Помоги проекту - поделись книгой:
Бандиты были расстреляны, а на деревенском кладбище появилась братская могила Арсеньевых. Из всей большой семьи в живых остались только Вера Клавдиевна и ее муж Владимир Федорович Богданов, которые жили в небольшом флигеле в стороне от дома. Они слышали выстрелы, но не стали выходить, думая, что стрельба происходит в деревне. После трагедии они уехали из села, чтобы уже никогда больше не появляться в страшном месте.
Это были очень трудные, а порой и трагические годы для Владимира Клавдиевича. А выдержать ему помогла любовь. Сейчас трудно сказать, как познакомился Арсеньев со своей будущей женой Маргаритой Николаевной Соловьевой. Скорее всего, их первая встреча произошла в доме ее отца, Николая Матвеевича Соловьева,* главного контролера по строительству Владивостокской крепости и председателя Общества изучения Амурского края. В июне 1919 года В.К.Арсеньев состоялась скромная свадьба. Через год после свадьбы в семье Арсеньевых появилась дочь — маленькая Наташенька, в которой Владимир Клавдиевич души не чаял.
В.К.Арсеньев
Братья Арсеньевы: Александр, Анатолий, Владимир. 1928 г
КАК СТАТЬ ПУТЕШЕСТВЕННИКОМ
В конце 1921 г. друзья уговорили В.К.Арсеньева подать документы на занятие по совместительству должности преподавателя географии и этнографии в Дальневосточном университете. Он согласился и вместе с заявлением представил программу своих будущих лекций по краеведению, также по теории и практике научных экспедиций по Восточной Сибири. По представлению Восточного факультета 14 февраля 1922 г. Совет университета избрал Арсеньева преподавателем географии и этнографии Восточной Азии. Он узнал об этом из письма ректора. «Считая приятным для себя долгом, — писал тот Владимиру Клавдиевичу, — довести о таковом избрании до Вашего сведения и будучи твердо уверенным в том, что в Вашем лице Государственный Дальневосточный университет приобретает весьма ценного сотрудника в деле упрочения и дальнейшего развития Университета, желаю Вам успехов в предстоящей Вам деятельности в среде преподавательского персонала Университета».
Арсеньев был прирожденным рассказчиком, и аудитория на его лекциях всегда была полной. Многие знакомые считали его рассказы о путешествиях более интересными, чем книги. М.К.Азадовский позднее вспоминал: «Прежде чем приступить к литературному оформлению своих воспоминаний о Дерсу, Владимир Клавдиевич очень любил рассказывать их. Я буквально почти всю будущую книгу прослушал сначала в замечательно увлекательных рассказах Владимира Клавдиевича. Я слушал отдельные рассказы у него в кабинете, за чайным столом, у меня, в палатке на раскопках и т. д. и т. д. Мне кажется, что в рассказывании они были более замечательны; во всяком случае многих характерных и ярких деталей я потом не нашел в печатном тексте». К несчастью, рукопись его книги «Теория и практика путешественника» исчезла после его смерти. Спустя много лет удалось частично востановить ее. Вот краткие отрывки, которые помогают лучше понять личность Арсеньева. «Экспедиция, снаряжаемая из штатских людей, стоит несравненно дороже, хотя бы потому, что приходится нанимать рабочих и платить им довольно большое жалованье. Не надо считаться с политическими убеждениями человека только потому, что мешать политику с наукой не следует. Кому отдавать предпочтение: женатым или холостым? Лучший пример из опыта Нансена.
Я помню свои ошибки. Мне пришлось второй раз открывать Америку и в последствие надо было снова проделывать тот же маршрут. Путешественник должен иметь ровный покладистый характер. Он должен привязывать к себе своих путников и отнюдь не создавать с ними обостренных отношений. Личный пример начальника экспедиционного отряда заставляет подчиненных быть энергичнее и работать способнее. Чем меньше привычек, тем меньше лишений — курильщики страдают вдвое больше. Человек образованный переносит лишения легче, чем простой рабочий. Мне приходилось много путешествовать без охранного отряда только с одним спутником. Это был незаменимый человек — Поликарп Олентьев, подбадривающий меня. Нытик мешает работе. Чем меньше участников экспедиции, тем лучше. Для малого отряда легче подобрать годных людей и удобнее ими управлять.
В особенности не надо брать новых спутников перед самым выступлением в поход, когда отряд сформирован. Обычно даже в день отъезда целый ряд лиц обращается с просьбой взять их с собой хотя бы даже на собственный счет. Не следует ни под каким видом соглашаться на такие предложения. Новое лицо сразу, с первых же дней, с момента покупки билета на железной дороге или в пароходстве вносит коэффициент развала, все расчеты рушатся и забота о новом лице будет следовать по пятам как тень, ежедневно, постоянно. Вам придется думать о вьюке для него, о носильщике, о месте в лодке, о лишнем продовольствии, словом, во все ваши расчеты постоянно вносить поправки.
Материальные средства экспедиции состоят из денежных средств и имущества, получаемого натурой. Прежде чем покупать что-нибудь, надо выяснить, что можно получить натурой. До войны и революции я почти все снаряжение приобретал натурой от военного ведомства. Я должен отдать справедливость военному ведомству и, в особенности, большинству офицеров Генерального штаба — они всячески содействовали моим стремлениям и старались облегчить мои сборы.
Благодаря им я получал натурою вьючных лошадей, конское снаряжение, походную кузницу, инструменты, карты. Мне был дан охранный отряд из стрелков и казаков. Причем придоставлено право выбора людей из всех частей округа, кроме инженерных войск и крепостной артиллерии. Люди получали суточные деньги и продовольствие, они были снабжены летней, осенней и зимней одеждой и обувью. Походная аптека тоже была выдана из складов Военного медицинского ведомства. Мало того, все нужные мне материалы выдавались по казенной расценке. Так, я получал шинельное сукно для зимней палатки, войсковые мясные консервы, сухари и прочее. Далее, мне были выданы литеры для бесплатного проезда по железной дороге, а военно-морской флот доставил меня и моих спутников к месту работ и устроил питательные базы на берегу моря. Вспоминая прошлое, я заочно благодарю Военное ведомство и в особенности офицеров Генерального штаба.
Теперь политическая обстановка резко изменилась, снаряжаться в экпедиции стало труднее. Что удается достать натурой начальнику экспедиции, сказать трудно: все зависит от связей, знакомства, протекции и дипломатических способностей организатора.
[…] Не следует игнорировать газет, но к сообщаемым репортерами сведениям надо относится с некоторой долей недоверия. В особенности не надо доверяться статьям анонимным, без подписи, или подписанными под кличкой «свой», «наблюдатель», «проезжий», «обыватель» и т. п. Эти лица получают по 3 коп. за строчку и часто врут вследствие привычки врать во всем, чтобы заработать на числе строк, и для того, чтобы придать большой интерес своему сообщению.
Если экспедиция предполагает быть длительной, например, двухлетней, то нужно подумать о том, какие технические специальности будут иметь ее участники, кроме специальностей научных. Не следует гоняться за специальностью, но обращать внимание на нравственные качества человека. Так, один из помощников берет на себя слесарное дело, другой — столярное, третий — шорное, четвертый — ковку лошадей и кузнечное дело. Каждый из них поступает в ученики к столяру, слесарю, кузнецу, шорнику. За обучение их можно заплатить из средств экспедиции. Сам я лично взял на себя ковку лошадей, а другой раз — медицину.
В 1928 г. под руководством В.К.Арсеньева проходили съемки кинофильма «Лесные дали»
Ковке лошадей я обучался в Приморской учебно-лечебной кузнеце, а медицинскому делу в госпиталях при посредстве знакомых мне врачей. Курс ковочного дела я прошел в два месяца, а фельдшерско-санитарный с перерывами в четыре месяца. Во время путешествий у меня был кузнец, привыкший портить копыта лошадей. Мои знания мне очень пригодились. Не раз мне приходилось накладывать швы и людям, и вьючным животным. Помню, один раз ко мне прибежал старовер, сын которого топором порубил ногу. Я зашил рану, оставив отверствие на случай, если произойдет нагноение. Другой раз я лечил мальчика от укуса ядовитой змеи, вылечил женщину, у которой в груди застоялось молоко и получились большие нарывы. Помню случай, когда ко мне пришел молодой китаец с проломленной головой. Раздробленные мелкие кости почернели и загноили. Я обрил ему голову, вынул все отмершие кости черепа, обрезал гнойное кольцо вокруг раны. Там обнаружился пульсирующий мозг под оболочкой. Наложив повяку, я надел ему на голову коробку из толстой бересты. Когда рана затянулась, китаец ушел из отряда. Случаев первоначальной хирургической помощи в своем отряде было много.
Из неизданных дневников В.К.Арсеньева
Дисциплина в отряде должна быть не по форме, а по духу. Это происходит само собою, как только отряд очутится в поле. Мною лично не разу не приходилось налагать дисциплинарных взысканий. Наоборот, приходилось останавливать людей от излишнего усердия. Проводники насколько бывают полезны, настолько же вредны. За ними надо следить в оба и недоверяться. Не брать патентованных проводников и переводчиков. Люди эти начинают торговать вашим именем. Такой переводчик начинает держать себя барином в отряде, прикрикивать на рабочих и тогда туземцы начинают считать его начальником экспедиции. Пример, солдат (экспедиции 1906 г.) Анофриев, которого считали начальником экспедиции, а меня писарем. Им не надо давать денежных поручений, покупку вьючных животных, продовольствия и т. д. Инородец, вкусивший культуры, непременный плут, выжига и проходимец. Таких проводников всегда надо избегать. Какую бы вы ни дали плату патентованному переводчику, он все-таки будет плутовать и при слабом обращении совсем сядет на шею. С этими господами нельзя сантиментильничать, иначе обманы будут расти прогрессивно и дело может закончиться катастрофой. Не надо допускать секретных разговоров с переводчиками. Это всегда производит неблагоприятное впечатление на чинов отряда и на местное население. Лучше всего ждать случая, когда судьба сведет вас с кем-либо из туземцев, говорящих по-русски. Если этого не случилось, то рекомендую брать проводников от места до места…» Отбою от желающих посещать лекции Арсеньева не было.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ГИЖИГЕ
В ноябре 1921 года Арсеньева назначили — по его просьбе — на должность инспектора Гижигинского района. Территория этого района, лежащего между рекой Ирет на западном берегу Пенжинского залива и рекой Лесновской на полуострове Камчатка, представляла для исследователя особый интерес в этнографическом и статистическо-экономическом отношениях. Летом 1922 года Арсеньев совершил поездку по этому району.
23 июня 1922 г. Владимир Клавдиевич с борта парохода «Кишинев» проводил взглядом Владивосток, растаявший в туманной ночной мгле. Через месяц плаваний пароход «Кишинев» бросил якорь в Тауйской губе. Там Владимир Клвдиевич узнал новость, которая его встревожила: в районе действовала банда атамана Бочкарева. 31 июля 1922 г. Арсеньев записал в своем дненике: «В 8 часов утра я высадился на берег. Жуткое чувство закралось в сердце, когда я увидел удаляющийся пароход. Я долго стоял на берегу и смотрел долго, смотрел до тех пор, пока он не стал маленьким, едва заметным и, наконец, не скрылся за мысом. Тогда я пошел по берегу к единственному жилому домику, расположенному на длинной косе, отделяющей лагуну от губы. Лагуна эта миль 15 длиной и десять миль шириной. Когда пароход ушел, я почувствовал себя отрезанным от мира».
Хотя исследования не шли в голову, Арсеньев вычертил карту местности, наблюдая за горизонтом — не покажется ли «Пенжина». Наблюдение за морем на несколько дней стало любимым занятием шести человек, которым волею судьбы пришлось жить в маленькой избушке на косе, ожидая шхуны «Пенжина». В полдень 8 августа кто-то прибежал в избушку с криками: «Парус, парус!» Все выскочили на берег. Действительно, шхуна под белым парусом уже подходила к косе. Увы, это была не «Пенжина». На борту корабля ясно читалось его название: «Святой Михаил». Вскоре с нее спустили шлюпку, на которой на берег съехали три человека. Они оказались членами одного из белых отрядов, которых немало было в то время на Дальнем Востоке. Уже на берегу они назвали Арсеньеву свои имена: Мочалов, Вергазов и капитан Петров. Они рассказали, что в отряде атамана Бочкарева произошел переворот. Главаря связали и посадили в якорный ящик. Задержанная атаманом Бочкаревым «Пенжина» освобождена и должна скоро прийти в Ямскую губу.
Следующие дни прошли в тревоге и пустых разговорах: придет ли «Пенжина», а если нет, что делать дальше? Впервые Владимир Клавдиевич не хотел заниматься исследованиями. Да и мрачная погода — солнечных дней совсем не выдавалось — создавала гнетущее настроение. Лишь один раз он сходил на день к тунгусам Уяганского рода на р. Молкаган и записал их сказания, но тотчас же после разговора с ними вернулся на берег. А вдруг пришла шхуна?
19 августа у мыса вновь появился какой-то парусник. Вначале все решили, что она принадлежит японцам. Как же все обрадовались, когда выяснили, что это «Пенжина». Два дня шхуна грузилась товарами и продовольствием. Все торопились, быстрее выйти в море и нервничали, считая, что погрузка идет слишком медленно.
23 августа 1922 года шхуна пришла к устью реки Туманы. В. К. Арсеньев сошел на берег для инспектирования рыбалок. Осложнения между владельцами нескольких участков чуть было не привели к перестрелке. Целый день Арсеньев проверял документы и разбирал все недоразумения между ловцами, в результате чего смог предотвратить конфликт.
Вскоре наступивший шторм погнал шхуну обратно в море. К полудню 25 августа путешественники подошли к Велиги, где Владимир Клавдиевич сошел на берег и купил у местных жителей экспонаты для музея Общества изучения Амурского края.
Рано утром следующего дня шхуна «Пенжина» была в устье реки Таватоми. «По высадке на берег я ходил на горячий ключ, — сделал такую запись путешественник у себя в путевом дневнике, — делал сьемку, потом я посетил Молельную сопку (Апапиль), место жертвоприношения коряков. Ныне русские, поселившиеся на реке Таватоми, рассказывают, что коряки приносили в жертву оленей, меха и вообще все, что имели ценного, на основании виденных ими снов».
Затем шхуне предстояло идти в Наяхан и Гижигу, чтобы взять рыбу и двух пассажиров. В Наяхане их ждала неожиданная новость: оказалось, Бочкарев снова захватил власть в своем отряде и грозится расправиться со всеми, кто был против него. Над путешественниками снова нависла опасность. «Пенжина» пришла в Гижигинский залив 31 августа 1922 года в 5 часов пополудни, застав там «Святого Михаила» и какую-то японскую паровую шхуну, арестованную атаманом Бочкаревым. На нее послали боцмана — узнать, что происходит. Тот вернулся встревоженный и уединился с капитаном А.М.Менгелем в его каюте. Арсеньев позднее вспоминал о том дне: «В это время, как бы в подтверждение слов японца, вооруженный караул, охраняющий шхуну «Св. Михаил», заметив приход «Пенжины», намеревался на моторном катере подойти к ней, но у него испортился мотор, затем поднялся сильный ветер и навалился с моря густой туман. В сумерки свежий ветер сделался порывистым и превратился в шторм. Тогда Менгель приказал закрыть все иллюминаторы, погасить огни и, пользуясь попутным ветром, тихонько ушел в море».
В.К.Арсеньев, 20-е годы
Менгель решил вернуться в Ямск и сдать имеющийся на борту шхуны груз на хранение в склад И.Ф.Соловья. Капитан счел возможным взять вместо балласта 150 тонн соленой рыбы, доставив ее в Хакодате.5 и 6 сентября 1922 г. провела «Пенжина» в Ямской губе. Пока производились разгузка-погрузка, мотористы перебрали машину и взяли воду.
Весь обратный путь шхуну преследовал жесткий шторм, который начался утром 9 сентября. «В течение 5 суток он относил нас к западу, — писал Владимир Клавдиевич. — Маленькая шхуна едва выдержала удары волн. 13 числа ветер достиг сильнейшего шторма (10 баллов). Гибель судна казалось неминуемой и вдруг в полночь ветер упал до штиля. Господь Бог спас от гибели корабль и 18 человек на нем».
23 сентября 1922 г. в дневнике путешественника появилась следующая запись: «Земля! Земля! Земля! (такой возглас разбудил всех утром). Никогда еще остров Сахалин не был для меня таким дорогим, радостным, как сегодня. Слава Богу, путь кончается. Свежий вест-норд-вестовый ветер принудил нас встать под прикрытием берега. Пользуясь случаем, взяли воду на острове. Теперь мы, можно сказать, спасены. Сегодня первый спокойный сон. все отдохнули».
А на следующий день, обогнув мыс Аниву, В. К. Арсеньев эмоционально написал: «Слава Богу. Мы вышли в пролив Лаперуза. Охотское море оказалось позади. Прощай, бурное неприветливое Охотское море. Я тебе не враг и ты мне не друг. Прощай!»
Обойдя западное побережье Хоккайдо, 29 сентября шхуна «Пенжина» бросила якорь в Хакодате. Здесь на рейде стоял пароход «Кишинев», отходящий во Владивосток через несколько часов. Капитан Г. М. Гросберг с удовольствием согласился взять Владимира Клавдиевича на борт парохода. Прощаясь с дружным экипажем шхуны «Пенжина», Владимир Клавдиевич всех обнял, каждому сказал доброе слово. Опасность и долгое плавание всех превратили в одну семью.
В начале октября 1922 г. В. К. Арсеньев приехал во Владивосток. Много тогда было разговоров обо всех приключениях, которые выпали на его долю. Недавние переживания скоро поблекли на фоне октябрьских событий — уходили остатки Белой гвардии. Все встречи со знакомыми во Владивостоке начинались с вопроса: «Остаетесь или уезжаете?» Арсеньевы остались. Правда, Маргарита Николаевна уговаривала мужа все бросить и уехать за границу. Он было подал просьбу своему управляющему о выдаче заграничного паспорта, но затем отказался от этой затеи. Как можно перечеркнуть прошлую жизнь!?
Многие из друзей В. К. Арсеньева в тот трагический для всех месяц покинули Россию. Больше он никого из них не увидит. Тоска, а может быть предчувствие скорой гибели не уходила из его сердца в те дни. Правильный ли он сделал выбор — он не мог сказать с уверенностью.
НА КОМАНДОРЫ
26 января 1923 года начальник Дальневосточного управления рыболовства и охоты, рыбной и пушной промышленности (Дальрыбохота) Т.М.Борисов подписал приказ: «Возлагается по отделению морских звериных промыслов и охоты заведование островами и морскими звериными промыслами Дальнего Востока на старшего инспектора рыболовства В. К. Арсеньева…» 9 февраля того же года Владимира Клавдиевича назначили заведующим подотделом охраны и надзора отдела рыболовства этого управления. Чуть позже он совершил очередную поездку на Камчатку.
11 июля 1923 г. «Томск» снялся на Командорские острова. Весь переход прошел при ненастной погоде: преследовал холодный туман, пронизывающий до костей, спасение от которого можно было найти только в каюте.
На следующий день пароход пришел на Командоры, где побывал у островов Беринга и Медного и в бухте Преображенской. Как только 15 июля «Томск» бросил якорь в бухте и началась суета по разгрузке парохода, В. К. Арсеньев с первым же катером съехал на берег. Ему хотелось посетить могилу своего друга А.И.Черского, который скончался здесь и с которым путешественника связывала многолетняя дружба.
Вечером 18 июля 1923 г., когда уже стало смеркаться, пароход «Томск» развел пары и снялся с якоря, взяв курс на Петропавловск-Камчатский. Весь переход он шел малым ходом, подавая туманные гудки. Только 21 июля пароход зашел в Авачу. В Петропавловске-Камчатском капитан К. А. Дублицкий рассчитывал простоять двое суток, но отход откладывался со дня на день в течение трех недель. Ждали хода красной рыбы на западном побережье Камчатки, чтобы загрузиться ею в Большерецке и затем уже сняться на Владивосток.
Арсеньев воспользовался продолжительной стоянкой для своих целей. 29 июля они вместе с Новограбленовым провели небольшие археологические раскопки на северо — западном берегу Култучного озера. Новограбленов уговорил друга и совершить увлекательное путешествие в кратер Авачинской сопки. Вести туристов в кратер вулкана вызвался П. Т. Новограбленов, который уже дважды поднимался на Авачу. Он же снабдил всех необходимым снаряжением. 4 августа на трех вьючных лошадях путешественники отправились к подножью величественной горы. Когда начало смеркаться, на границе ольхового сланника, рядом с Сухой речкой, все встали на бивак, расстелив палатку. Едва рассвело, путешественники начали восхождение на вулкан. На полпути капитан не выдержал и решил вернуться. Сплоховал и опытный путешественник Арсеньев: он по пути съел пригоршню фирнового снега и совсем ослаб. Всем пришлось сделать вынужденный бивак и напиться чаю. Туристам понадобилось пять часов, чтобы подняться на знаменитый вулкан. Шли медленно, стараясь не отрываться далеко друг от друга. Однажды кто-то значительно опередил своих товарищей и чуть было не навлек на них беду: из- под его ног вырвался крупный камень и покатился вниз. К счастью, он обо что-то ударился впереди путников и, наподобие пушечного ядра, с шумом пронесся над их головами.
Путешественники пробыли в кратере Авачинского вулкана один час 40 минут: нужно было спешить в обратный путь — погода совсем испортилась. Это восхождение очень понравилось Владимиру Клавдиевичу, и он, не дожидаясь возвращения домой, прямо на пароходе набросал целый рассказ «Восхождение на Авачинский вулкан».
1 сентября 1923 года В.К.Арсеньев на пароходе «Томск» вернулся во Владивосток. Он опубликовал несколько статей об этом путешествии и задумал написать книгу о Камчатке. Но другие дела и заботы заслонили возникшие было планы.
В ОБЩЕСТВЕ ИЗУЧЕНИЯ АМУРСКОГО КРАЯ
После Октябрьского переворота перед многими организациями встал вопрос, как выжить при Советах. С такой проблемой столкнулись и члены Общества изучения Амурского края. Этой старейшей научной организации Дальнего Востока не так-то просто оказалось даже зарегистрироваться в советских органах, так как требовалось подчиненность какой-нибудь крупной российской организации. Наиболее подходящей было Русское географическое общество, естественно, уже без императорской символики.
Арсеньев написал об этом академику Ю.М.Шокальскому, президенту уже бывшего Имераторского Русского географического общества, и вскоре получил ответ, датированный 23 февраля 1923 г… «Главное — сохранились и не утеряли энергии и бодрости, значит вся суть на лицо, — писал Шокальский. — Мы тут тоже также себя держим. Общество цело и пока все как было, если не считать неотопленных помещений».
Владимир Клавдиевич продолжил работать в музее Общества изучения Амурского края, став заведующим этнографическим отделом музея. В конце января 1923 г. Арсеньев приступил к составлению краткого каталога по археологии и этнографии.
Особенно трудные времена настали для Общества весной 1923 г., когда все его члены разделились на истинных друзей и врагов.
«…Принимая во внимание, что только тесное сотрудничество Общества с университетом в научно-исследовательской работе может дать в ближайшем будущем положительные результаты в ученой и практической деятельности обоих учреждений, я предлагаю Обществу изучения Амурского края присоединиться к Дальневосточному университету в качестве состоящего при нем Научного Общества с сохранением его прежнего названия. Условия соединения Общества с Университетом и их будущей совместной деятельности имеют быть выработаны Обществом и Правлением университета в порядке взаимного соглашения. Подлинное подписал ректор Университета профессор В.Огородников.»
С этого письма, посланного 3 мая 1923 г. профессором В.И.Огородниковым, тогда ректором ГДУ, в Общество изучения Амурского края, все и началось. На следующий день состоялось общее собрание ОИАК, на котором было рассмотрено письмо ректора. Вначале никто не заподозрил в предложении профессора каких-либо тайных намерений и далеко идущих планов. Напротив, многие усмотрели в нем искреннее желание руководителя крупнейшего на Дальнем Востоке учебного заведения помочь Обществу расширить научную деятельность после вынужденного застоя в сложное для Приморья время гражданской войны и интервенции.
Собрание постановило: «Общество изучения Амурского края, сохраняя свою автономность и оставаясь филиальным отделением Русского Географического общества в Петрограде, присоединяется к Дальневосточному университету».
Владимир Иванович Огородников был талантливым исследователем. Но, как иногда бывает с учеными, высокий чин вскружил ему голову, и Огородникову захотелось еще большей власти и почета. Присоединение Общества к университету, на его взгляд, давало ему и то, и другое. Теперь профессор Огородников получил возможность при каждом удобном случае говорить, что при университете имеется научное общество с музеем.
Но дальше — больше. В конце года состоялось еще одно собрание, на котором Огородников предложил немного-немало, как изменить устав Общества, взяв за основу Положение об ученых обществах, состоящих при университетах, другими словами, полностью подчинить себе ОИАК. На этот раз собрание членов Общества было бурным. Некоторым не понравилось статья 17 Устава, в которой говорилось: «Избрание председателя, его заместителя и членов правления Общества подлежит утверждению Правлением университета». Ветеранов же Общества особенно возмутила статья 24: «Все имущество, принадлежащее закрытому Обществу, поступает в распоряжение Государственного ДВ университета». Они как никто другой знали, как непросто было ОИАК создать, а позднее сберечь свое богатство. Мнения разделились, и Распорядительный комитет предложил создать комиссию по выработке устава. Уязвимым местом было то, что из Петрограда не был получен Устав Русского географического общества. В ожидании его Общество тянуло время и не спешило соглашаться с мнением Огородникова, а тот торопился, пытаясь ускорить принятие Устава, удобного ему. В январе и феврале он забросал Соловьева письмами: «… если в недельный срок со дня получения Вами настоящего отношения Распорядительный комитет не решит упомянутого вопроса, Унивеситет сделает для себя соотвествующие выводы, о чем и поставит в известность советскую общественность Владивостока». Уже тогда существовал прием «поставить в известность советскую общественность», с помощью которого создавалось необходимое для власти общественное мнение! Этим-то Огородников и выдал себя. После его писем, написанных порой в оскорбительном тоне, мало у кого из членов Общества еще остались сомнения в истинной цели предложения ректора ГДУ.
10 февраля 1924 г. на своем заседании Распорядительный комитет ОИАК постановил, что предложения профессора Огородникова принято быть не может. Все заседания Распорядительного комитета проходили при непосредственном и активном участии В. К. Арсеньева. Именно он вел и подписывал все протоколы заседаний и был одним из тех, кто с самого начала был против предложения Огородникова.
Но ректор ГДУ решил добиться своего не мытьем, так катаньем. 17 февраля 1924 г. на Чрезвычайном общем собрании ОИАК он бросил Обществу упрек в длительной бездеятельности. «В течение нескольких лет Общество не работает — говорил он. — Музей закрыт, поступления в него прекратились. Давно уже нет экспедиций, научная работа как таковая не ведется».
«Упрек в бездеятельности Общества не справедлив, — возразил Арсеньев. — Невозможно требовать научной работы и экспедиций в атмосфере гражданской войны и смены правительств, из которых некоторые захватывали само помещение музея и занимали его два с половиной года. Задачи Комитета, естественно, ограничивались заботами о сохранении музея, библиотеки и имущества от расхищения».
В.К.Арсеньев
В.К.Арсеньев «Дерсу Узала»
В.К.Арсеньев «Дерсу Узала»
Красное здание слева — Приморский государственный музей им. В.К.Арсеньева в г. Владивостоке
Поняв, что прямым нажимом он ничего не добьется, Огородников решил использовать обходной маневр. Заручившись поддержкой сторонников, он организовал письменное заявление десяти членов ОИАК о переизбрании состава Комитета и ревизионной комиссии Общества, а на общем собрании 23 марта 1924 г. сделал краткий доклад «Об оживлении научной деятельности Общества», связав ее со своей собственной деятельностью. Особо он отметил, что «каждый член должен своей деятельностью способствовать разработке какого-либо научного вопроса и обязательно ежегодно представлять какой-либо научный доклад».
В.К.Арсеньев категорически возражал против этого требования. «Не все в одинаковой мере способны к исследованиям, — говорил он на собрании. — Одни только интересуются наукой, другие призваны ее двигать. Не следует ставить последним рогаток к входу в Общество». Поддержал Владимира Клавдиевича и известный геолог-ученый А.Н.Криштафович: «Общество не должно суживать рамки обязательностью докладов. В научных обществах нередки случаи, когда их члены не выступают с докладами. Нужна и другая деятельность — посещение заседаний, музея, библиотеки. Балласт сам отпадет».
Позднее геолог П. И. Полевой писал президенту Русского географического общества: «…Когда мелкие придирки во что бы то ни стало дискредитировать старый Президиум с почтенным Николаем Матвеевичем Соловьевым во главе не помогли, то прибегли к клевете. Не называя фамилии, но всякому было ясно, что речь шла об известном путешественнике по Уссурийскому краю Арсеньеве, его обвинили в том, что он в 1917 году отдал интервентам имущество Общества в виде ценных этнографических коллекций. Была поднята старая клевета Липского… Владимир Клавдиевич Арсеньев был в Москве, его сильно не хватало, так как он был душою группы старых членов. Он вел переговоры с Компартией и был обнадежен, что Общество не дадут поглотить Университету и что для этого в список вносятся три члена от партии…»
Ревизинная комиссия ОИАК, тщательно просмотрев все финансовые документы и потребовав объяснения от арендаторов, сняла все обвинения о злоупотреблениях с председателя Распорядительного комитета Соловьева. Арсеньеву же долго еще аукалась клевета, направленная против него в период борьбы Общества изучения Амурского края за самостоятельность.
Что же собой представляла эта клевета Липского, о которой написано в письме Полевого и которая принесла Арсеньеву немало боли в его последний, самый плодотворный период жизни? Современный читатель может подумать: что значит какой то никому неизвестный Липский рядом с такой значительной фигурой как Арсеньев? Но история немало знает примеров, когда именно мелкие людишки становились причиной больших бед для великих людей, вот и недоучившийся студент-этнограф Липский причинил столько неприятностей путешественнику, что о нем стоит рассказать подробнее.
КЛЕВЕТА
Григорий Дмитриевич Куренков — под таким именем значился А.Н.Липский в списках членов Олгон-Горинской экспедиции В.К.Арсеньева. В своем путевом дневнике В.К.Арсеньев не оставил никаких намеков на свои отношения с Липским-Куренковым. Дневниковые же записи «Куренкова» были более пространными и не оставляющими сомнений в том, что молодой человек относился к Арсеньеву, которого должен был считать своим учителем, явно недоброжелательно. Надо признать, А.Н.Липский был талантлив, фанатичен в работе, его наблюдения отличались скрупулезностью и точностью, но в его жизни отразились все тенденции недалекого прошлого нашей страны. К этому, конечно же, добавились и некоторые личностные черты характера.
Студент Куренков-Липский сумел войти в доверие к В.К.Арсеньеву (он всегда умел это делать, если хотел). Весной 1918 г., возвращаясь домой и проезжая через Хабаровск, «Куренков» зашел в музей и написал заявление о приеме в Приамурское Русское Географическое общество. «Рекомендую» — написал на заявлении Арсеньев, благодаря чему студент Г.Д.Куренков стал членом Географического общества.
Между тем Липскому не давало покоя соперничество с В.К.Арсеньевым. Альберт Николаевич завидовал славе путешественника, популярности его книг, авторитету его как исследователя Дальнего Востока, и он начал целую кампанию по моральному уничтожению противника. Вскоре после установления Советской власти сексот ГПУ публично обвинил Арсеньева в том, что тот в годы интервенции, будучи директором Хабаровского музея, продал за границу часть коллекций. Затем, стремясь окончательно его опорочить, Липский пишет большую клеветническую работу «Как не следует писать о туземцах», в которой не столько критикует научную деятельность путешественника, сколько сводит с ним счеты.
А.Н.Липский, умело подтасовывая факты, забивал первые гвозди в «здание», которое вскоре получит вывеску «В.К.Арсеньев как выразитель идеи великодержавного шовинизма.» Именно так будет озаглавлена статья Г.Ефимова, увидевшая свет после смерти путешественника. Пока же Альберт Николаевич так заканчивал свою рукопись: «Не вина, конечно, издательства этих сборников, что тот или иной автор окажется не на высоте предъявленных к нему требований. С этой стороны издательство можно еще оправдать. Но оправдание автора, выступающего более чем с легковесным материалом, едва ли возможно: мы вправе требовать и требуем внимательного отношения к сообщаемым фактам и серьезной проработки их.» Дальневосточный отдел Всесоюзной научной ассоциации востоковедов в Хабаровске переслал рукопись Липского Арсеньеву с предложением ответить, рассчитывая опубликовать оба материала в порядке дисскусии. В.К.Арсеньев и Е.И.Титов подготовили ответную статью, которую они закончили так: «Покончив с разбором вопросов, поднятых критикой Липского по предметам наших работ, мы ставим на суд читателей всю несостоятельность, выражаясь мягко, как самой сути этой критики, так в особенности приемов ее, не говоря уже о жалких потугах Липского перевести некоторые вопросы чисто научного характера на политику. Литературные выступления подобного рода ни в малой степени не способствуют обогащению наших знаний в области краевой этнографии, они только раздражают, сеют вражду и отнимают возможность спокойной творческой работы. Говорить о том, чего не знаешь, глупо, а выдавать заведомо ложные факты за правду — неблаговидно.»
Арсеньеву пришлось долго отмываться и после грязной сплетни о «продаже коллекций», которую припомнил ректор университета В.И.Огородников в своей борьбе против старых членов Общества изучения Амурского края, удаливший к тому времени В.К.Арсеньева из университета, где тот читал курс лекций. Владимир Клавдиевич, действительно, отправил в Венгрию коллекцию Балока Баратози, а в США — багаж С. Понятовского, и даже получил расписку американского консула. В благодарность американцы избрали В.К.Арсеньева членом Вашингтонского национального географического общества, чем путешественник очень гордился.
Окончательно сняла обвинение с В.К.Арсеньева газета «Красное знамя» 10 октября 1924 г., поместив по этому поводу небольшую заметку. Так были отведены от Арсеньева не только клевета А.Н.Липского, имевшая целью сведение личных счетов, но и более поздный выпад В.И.Огородникова, который, поливая грязью Арсеньева, хотел тем самым дискредитировать все Общество изучения Амурского края.
НА ПРИЕМЕ У ЧЕКИСТОВ
Как бывший царский офицер В.К.Арсеньев состоял на специальном учете в Госполитуправлении и был обязан раз в месяц являться вкомендатуру ОГПУ во Владивостоке, где в его книжке делали соответствующую отметку. Эта регистрация была необходима для контроля за передвижением бывших царских офицеров. Позже эта система помогла их физическому уничтожению. При каждом отъезде из города Владимир Клавдиевич получал специальное разрешение чекистов. В случае, если отметки о разрешении выезда за пределы города не было, то даже небольшая научная поездка считалась побегом. К сожалению, эта книжка-дневник посещений ОГПУ не сохранилась. Но осталось свидетельство, как бывший подполковник царской армии, прекрасно знающий край, помогал своим друзьям бежать из Красной России.
Одним из них был и тридцатипятилетний А.И.Митропольский (Несмелов). Бывший поручик, бежавший летом 1924 г. с друзьми в Харбин, оставил такое свидетельство о последней встрече с путешественником: «В канун явки в ГПУ я зашел во Владивостокский музей, — вспоминал поэт, — чтобы проститься с В.К.Арсеньевым, а кстати и порасспросить его о тех местах, по которым нам надлежало идти. Последнее мне было поручено моими друзьями. «Может быть, и карту у него достанешь, хоть какие-нибудь кроки», — говорил Саша Степанов, тоже хорошо знавший Арсеньева. Ибо все-таки к Антику (другой участник побега — прим. авт.) как нашему будущему проводнику, мы относились не особенно доверчиво. Человек, по глупости переломивший миноносец, мог и завести нас черт знает куда. Владивостокский музей, полный чучел, карт, каких-то географических макетов и Бог знает чего еще. Я нахожу Владимира Клавдиевича у огромного чучела великолепного уссурийского тигра и с места в карьер приступаю к изложению своего дела. — Я и несколько моих друзей, Владимир Клавдиевич, — говорю я, — решили бежать из Владивостока. Вы меня простите, что я вас посвящаю в это не совсем безопасное дело, но мы выбрали необычный путь, — через Амурский залив на юли-юли (китайская лодка — прим. А.Х.), а далее, до границы, на своих двоих.
— И по китайской границе до Санчагоу?
— Да.
— А почему не до Никольска сначала, а потом на Полтавку?
— Мы все на учете ГПУ, и дальше Угольной нам нет ходу. Если же поймают за Угольной, задержат, скажем, в вагоне, то все равно будут судить за побег.
— Да! — Владимир Клавдиевич берет меня за руку и подводит к большой, висящей на стене, карте Приморья. Масштаб карты велик, и вот передо мной — весь тот район, по которому нам предстоит следовать. Все дороги и даже тропы, и всего только две деревни на нашем пути, легко обходимые стороною.
— Чудесная для следования местность! — Тихо говорю я; в комнате мы одни.
— Не совсем! — и Арсеньев указывает мне на горный хребет, являющийся водоразделом для группы речек: одни с него текут в Китай, другие к нам в Россию.
— Вот это горное плато, видите? Я бывал там. Оно или заболочено или покрыто мелким кустарником, через который трудно продираться. Кроме того, там, по оврагам, в эту пору лежит снег. Трудное место!
— Ну, как-нибудь, Владимир Клавдиевич!
— Конечно! Что? Есть ли там тигры? Нет, в этих местах я их не замечал, вот разве пониже, вот тут, ближе к Занадворовке. Но барс, пятнистая пантера тут встретиться может. И, знаете, — взгляд мне в глаза, — она чаще нападает на человека, чем тигр. Вас много ли идет?
— Пять человек.
Н.Арсеньева и В.К.Арсеньев. Одна из последних прижизненных фотографий В.К.Арсеньева
— Ну, это лучше. Вы вот что… вы всмотритесь в эту карту, а я вам сейчас принесу соответствующий кусок двадцатипятиверстки. Видите, перед Занадворовкой этот вот ручей. Достигнув ручья, вы лучше всего следуйте по нему, к его истокам, Д этот путь как раз приведет вас к перевалу через хребет. На обрывке карты, которую я вам дам, ручей обозначен. Если вы воспользуетесь моим советом, вы не собьетесь с дороги, что иначе очень легко. Компас-то у вас есть?
— А ведь верно, нет у нас компаса! — ахнул я.
Поделиться книгой: