Помоги проекту - поделись книгой:
Нет, нет, нет – еще раньше. Я только что вспомнил. С чего надо начать. Когда «Voice of the Beehive» были в Австралии на гастролях (кстати, насколько я знаю, их там приняли на ура), Трейси с сестрой Мелиссой познакомились с одной странной теткой, которая продала им крылышки и волшебные палочки. Так Трейси с Мелиссой сделались феями. Из «Питера Пэна» я знаю, что феи бывают разные: либо коварные злые обманщицы, либо добрые, честные, славные маленькие волшебницы. Причем, нету фей только злых или только добрых. В каждой из них сочетаются эти две крайности. И в этом смысле Трейси – идеальная фея.
Я открыл здоровенный хромированный холодильник. Он был забит под завязку: несколько сотен бутылок водки, гниющие гамбургеры и пачки американских долларов. Я быстро прикинул на глаз – ровно два миллиона. Хороший знак. Я сгреб все деньги в докторский чемоданчик Билла. И водку тоже – ну, сколько влезло.
– Гимпо заберем позже, – сказал я Биллу. Я себя чувствовал прямо агентом 007 с неудержимой денежной эрекцией. – Пойдем… она все равно его не отпустит, пока не выжмет до капли. В общем, нашему жеребцу предстоит потрудиться!
Мы окопались в ближайшем баре и стали ждать.
Трейси вызвалась сделать икону Элвиса. Она, вообще рукодельница. Классно делает всякие штуки. Я не знал, что она там придумала. Она пригласила нас с Z к себе в гости, где я вежливо, но непреклонно отказался попробовать какой-то зловещего вида, ядовито розовый коктейль на базе водки, в тон. розовому халатику Трейси. Я сбегал в ближайшую лавку и купил себе бутылку «Jacob's Creek». Z пил одну водку, не разбавляя. Нам было велено смотреть видео, «Капитана Крюка», и есть шоколадный торт, который она испекла ко дню рождения папы. (Кстати сказать, ее папа, который живет в Лос-Анджелесе, ни разу в жизни не пробовал этого «день-рожденского» торта. Мало того, что не пробовал – он его даже в глаза не видел. Но каждый год на день рождения папы Трейси печет шоколадный торт, папин любимый, и скармливает друзьям.) Мы с Z даже не слушали, что она там говорит насчет неизвестных альбомов ХТС – мы были полностью поглощены «Капитаном Крюком», и каждый из нас очень надеялся, что другой не заметит его скупых мужских слез. Фильм для плохих отцов.
Еще раз двадцать по пиву. На нас постепенно нисходит блаженное отупение. И вот, наконец, появляется Гимпо. Вернее, его изодранная тень. На его искаженном лице – смесь совершенно несопоставимых эмоций: блаженство и ужас, томление и ненависть, вожделение и презрение.
– Кажется, я влюбился, – выпалил он с порога. – Это было ужасно: грязь, ослы, кровь, какие-то искры, пирожки с ягодами, в общем, все. Мы собираемся пожениться.
Билл сразу взял управление на себя.
– Это просто лекарства, Гимп, – сказал он, запустив руку в свой черный докторский чемоданчик. – Как врач тебе говорю. И мне можно верить. – Он подготовил зловещего вида шприц и воткнул его со всей дури в левую ягодицу Гимпо, прямо через штаны.
– Боже! – выдохнул Гимпо.
– Нет, просто противоядие от хронической глупости, – сказал мудрый Билл, вытер иглу и убрал шприц обратно в черный чемоданчик.
Одна небольшая подробность про чародея Драммонда: в семидесятые годы Билл считался мировым лидером в разработке и усовершенствовании психотропных лекарственных препаратов (к примеру, именно Билл открыл формулу MDMA, известного также как экстази, которое, по последним исследованиям, оказывает самое что ни на есть благотворное влияние на подростковую психику). К несчастью, многообещающая фармацевтическая карьера Билла внезапно накрылась в начале восьмидесятых, когда обнаружилось, что он планирует дестабилизировать мировую экономику, сотворив миллионы тонн золота посредством алхимии и черной магии. Все раскрылось в ту злополучную ночь, когда он тырил свинец с крыши местной пресвитерианской церкви, и его повинтили с поличным.
Но вернемся к Элвису и Трейси. То, что она для нас сделала, Трейси, что она сделала для всего человечества – превзошло все мои ожидания и страхи. Будем надеяться, что, когда эту книгу будут готовить к печати, фотография трейсиного изделия пойдет на суперобложку. Если вам не удается рассмотреть детали, то я поясню: мелкие буковки за фотографией Элвиса в черном костюме – это разрозненные страницы, выдранные из Библии, а сверху Трейси приклеила пару цитат из нашего с Z словотворчества (сейчас я не помню, какие там были цитаты, но они были
Уже минут через десять Гимпо очухался после отлета в свои шаманские земли пятого измерения. Бармен косился на нас как-то странно. Мы все рванули в Хитроу: я, Гимпо, Билл, его черный докторский чемоданчик и два миллиона баксов. Пора приниматься за дело. Следующая остановка – Хельсинки.
Трейси, если ты думаешь, что я описал тебя несправедливо и злобно, то я сейчас буду бессовестно перед тобой лебезить. Трейси, я считаю, что ты – самая лучшая и талантливая из всех женщин – авторов песен, и самая красивая из всех женщин-американок, которых я знаю, и я очень рад, что мы с тобой знакомы. Спасибо за Элвиса. Да. Вот она, Трейси. И вот как у нас появилась икона Элвиса, которую мы увозим на Северный полюс. Наш дар человечеству.
Глава вторая
Легенда о потерянном аккорде
Мне вдруг подумалось, что надо бы рассказать вам о письмах. Мы с Z познакомились и сдружились где-то в середине 1980-х. Когда я переехал в коттедж и начались все эти заморочки, когда все валится из рук и жизнь как будто выходит из-под контроля, я ему написал. Он ответил. Я опять написал ему, он ответил – так на наши почтовые ящики и обрушилась лавина рассудительной, светлой, пылающей, пьяной, безумной корреспонденции – до пяти, шести, семи писем в день. У нас в английском есть выражение «man of letters» – если дословно, то «человек букв», «человек писем», а по смыслу «писатель, литератор». Литератор – это звучит благородно, но большинство этих опусов эпистолярного жанра представляли собой полный бред, нацарапанный наскоро на ободранных подставках под пиво и раздраконенных сигаретных пачках: темная правда и еще более темная ложь.
Через эти бредовые письма мы вошли в мир, где не было ничего постоянного: где ни в чем нельзя было быть уверенным. Например, я писал Z о своих хронических сомнениях, a Z обязательно находил трещинку в моей фальшивой броне непомерной скромности и беззастенчиво тыкал туда острием своей шпаги. Было время, когда мы оба жили в непреходящем страхе перед очередной неприятной правдой, которую принесет почтальон. В этих письмах не было места обсуждению погоды или критике Государственной службы здравоохранения. Там было много дружеского пиздежа – про стервозных подружек, шлюшек и ангелов во плоти, – и про Господа Бога и Его Архи-Антагониста. Какое-то время мы искренне верили, что эти письма – арена последней решающей битвы между Добром и Злом: кто из них будет править миром.
Мы с ним не виделись все это время, пока мы писали друг другу письма. Даже ни разу не поговорили по телефону. Потому что мы знали: стоит нам встретиться или хотя бы услышать голос, и это сразу вернет нас в убогую объективную реальность, к видимому проявлению большинства средств общения «лицом к лицу».
На каком-то этапе в наших посланиях появился и Элвис. Появился – и так и остался. Я бросил Z в почтовый ящик книгу Альберта Голдмена «Элвис» («не книга – а мерзость»). На каждой странице – а их там было 326 – я написал через всю страницу своим крупным корявым почерком: ЛОЖЬ. В минуты, когда мне хотелось быть вычурно-претенциозным, я читал это как мантру; в другом настроении – просто как испражнения души, разъедаемой горечью. Z, слава Богу, предпочел сделать акцент на мантре и написал мне в ответном письме, что он предлагает поехать на Север, раскурочить там книгу и прибить каждую отдельную страницу к соснам где-нибудь на границе Полярного круга, а потом расстрелять их из его девятимиллиметрового «узи» – все по очереди.
Я уже и не помню, как эта, в сущности, здравая мысль превратилась в идею нашего теперешнего предприятия. Помню только, что мы позвали с собой и Гимпо: чтобы рядом был кто-то, кто ориентируется в объективной реальности. Теперь, когда нас стало трое, мы решили, что мы – новое воплощение волхвов. Вывод напрашивался сам собой: раз мы волхвы, значит, вполне может статься, что мы найдем и младенца Иисуса, хотя, наверное, все же не в облике новорожденного карапуза, пачкающего пеленки.
Когда мы в первый раз обсуждали грядущий поход, была и такая идея, чтобы отправиться в путь на Рождество, в рамках текущей легенды о трех волхвах и младенце Иисусе. Мне уже представлялось, как мы приходим на Северный полюс в канун Крещения: Полярная звезда светит прямо над нами, и мы стоим, молчаливые и серьезные, над колыбелькой из снега, в которой лежит спеленатый младенец, излучая Свет, Истину и Правый Путь. Я до хрипоты спорил с Z – я считал, что нам нужно прибыть на Полюс точно на Богоявление. A Z орал на меня, что ехать надо немедленно, пока у нас не прошел Zeitgeist, а иначе идея утратит свою привлекательную новизну, и мы вообще никуда не поедем.[5]
Это было четыре дня назад – то есть мы так ничего толком и не распланировали.
Стюардессы уже развезли напитки. Z с Гимпо уговаривают третью банку Fosters'a, a я – вторую четвертушку каберне «совиньон». Ничего так вино, но бывает и лучше. Тем более что я не хочу нажираться. Хотя я, собственно, никогда и не нажираюсь. Наверное, во мне есть какая-то встроенная хреновина, и она не дает мне укушаться в тряпки. Три пинты горького пива, и переходим на полу пинты; после второй полупинты я пью только воду. Z ненавидит меня за это.
Z и Гимпо вертят в руках дзен-палки. Я достаю свою палку. Они сдирают со своих кору. Но я лично воздерживаюсь. Стюардесса вежливо интересуется, для чего нам эти палки.
– Это дзен-палки, – отвечает ей Z. – Мы дзен-мастера, и мы едем на Северный полюс. – Он рассказывает ей все: как мы найдем младенца Иисуса, обретем Бога внутри себя и, таким образом, спасем мир. Кажется, это произвело на нее впечатление, потому что она просит Гимпо показать ей икону. И теперь, разумеется, при посредстве слабо алкогольных напитков, эта развратная шлюшка автоматически переходит в категорию ебабельных или даже весьма ебабельных. (Я вижу, что мы с Z и Гимпо думаем об одном и том же.)
Я сижу у окошка. Я ненавижу, когда люди курят. То есть не то чтобы это меня напрягает по жизни. Иногда я вообще ничего не имею против. Иной раз мне даже нравится запах свежераскуренной самокрутки, и мне всегда нравилось нюхать табак «Золотая Вирджиния». Но я ненавижу, когда люди курят в самолетах. Дай мне волю – я бы их всех поубивал. Из уважения к слабостям Z мы сидим в курящем салоне (на самом деле, справедливости ради: это были единственные места, чтобы три рядом, которые остались во всем самолете – мы припозднились с посадкой, потому что мне клюкнуло скушать горячий завтрак). Толстый немец-бизнесмен, что сидит перед нами, курит одну за одной. Вентилятор у меня над сиденьем просто-напросто не справляется с такими объемами дыма.
Стюардессы развозят обед. Я эту гадость не ем. Ненавижу еду в самолетах; всегда беру жрачку с собой. И еще обязательно – термос. Но на этот раз я все забыл. Смотрю, что там есть на подносе у Гимпо; съедаю его виноград, сыр и печенье. Хочется разогнуть ноги, а то колени уже начинают болеть.
Нет, вы посмотрите, во что одет Z! На нем эти его мешковатые клетчатые штаны, которые он прикупил в прошлом месяце. Конечно, они уже все изгвазданы: в подтеках пролитого пива и соуса карри и все в темно-коричневых пятнах (не от говна, разумеется, а от честной и доброй земли, к которой он припадает, когда ему надо по-быстрому убежать от реальности). Ансамбль, так сказать, дополняет дешевенькая рубаха из Milletts, расстегнутая до пупа. Ни футболки, ни нижней рубахи нет и в помине, так что ничто не мешает миру лицезреть его грязную кожу и
Вертикальная перекладина – около двенадцати дюймов длиной, горизонтальная – восемь дюймов, толщина перекладин – где-то полтора дюйма, и все закрашено черным. Всякие тигры, драконы, змеи и черепа, кинжалы и ласточки представлены, что называется, в ассортименте; сейчас у каждого третьего что-нибудь да набито, какой-нибудь замысловатый узор на стареющей коже (у Z все руки в таких вот «нормальных» татуировках), но крест на груди у Z – это сильно. Вы нигде не найдете ничего проще и выразительнее. Если вы тоже делали татуировку, вы должны представлять, как это больно – набивать вот такой сплошной крест на живой коже. В начале этого года, после не самых удачных иностранных гастролей, Z вернулся в Блайти и сказал, что пора делать эту последнюю татуировку. Потому что так нужно, А если вы спросите у него, зачем ему это надо, он, скорее всего, ответит, что этот крест служит ему постоянным напоминанием, что в мире есть что-то, что сильнее и больше тебя – как, например, эта песня «Deck of Cards», но без всей этой слащавой американщины.
В салоне включилось табло «Пристегните ремни». Командир экипажа объявляет по всему самолету, что мы входим в зону воздушной турбулентности. Мне совершенно не страшно. На самом деле, воздушная турбулентность мне даже нравится. Гимпо и Z вспоминают страшную историю, как «Love Reaction» возвращались с парижских гастролей в крошечном, частном одномоторном самолетике. Вел самолет сам владелец – удолбанный в хлам наркот. Тогда они пробивались сквозь буйство стихий над Ла-Маншем, как «Spitfire», подбитый в воздушном бою, но все-таки возвращающийся домой. А это даже и не болтанка, а так, игрушки – у меня даже ручка в руках не дрожит, когда я пишу, – никаких резких падений на сотни футов и безумных подъемов на восходящих течениях. Так, малость потряхивает, и все.
Я незаметно приподнимаю левую ягодицу и потихонечку пукаю; чтобы никто не заметил. Смотрю в окно: убеждаюсь, что турбина все еще на крыле, – и тут неожиданно вспоминаю один эпизод прошлой ночи.
Я ехал по Лондону, в машине играло радио. «Мелодия FM», «радиостанция современной легкой музыки». Чарующая, соблазнительная, эта музыка унесла меня в страну грез: в царство темного шоколада и одиноких ночей. Мимо меня проносились огни Западного Лондона. Серхио Мендес и «Brazil'66» исполняли свою версию «Fool on the Hill», а я разговаривал сам с собой. То есть не то чтобы сам с собой: с воображаемой аудиторией. Я говорил мягко и вкрадчиво, как диджей на «Мелодии FM», с такой легкой шотландской напевностью. Да, в те несколько долгих мгновений, в ночном Лондоне, где-то рядом с «Уайт Сити», я точно знал, что мне нужно от жизни: я хочу быть ночным диджеем на «Мелодии FM». Но мысль не смогла удержаться в фокусе, и в голову снова полезла обычная хренотень: ложь, самообман, отвращение к себе.
– Ну что за хуйня, – точнее не скажешь.
Запах уже добрался до ноздрей. Приятный, в общем-то, запах.
А нет: теперь трясет уже по-настоящему.
– И что будем делать, когда доберемся? – спрашивает у меня Z. Это больной вопрос. У нас уже были определенные трения по этому поводу. Сперва план был такой: вписаться в один супер-пупер рок-н-ролльный отель в Хельсинки, прогуляться по городу, прошвырнуться по барам, снять каких-нибудь птичек на ночь – ну, в общем, обычная хрень на тему «британцы вырвались за границу». На самом деле, так никогда не бывает, но мечтать человеку не запретишь – люди запрограммированы на несбыточные мечтания, это у нас в генах.
Можно сколько угодно кричать об эволюции и новых людях, но одно поколение феминистической пропаганды – этого мало, чтобы прикончить пещерного человека, который есть во всех нас. Знаете, этот их лозунг: «Все мужчины – насильники»? И это правда, что характерно. На все сто процентов. Но как с этим бороться? Или вы ждете, что мы резко изменимся – и за один календарный год полностью изничтожим все то, что природа сотворила за миллионы лет эволюции?! Но ведь это уже полный бред. Все равно что принять волевое решение, что теперь у нас на руках будет шесть пальцев, потому что такое количество пальцев вернее поспособствует выживанию нашего вида в данный конкретный момент – в общем, пусть эволюция быстренько все провернет, ну а мы пока чаю попьем, ага.
(Кстати, о чае: почему чай в самолетах всегда такой гадостный?) Только что объявили, что через десять минут наш самолет совершит посадку, а мы так еще ничего не решили. Я считаю, что нам надо по-быстрому съебывать на ледяные просторы – а походы по барам пока отменяются.
Сходим с трапа. В международных аэропортах – всегда столько людей: такая бурлящая смесь из всемирной культуры и вопиющего идиотизма всех тех, кто не наш. Как-то странно всё, да? Пусть ты весь из себя либерал и ежедневно читаешь «Guardian», но как только ты приезжаешь в чужую страну, этот маленький, ограниченный шовинист у тебя внутри, этот кондовый ура-патриот вылезает из своего укрытия, и в голову лезут мерзостные мыслишки насчет того, кто выиграл войну, «Правь, Британия», чемпионата мира по футболу 1966 года, «Битлов» и какая убогая у иностранцев попса. Быстренько достаю из сумки вчерашний номер «Observer» – чтобы напомнить себе, какой я хороший, космополитический европеец, гражданин мира на пороге двадцать первого века, готовый спасти этот мир, чтобы мои дети и внуки жили спокойно и счастливо и ничего не боялись. Идем получать багаж Гимпо и Z.
Иногда я вообще не понимаю, что Гимпо пытается мне сказать. Нет, говорит он нормально: не заикается, нарушением речи не страдает, – и акцента у него нет. Просто частенько бывает, что он начинает фразу где-нибудь с середины, видимо, предполагая, что его собеседник знает, к чему сказана эта фраза. Как будто нормальный линейный поток человеческой речи записали на пленку, потом разрезали и склеили заново, в произвольном порядке – примерно так и общается Гимпо. Может быть, это последствия контузии, которую он получил на Фолклендской войне; после чего еще и перманентно оглох на одно ухо. (Он служил артиллеристом на корабле – из тех, что стояли «в укрытии» за линией горизонта.) А может быть, это все потому, что Гимпо – из Манчестера.
Я человек «ливерпульской ориентации», так что я по природе своей ненавижу Манчестер – и ненавижу «Манчестер Юнайтед». Единственное, что у них было хорошего, у «Манчестер Юнайтед» – это Денис Лоу. Ладно, я понял: про футбол больше ни слова. Но я все же добавлю, уже про Манчестер в целом: город скучнейший. В смысле, он невъебенно достойный, солидный город; созданный честным, тяжелым трудом. Народ там упертый и очень простой: либо ты трудишься в поте лица, либо ты безработный и бедный – но это достойная, честная бедность. А Ливерпуль? Это, как говорится, совершенно другой подвид утконосов.
В Ливерпуле нет ничего упертого или простого. Это город, где стираются грани между сознательным и подсознательным; город, где по глухим закоулкам проходят межзвездные лей-линии; город, построенный на нечестных доходах. Это чувствуется в самой атмосфере; проглядывает ненароком в скрытых карнизах викторианских особняков, которые строили для себя отошедшие на покой капитаны морских судов Ост-Индской компании. Есть там и что-то от средневековой иудейской культуры, привнесенной евреями, спасавшимися от погромов – из Восточной Европы, через Ливерпуль, в Новый Свет. Евреи, садившиеся на трансатлантические пароходы в конце XIX столетия, увозили с собой все свои 6000 лет суеверий, замкнутости на себе и мистических тайн, так что, конечно же, что-то осталось и в Ливерпуле: забытый или потерянный в суматохе багаж – или же брошенный, чтоб не тащить с собой лишнюю тяжесть. Когда Карл Густав Юнг видит сны, ему снится Ливерпуль. Только в Ливерпуле может открыться Школа Языка, Музыки, Игры слов и Снов, со школьным гимном «Мы юные юнги».[7]
Может быть, кто-то не въехал, при чем тут вообще Ливерпуль, когда речь идет о поездке на Северный полюс с Элвисом, об обретении внутреннего младенца Иисуса и спасении мира? Ну, девочка, ну, еб твою мать. Что вы хотите, чтобы я сделал? Пустился в детальные описания кафельной плитки на полу в зале выдачи багажа в хельсинском аэропорту? Тут ведь дело такое: в реальной жизни все просто, человек перемещается во внешнем пространстве из пункта А в пункт В, то есть ведь и внутренние пространства, и мысли часто уносятся в сторону, и подчас забредают в какие-то странные дебри, и одна мысль влечет за собой другую – и так практически до бесконечности. Так что, любезный читатель, давай-ка сам поработай редактором и пойми, что тут важно, а что – не очень. Может быть, именно эти бессмысленные отступления станут ключом, что откроет замок и освободит младенца Иисуса. Или, может, я сам чего-то недопонимаю, и через несколько дней, или месяцев, или лет, когда я попробую отыскать скрытый смысл в этом бессвязном, казалось бы, бормотании, мне вдруг откроется, что да, тайна Вселенной – прямой путь к нирване, – сокрыта в кафельной плитке на полу в зале выдаче багажа. Подмывает сказать: это вряд ли, – но я промолчу. В конце концов, дзен-мастер я или нет? Просто мне скучно сидеть и ждать, пока не покажется сумка Гимпо и Z.
Z тасует свою колоду Таро.
Ага, вот она, сумочка. Старая заслуженная суменция, потрепанный ветеран стольких безумных поездок. Удивительно, как она еще держится – даже при помощи трех рулонов широкого скотча.
Хельсинская таможня: никакой электроники, никаких мониторов – никаких проблем. Вермахтовский «Luger» времен Второй мировой войны и двадцать боевых патронов в заднем проходе у Гимпо благополучно минуют кордон, равно как и содержимое черного докторского чемоданчика Билла.
Гимпо берет управление на себя. Мы проходим таможню и вываливаемся наружу – в серое утро. Итак, ноябрь, 1992 год, Хельсинки, Финляндия. Сколько времени, мы не знаем. Знаем, что разница – два часа, но вот вперед или назад? Мы все по жизни не носим часов.
– Время? Это для обывателей, – скрипит голос вдали.
Среди автобусов с непроизносимыми названиями конечных пунктов маршрута мы почти наугад выбираем тот, который идет до вокзала, где, как мы очень надеемся, мы сразу же купим билеты на ближайший поезд в Арктику. Садимся в автобус. Все-таки хорошо, что у нас есть Гимпо, который берет на себя заботу о наших удобствах и безопасности и расплачивается за все, за что надо платить в дороге. В этом смысле мы с Z – просто дети, а Гимпо типа наш добрый папа. Везет нас на каникулы в Скег-несс.
Z мне рассказывал, как ему нравится ездить – именно на автобусах – на гастроли с «Love Reaction». Команда в сборе, автобус отъезжает от «Джона Хенри» (где у них склад оборудования и помещение под репетиции), все машут руками в окошко: пока, реальность. Ну все, понеслось. Две недели автобусно-гастрольной свободы: порнофильмы восемнадцать часов в сутки, два часа – «Спайнел Тэп», четыре часа – саунд-чек и концерт. В гастрольном автобусе люди спят, срут, пердят, пьют, орут, дрочат, ебутся, едят, пишут, читают, мечтают и смотрят на мир, проносящийся за окном, пока Гимпо не объявляет, что все, ребята, пора на сцену. Потом Гимпо проводит ревизию девиц и выбирает, которых провести за кулисы, а из этих, допущенных за кулисы, выбирает, которых пустить в автобус – до меня доходили слухи, что Z обстоятельно инструктирует Гимпо насчет критериев отбора. Причем критерии, как я понимаю, достаточно жесткие.[8]
Да, уважаемые феминистки и пост-феминистки, если вам так уж хочется разгромить мерзопакостные оплоты всего агрессивно мужского, не заворачивайтесь на англиканскую церковь, мужские клубы и регбийные раздевалки – громите гастрольные автобусы рок-н-роллеров. Они колесят по дорогам страны – эти маленькие передвижные мирки, где всем правят мужчины, – и разносят заразу, поражающую неокрепшую психику подрастающего поколения.
В общем, мы уже едем. Сидим, вертим в руках дзен-палки и гадаем, а заметил ли кто-нибудь, что мы – дзен-мастера, трое волхвов, новое воплощение царей-мудрецов. Z находит какой-то клочок бумаги, просит у меня ручки и начинает что-то строчить, яростно и вдохновенно – стихотворение, надо думать. Он пишет стихи так же, как все остальные пинают собак, дышат воздухом и чешут яйца. Когда на Z нападает муза, его уже ничто не остановит.
Еще в самолете Билл гордо достал свой Драммондский тартан и объявил, что наденет его прямо сейчас. Ясен пень, финны не очень привыкли к подобному зрелищу: высоченный шотландец в бабской юбке, – так что буквально в течение часа после нашего приземления в Хельсинки нам пришлось поучаствовать в трех разборках, вызванных общим недопониманием вопроса и отмеченных беспрецедентным насилием, причем последняя увенчалась кровавой смертью таксиста, хотя он был вообще ни при чем и погиб совершенно безвинно. По моему скромному мнению, это был полный идиотизм: стрелять парню в затылок, когда он вел машину, – но я не стал ничего говорить. Билл и в нормальном-то состоянии совершенно непредсказуем, а уж когда он еще не остыл после смертоубийства и пребывает в своем неокельтском, посттравматическом мачо-раздрае… в общем, лучше его не трогать.
Иностранные автобусы, полные иностранцев. Они никогда тебя не подведут: куда бы ты ни поехал, они всегда будут там – в любой части света – со своей сгущенной атмосферой сплошной иностранщины. Хотя, конечно же, атмосфера была бы совсем другой, если бы мы оказались в какой-то из стран третьего мира: народ свисал бы со всех подножек, а в проходе мочились бы козы. А тут в проходе стоим мы. Стоим вполне даже цивилизованно. Разве что Гимпо исполнил художественный пердеж из своего репертуара для особо торжественных случаев. За окнами проносится северо-европейский город.
Пора и мне тоже себя проявить, во всяком случае, пора открыться своим собратьям-волхвам и показать им мое магическое одеяние, что пока лежит сложенное в рюкзаке. Открываю рюкзак, достаю свой волшебный костюм. Надеюсь, народ впечатлится. И народ впечатляется, да. Так что я в них не ошибся. Z и Гимпо встречают мое тайное облачение громкими одобрительными восклицаниями: настоящий Драммондский килт, который отец подарил мне на день рождения, на двадцать один год. (У клана Драммондов три разных тартана, причем каждую клетку можно выкрасить либо яркими, насыщенными цветами, либо, наоборот, смазанными и приглушенными. Понятно, что при таком положении дел спрос на каждую из комбинаций не сказать чтобы очень большой – что означает, что, если тебе нужен килт определенной драммондской расцветки или определенной насыщенности цветов, ткань придется специально заказывать.)
Носить килт для шотландца – дело такое… волнительное. Потому что шотландец в килте – это уже недвусмысленное заявление: кто ты такой. Вернее, кем ты себя полагаешь. Но каждый раз ты боишься, что твой выход «при килте» будет понят не так, как надо – и на самом-то деле ты выставляешь себя идиотом, самоуверенным и ограниченным долбоебом в какой-то дурацкой клетчатой тряпке, который только что не кричит в полный голос: «Посмотрите на меня! Посмотрите, я в килте! Ну, давайте, задайте мне очередной идиотский вопрос, типа «А что у тебя под килтом? А из какого ты клана? А знаешь, тебе идет! Ты все время так ходишь? Тебе надо носить его чаще». Но самая худшая паранойя – нарваться на такого же «прикилтованного» шотландца, который либо ужасно смутится, либо начнет психовать и яриться, потому что, в каком-то смысле, вы с ним унижаете ваше общее историческое наследие. Вот почему я так редко ношу свой килт, хотя и очень им горжусь. Я даже придумал такую легенду: якобы это старинный шотландский обычай, чтобы отец дарил сыну килт, когда тому исполняется двадцать один год. Так я всем и говорю. Но это, понятное дело, вранье.
В зарубежных поездках килт – вещь очень даже полезная, наряду с платиновыми кредитками American Express и небольшой личной армией. Килт открывает все двери и завоевывает друзей, вызывает восторг и отпугивает вероятных грабителей и вообще всяческих отморозков. Килт – это стол в переполненном ресторане без предварительного заказа; это свободный доступ в героиновые притоны в Нижнем Бронксе; это всеобщее восхищение. Его любят, его боятся – на всем земном шаре, за исключением родимых Британских островов.
Вчера ночью, пока я катался по городу, мне, как говорится, попала мысль. Я уже знал, что возьму с собой килт по всем вышеперечисленным причинам. Но я знал и другое: на Полюсе холодно. И тут меня вдруг осенило. Как прорыв, как божественное откровение: я буду носить его (килт) поверх джинсов. И ко мне уже точно никто не пристанет с дурацким вопросом: «А что у тебя под килтом?» Так мне будет тепло, я ничего себе не отморожу, но все равно буду выглядеть круто – с налетом вызывающей оригинальности на грани безумия, каковой служит признаком (хотя, может быть, и ошибочно) натуры изысканной и артистичной. В общем, сказано – сделано. Надеваю килт. Прямо в автобусе. Скромно потупившись, жду бурных аплодисментов, и – да, Гимпо и Z поднимают большие пальцы. А все остальные в автобусе? Ноль эмоций…
Блядь! Нет, только не это! Женщина, что стоит впереди, оборачивается ко мне. Оборачивается и смотрит. Собирается что-то сказать. Я не знаю, куда деваться от стыда. Хочется провалиться сквозь землю или хотя бы забраться к себе в рюкзак. Она из Шотландии, из Банфа. Ей любопытно, откуда я сам и какими судьбами я здесь, в Финляндии. Симпатичная женщина средних лет. И я знаю, и знаю, что она знает, и она знает, что я знаю, что она знает, что, стоя в проходе в автобусе в совершенно чужой стране и напяливая на себя килт, поверх джинсов, под любопытными взглядами всех этих финнов, я компрометирую целый народ и его историю. Не для того мы, шотландцы, победили в битве при Баннокберне, чтобы я тут выдрючивался. Стыд и позор, стыд и позор, трижды стыд и позор.
Но Z с Гимпо ничего не замечают. Стоим, вертим в руках свои дзенские палки. А вот и вокзал. Гимпо покупает билеты. Наш поезд – вечером, в девять пятнадцать. Сейчас половина четвертого. Мы взяли трехместное купе – и цена, как говорится, вполне подходящая. Я боялся, что выйдет дороже. Сдаем сумки в камеру хранения. Теперь – найти телефон.
У меня была группа, проект KLE То есть нас было двое. Мы с Джимми на пару. «Mega Records» купила права на издание и распространение всех наших опусов в Скандинавии. За всю нашу непродолжительную карьеру Финляндия стала единственной – помимо Великобритании – страной, где наш «It's Grim Up North» был безусловным хитом. Также «Mega» владеет правами на распространение в Скандинавии записей Зодиака, которые тоже пользуются здесь успехом. На прошлой неделе я разговаривал с двумя кренделями из центрального офиса «Mega Records» в Копенгагене: рассказал им о нашем паломничестве на Полюс и попросил сообщить «финским товарищам», что мы будем в Хельсинки. Проездом.
Если ты более-менее известный музыкант и твои записи продаются, ты глубоко убежден, что, когда ты приезжаешь в другую страну, это твое Богом данное право – рассчитывать на радушный прием со стороны тех людей, которые занимаются распространением твоих проектов в данном отдельно взятом регионе. Они должны встретить тебя как героя, ну, на крайняк, накормить обедом дли, совсем уже на худой конец, предложить тебе пиво из офисного холодильника. Они терпят твое вызывающее поведение и откровенное хамство, потому что: 1) ты можешь стать следующей Звездой Первой Величины; 2) ты собираешься оставаться здесь дольше трех дней; 3) работа у них такая – заискивать перед всякими долбоебами. Все это гадко и мерзко, я знаю, и я мог бы сейчас привести сотню доводов в свое оправдание, но я промолчу. Тем более что эти ребята не преминут облить тебя грязью – хотя бы между собой, – как только ты благополучно уедешь из города.
В общем, Гимпо звонит в «Mega». У него в местном офисе есть подруга, из промоутерского отдела. То есть подруга была – как выясняется, ее уволили в прошлую пятницу. До меня доходили слухи, что «Mega» полностью перестраивает работу своего представительства в Финляндии. Проводит тотальную реструктуризацию. Так что они там вообще ни хрена не знают и не врубаются, кто мы такие. Гимпо пытается что-то им втолковать на своем сбивчивом, рваном наречии контуженого артиллериста в отставке, но они его не понимают. Он пытается рассказать им про Элвиса, про спасение мира и про возможный альбом «KLF Greatest Hits» на CD. Но это уже не имеет значения, потому что они там мгновенно прониклись его убойным и искренним обаянием и дали ему новый адрес «Mega».
Ловим такси. Едем. Город наводит тоску: тусклые сумерки, унылые прохожие. Z пердит от расстройства. Въезжаем в какой-то пустой закоулок, где не горит ни один фонарь. Зловещие темные здания без окон. Кажется, Гимпо дали неправильный адрес.
Мы кое-как выбрались из искореженного такси, все – в черной крови и осколках стекла. Словно гигантские птицы в сверкающем оперении – птицы из извращенного Райского сада в представлении невменяемого некроманта. Билл бормотал что-то насчет мудаков, килтов, доказательств и внешнего вида; однако он на удивление быстро пришел в себя и принялся горячо извиняться за свое временное помутнение рассудка. Уильям Драммонд: шотландский джентльмен.
Такси уезжает, а мы остаемся: дождь, ветер и ощущение полной растерянности. Я пробегаю вперед сотню ярдов, перехожу на другую сторону и стучусь в дверь какого-то склада. И у меня есть на это причины: единственное на всю улицу окно, где горит свет – оно здесь, в этом здании. Под самой крышей. Голос в домофоне нещадно трещит, но – да, это действительно новый офис «Mega». Я кричу Z и Гимпо, чтобы они шли сюда.
Так что остаток пути на сближение с «Mega Records» мы проделали на своих двоих. Мы с Биллом понятия не имели, что у них тут за контора, но можно было с уверенностью предположить, что они мало чем отличаются от любой другой звукозаписывающей компании – так что можно рассчитывать на халявную жрачку и культурную программу на вечер, насколько пьяный дебош вообще можно назвать культурным. Хрен его знает, как нам удалось разыскать это место. Главное, что удалось.
Мы позвонили, и нас впустили. Змейки-ворсинки «Аксминстера» в лифте сразу обвили нам ноги и поползли вверх по зеркальным стенам. Высший шик. В приемной нас встретила девушка – в жизни не видел такой красоты: ангел, сошедший с небес. Ангел с компьютером и сексуально корявым английским. Пышные локоны красновато-коричневой гаммы прерафаэлитов струились каскадом по ее обнаженным плечам, белым и гладким, как алебастр; губы цвета помятой вишни испускали восхитительно едкий дым от французской сигаретки; длинные ресницы томно подрагивали; а глаза были синие-синие – как на детском рисунке цветными карандашами. В общем, я был сражен наповал.
Да, я лживый мерзавец, но обаятельный лживый мерзавец, и я включил это свое обаяние на полную мощность. Минут через пять я убедил этого ангела во плоти, что я непременно на ней женюсь, что я хочу, чтобы у нас были дети, что я люблю ее больше жизни, что она – женщина моей мечты и т. д., и т. п.; а еще через десять минут я уже пялил ее в тугой задик в женском сортире. (Я всегда применяю анальный секс, если есть хоть малейшее подозрение, что девочка не использует контрацепцию; в моем понимании это и есть безопасный секс – безопасный, во всяком случае, для меня: чтобы не бояться какой-нибудь злоебучей незапланированной беременности и других малоприятственных проявлений женской черной магии.) Так что я вставил ей палку в попку, получил удовольствие, застегнул штаны и сказал ей примерно следующее: ты – наивная дурочка, все мужики – козлы, сексом следует заниматься с мальчиками своего возраста, и пусть сегодняшний случай станет для тебя хорошим уроком по теме «Жизнь – штука несправедливая и жестокая».
Глотая соленые слезы, она горячо меня благодарила. Она сказала, помимо прочего, что я – настоящий дзен-мастер, и она понимает, что удостоилась небывалой чести: быть отпяленной столь благородным и мудрым мужчиной. Меня поразила подобная мудрость в существе столь прекрасном и юном, и я сказал, что, когда я вернусь из своей героической экспедиции, я, может быть, снова закину ей палку. Она рассмеялась и вытерла слезки.
Верхний этаж; открытая планировка офисов. Нас встречают радушные Улла и Мулла. Улла – заместитель директора по административно-хозяйственной части, проще сказать, завхоз. Мулла – тоже какой-то там зам. В холодильнике пива нет. Пьем заграничный кофе. Вообще-то я кофе не пью. Меня от него трясет. Они извиняются, что не знали о нашем приезде. На что мы отвечаем в том смысле, что ладно, ребята, не парьтесь. Все хорошо. Время – почти шесть вечера. Мулла отменяет какую-то встречу – кажется, он собирался сегодня играть в сквош с приятелями. Они приглашают нас пообедать в каком-то местном ресторанчике. Мы, в общем, не против. Улле где-то за тридцать, у нее потрясающая фигура и очень славная улыбка, такая открытая, теплая и дружелюбная.
Когда я вернулся обратно в офис, Билл как раз извергал поток пенной спермы на бесстрастно-нордическое лицо привлекательной дамы-завхоза. Она смиренно ему улыбалась, а на ее светлых ресницах искрилась сперма. Мне это напомнило фотографии великого Мэна Рея. Гимпо терзал свой член в неистовых онанистических пароксизмах: рука – смазанное пятно, глаза выпучены, морда красная. Он взвизгнул, словно свежекастрированный поросенок – сперма выстрелила автоматной очередью и разбила ближайшую лампочку. Предварительное знакомство состоялось. Улла, завхоз, говорит, что теперь надо выпить. Хорошая мысль.
Мулла чуть-чуть помоложе. Стройный, подтянутый, космополитичный и, на мой скромный взгляд, малость педиковатый. Вроде бы все в порядке: они принимают нас за тех, кто мы есть.
– А кто вы есть? – Голос.
Мы пошли в местный бар, «У Оскара», где Улла устроила нам грандиозное дружески-водочное угощение.
Ресторан называется «У Оскара». Мы там единственные посетители в этот унылый вечер, в понедельник. Меню: сплошная постмодернистская гадость. Человек приезжает в Хельсинки, идет в ресторан с тем расчетом, что ему там предложат чего-нибудь финского, традиционного. А что ему предлагают? Поддельную кухню луизианских болот: суп из стручков бамии, черную фасоль, пирог с раковым мясом и все такое. Но все равно делать нечего. Выбираем, чего заказать из жрачки. Ну, и выпить, естественно: водка, пиво, вино.
Интересно, а почему «У Оскара»? В честь Оскала Уайльда? Оскар – не самое распространенное финское имя, и ни каджунское тоже, если принять во внимание луизианские блюда в меню. В зале играет музыка: «Doors». Большой Джим бормочет что-то насчет прорваться насквозь, на другую сторону. Да, «Дорзы», они такие: сколько бы ты ни твердил себе, что ты их ненавидишь, они все равно продолжают упорно держаться в твоей личной Лучшей Десятке рок-групп всех времен и народов.
А наши с Z души просят «Иммигрантской песни» Led Zeppelin, так что мы забираемся с ногами на стулья и самозабвенное поем рискуя сорвать голос:
– «Они пришли из страны льда и снега, под полуночным солнцем, под песню горячих ключей». – Исполнение завершается истошным воплем, классическим выкриком Роберта Планта.
Разумеется, мы рассказываем Улле и Мулле про цель и смысл нашего паломничества на Север, про звезду, что указывает нам путь, про младенца Иисуса; про Будду, который сидит у себя под деревом, про наши дзенские палки и про икону Элвиса. И тут до меня вдруг доходит, что у нас есть проблема, вернее, пока еще нет, но будет: в моем представлении мы действительно едем на Северный полюс, но Z все повторяет, что мы прибьем нашу икону Элвиса к дереву и сфотографируемся перед ней – трое бесстрашных парней, устремленных на Север. Он даже шутит, что можно вообще никуда не ехать: провести пять дней в Хельсинки, а потом сделать вид, что мы были на Северном полюсе… великая сила воображения и все такое.
Что-то я не врубаюсь. Мы же договорились, что вечером мы выезжаем в Рованиеми. Мы и билеты уже купили. Ну а дальше все просто. Завтра утром мы прибываем в столицу Лапландии, берем в прокате машину и едем на север, на север, на север – до самого Северного-Ледовитого океана. Океан уже должен замерзнуть, а бензина у нас – полный бак, и мы едем дальше. По замерзшему океану. У Гимпо есть компас, так что мы не собьемся с пути. И будем ехать, пока хватит бензина. А когда он закончится, бросим машину и пойдем пешком. Мы будем идти, и идти, и идти – пока не умрем.
Я так думаю, Z напрягает именно этот последний пункт. Кстати, я ничего ему не говорил – ну, насчет героической смерти в сверкающих льдах, – но он, наверное, почувствовал мой настрой и подспудную тягу к смерти; почувствовал и испугался, что меня понесет, и я утащу за собой и их с Гимпо – в безумие и дальше, в смерть. Или, может быть, он надеется, что я проникнусь его идеей насчет прибить Элвиса к одинокой сосне в каком-нибудь дружественном финском лесу – и это спасет всем нам жизнь.
Но вот в чем беда: если я верю во что-то одно, это не значит, что я не могу верить и в прямо противоположное. Очень даже могу. И, как правило, так и бывает. Я уверен, что в этом походе на Север нам нужно дойти до предела, миновать точку невозвращения – и умереть ради нашего дела, чтобы доказать всему миру, что это было такое дело, ради которого стоило умереть; но я также уверен, что наши билеты на обратный рейс в Англию не пропадут, и в воскресенье мы благополучно вернемся домой в Блайти. Я вот о чем: кто-нибудь видел, чтобы медвежонок Руперт в начале очередного рискованного приключения задавался вопросом, как он вернется потом в свой родимый Ореховый лес? Нет, маленький Руперт смело топал навстречу таинственному неизвестному; но он, как и мы, твердо знал, что в конце этой истории он непременно вернется домой, как раз к вечернему чаю с печеньем. Да, я обещал Кейт и Джеймсу, что в воскресенье вечером я буду дома; и я обещал Божественному Духу, что мы… ладно, хватит об этом.
Мулла рекомендует попробовать финский бренди. Финский бренди? В Финляндии не выращивают виноград. Впрочем, я не отказываюсь от предложенного стаканчика. И даже, что характерно, воздерживаюсь от язвительных комментариев.
Эпохальный запой продолжался, и его результаты были поистине великолепными и непредсказуемыми. Реальность и время исчезли. Откуда-то издалека доносилась музыка, тема из «Сумеречной зоны»: дуду дуду, дуду дуду… Я настроился на эту сумеречную волну, выбросил весла за борт и поплыл, смеясь, вниз по течению.
Во время обеда я периодически открываю блокнот и пишу эти заметки. Между глотками красного вина, кусочками утки по-креольски и фрагментами приятной беседы мой рассеянный взгляд то и дело натыкается на этого человека. Да, вот он – здесь. Смотрю ему прямо в глаза. В упор.
На стене прямо напротив нашего столика – большой черно-белый фотопортрет, четыре фута на шесть. Живая легенда рока: Кейт Ричарде.
Водки выпито – до хрена. Ага. Похоже, я знаю этого чела, что пьет в одиночку у барной стойки. Не человек, а ходячий скелет. Сидит, сгорбившись над бутылкой бурбона «Rebel Yell», с затуманенными глазами и трехдневной щетиной на морде. Черные волосы торчат во все стороны, сам бледный, что твой мертвец, щеки впалые, а рот наводит на мысли о заброшенном кладбище с покосившимися и поломанными надгробиями. От него пахнет несвежим дыханием и героином, и, в общем и целом, он напоминает измученного графа Дракулу в тяжком похмелье. Он подносит ко рту стакан с виски и промахивается. Виски выплескивается на его грязную белую рубаху, добавляя очередную изгвазданную территорию на карте его беспробудного пьянства. Он достал сигарету из мятой пачки «Мальборо», и тут я увидел… ну, да… громадный серебряный перстень-череп на среднем пальце, на левой руке. Теперь у меня уже не оставалось сомнений: да, это он.
– Кейт? – прошептал я осторожно, но он меня не услышал. – Кейт Ричардс? Это ты? А что ты делаешь в Хельсинки? – Честно сказать, я слегка охренел: встретить Кейта Ричардса в Финляндии. В Марракеше Берроуза – это да; в злом Конго Конрада – может быть; даже в Нью-Йорке, еще куда ни шло; в Индии, в Бангкоке, где угодно – но только, бля, не в Скандинавии, на родине смешанных саун и интимной гигиены. Он медленно поднял голову и злобно взглянул на меня. Он был похож на огромную ящерицу.
Поделиться книгой: