продолжительный скорбный вопль. Я обернулся посмотреть, в чем дело: какой-то оборванный финн, пьяный в жопу, упал на пол. Ширинка у дядьки была расстегнута, и от него ощутимо веяло ароматом немытой пепельницы.