Право учить. Повторение пройденного

Шадд’а-раф недоумённо щурится, словно спрашивая: «Чем Вы недовольны, dan-nah? Я действую в строгом соответствии с правилами». Фрэлл! Я знаю это, старик. Знаю! Но ты забываешь, что установил правила, не спросив моего на то согласия либо одобрения, и тем самым насильно загнал меня в совершенно неприемлемые и болезненные рамки.

Он молчит, ожидая изложения причины, по которой я прошу его отступить от этикета. Причина... А есть ли она? И с языка срывается наивное:

— Я не люблю смотреть сверху вниз.

Проходит вдох, в течение которого старый кот разглядывает что-то во мне и внутри самого себя. Потом улыбка трогает узкие губы, и повеление выполняется: шадд’а-раф встаёт.

— Поступок моего сына не заслуживает прощения, но я всё же смею просить: не изливайте свой гнев на него.

— Гнев? А из-за чего гневаться? Мне, можно сказать, отдали прямо в руки заманчивую возможность частично справиться с одиночеством, так что я должен быть благодарен мальчику!

Янтарный взгляд исполнен сочувствия, и это труднее выносить, чем осуждение.

— Хорошо, я пошутил... В чём, собственно, дело? Не буду сердиться, обещаю!

— Мой сын до сих пор находится под впечатлением своего Второго Обращения[10], dan-nah. Лёгкость и мастерство, с которыми вы помогли ему...

Срываюсь на крик:

— Лёгкость?! Да кто сказал, что было ЛЕГКО?

Сердце сдавило. Уже не болью, а всего лишь воспоминанием, но старый рубец снова засочился кровью. Легко... Смотреть в глаза ребёнку, который только что пережил смерть своей Направляющей и слышать обиженное: «Зачем ты убил ЕЁ?» Никому не пожелаю испытать такую лёгкость!

Шадд’а-раф молчит, великодушно позволяя мне выровнять дыхание и справиться с дрожью, но как только решает, что прошло достаточно времени, пытка продолжается:

— Никто не в силах оценить ваши усилия, вы правы... Ещё раз прошу простить: теперь уже мою самонадеянность.

Новое колыхание седой гривы, изображающее поклон, злит меня ещё больше:

— Хватит церемоний! Зачем он притащил сюда эту несчастную девочку?

— Она не может обернуться, — терпеливо повторил старик.

— Это я вижу и без пояснений! А то, что моё вмешательство оставило неизгладимый след в сознании юнца, ты только что объяснил. Но как две эти вещи связаны друг с другом?

Видимо, ожидалось, что я проникну в суть происходящего без посторонней помощи, потому что кот слегка растерялся и потратил целых три вдоха на то, чтобы подобрать слова для ответа:

— Если вам удалось перевести моего сына через Черту, то, возможно...

— Ты хочешь заставить меня направлять Обращение?!

Всё, силы закончились. Даже злиться не могу:

— Самое нелепое, что только можно вообразить, это моё участие в том, о чём я не имею ни малейшего представления!

На язык просятся и более грубые выражения, но удаётся сдержаться. Как я могу быть Направляющим, если сам не способен оборачиваться? Всё равно, что просить слепого рассмотреть птицу, летящую в небе, а немого — спеть песню. В тот раз я действовал наобум, всего лишь помогая вспомнить, не задумываясь о последствиях и цене, которую заплачу. Стыдно признаться, но мной руководила страсть прикоснуться к чему-то новому и доселе неизведанному, попробовать свои силы в магических сферах. Если ко всему перечисленному примешивалось желание выполнить данное старому другу обещание, то оно составляло отнюдь не существенную часть странной смеси чувств и мыслей, заставившей забыть о риске.

Шадд’а-раф не пытается прекословить, просто смотрит на меня, каждой чёрточкой лица показывая, как относится к истерике, удостоившей его скромную надежду. Могу дословно угадать фразы, оставшиеся за запертыми губами: «Он всегда так поступает: сначала отказывается, а потом всё же делает... Я знаю: он сможет... Если не он, то никто...»

И в череду размышлений вклинивается: а почему он так хочет вовлечь меня в свои семейные проблемы? Здесь что-то кроется. Нелицеприятное. Возможно, не подлежащее огласке. Надо выяснять.

Отбрасываю в сторону обиду:

— Почему она не может обернуться?

— Ирм — полукровка, — коротко отвечает старик.

Ирм? Так её зовут. Что ж, красивое имя. Подходящее для рыжей малышки.

— Это не причина. Точнее, причина, но не основная. Я слушаю дальше!

— Её мать — линна.

— Что?!

Хлопаю ресницами. Линны — лесные кошки Северного Шема, но дело не только и не столько в этом, сколько...

— Что заставило тебя пойти на преступление?

Янтарные глаза даже не вздрогнули.

— То, что заставляет всех нарушать правила. Страсть.

Наверное, никогда не пойму это утверждение до конца. До самой последней крошечки смысла. Потому, что не могу позволить страстям одержать верх над разумом. Теперь не могу.

Как всё было просто и легко ещё год назад! Не нужно было взвешивать причины и следствия, не нужно было всё время помнить о Пустоте и о разрушениях, которые начнутся, если она вырвется на свободу. Сейчас впору пожалеть о беспечно и бессмысленно прожитых днях. Днях, которые можно было потратить на получение знаний, а не на напрасные поиски того, что всё равно пришлось выбросить.

Страсть, говоришь? Она не может служить оправданием.

— Ты думал о том, что получится в результате?

— Нет, dan-nah. В такие моменты... не думают, а действуют.

Досадливо морщусь.

— Неужели? И даже на грани сознания не возникает мысль остановиться и взвесить все «за» и «против»?

Лёгкое движение плечами, похожее на признание совершенной ошибки.

— Вот уж, действительно, самонадеянность... Хорошо, оставим в покое прошлое. А что делать с настоящим?

— Мне не известно решение, dan-nah. Поэтому я пришёл к вам.

— И чем я могу помочь?

— Я верю, что вы найдёте путь там, где все остальные оказались бессильны. Потому что не любите смотреть сверху вниз.

* * *

Я проснулся оттого, что кто-то мягкий и тёплый привалился к моему боку. Проснулся, открыл глаза и долгое время смотрел в темноту, пытаясь вспомнить, где нахожусь. Получилось, но с заметным трудом. Это мой Дом. Моя комната. Моя кровать. Но почему в ней кроме меня есть ещё кто-то?

Рассеянный свет луны молочным сиянием окутывал сладко сопящую рядом фигуру, от которой явственно пахло корицей и яблоками. Ах да, это Ирм, за ужином злоупотребившая пирогом. Наверное, ей стало одиноко одной, и девушка отправилась искать знакомое лицо.

Волосы кажутся серебряными, а не золотыми. С прядями чернёного серебра. Длинные ресницы подрагивают в такт дыханию, а губы словно шепчут что-то. Левая рука лежит на моей груди, безвольная и податливая. Сжатая в трогательный кулачок. Беззащитная...

И почему я отказался от той, самой первой мысли? Кто мне мешает прямо сейчас, здесь, не тратя время зря, взять то, что само идёт в руки? Её плоть свежа и упруга, аромат кожи нежен и притягателен, а душа так невинна... Отказа не будет: она просто не поймёт, что происходит. А когда испугается, будет уже поздно сопротивляться. Да и как она сможет противиться? Достаточно сжать пальцы посильнее на гладком горле, поблизости от ключевых Узлов Кружева, и девушка станет достаточно покорной, чтобы доставить мне...

Это мои мысли?

Мои?

Эй, подружка, скажи: я, и в самом деле, ОБ ЭТОМ думаю?

Жду ответа, но внутри и снаружи меня тишина остаётся нетронутой.

Куда делась Мантия? Она никогда не спит и никуда не уходит. Почему же я не слышу её голоса? Что случилось? Может, мне снится кошмар?

Сжимаю кулак так плотно, что ногти вонзаются в ладонь. Нет, не сплю. Но и проснувшимся себя не чувствую. Словно лёгкая, но мутная кисея опутала мысли и ощущения: вроде и вижу мир вокруг, но не нахожу в его облике привычных очертаний. И девица рядом...

Пухлые губы приоткрылись: Ирм облизнулась во сне. А мне вдруг захотелось впиться в эти бледные лепестки. Зубами. Так захотелось, что правая рука потянулась и...

Я остановился в самое последнее мгновение и то, только потому, что увидел, как под кожей на тыльной стороне ладони взбухают чёрные прожилки, а тело вдруг охватила дрожь, словно кровь начала двигаться прыжками.

Не думая уже о покое или беспокойстве спящего ребёнка, я судорожно покинул постель и выскочил в коридор, даже не накинув на плечи куртку. Пусть бегать по Дому в одной рубашке и штанах прохладно, но ни за какие блага не вернусь туда, где в ворохе покрывал нежится невинное дитя. Ни за что! Потому что, если вернусь, о невинности Ирм можно будет забыть.

Что со мной? Да, девушка мила, но разве это повод подминать её под себя? Встречал я красавиц и соблазнительнее, и искуснее, что немаловажно. Взять хотя бы мою знакомую йисини... Но меня потянуло к несчастному ребёнку. Почему?

ПО-ЧЕ-МУ?

Рука кажется опущенной в жидкий огонь, и пламя распространяется по телу, а сознание словно превратилось в лёд, сверкающий бликами негодующего вопроса: зачем я остановился?

Действительно, зачем? Никто не смеет встать на моём пути. Из страха? Пусть. Умирать раньше срока — мало кем призываемая участь. Я могу позволить себе абсолютно всё: сломать, разбить, уничтожить. Неважно, мёртвый предмет или чужую жизнь: для меня не существует запретов. В моих руках умильно урчат и вседозволенность, и безнаказанность. Многие ошибочно полагают эти понятия равнозначными, но я знаю: дела обстоят несколько иначе.

Вседозволенность — возможность поступать без оглядки на мнение других. Отсутствие ограничений в чём бы то ни было. Как раз мой случай, потому что разрушению невозможно установить границы. Единственный путь борьбы с ним — создавать новое быстрее, чем исчезает старое. Правда, возникает другая трудность: процесс творения, как правило, требует по сравнению с процессом уничтожения куда более существенных приложений и Силы, и прочих полезных вещей. Он требует участия и разума, и сердца. А разрушать можно и с пустой головой, лишь бы в груди клокотала ненависть! Вот, как сейчас... Зачем я их послушался? Зачем задействовал свою волю в деле усмирения Пустоты? Трачу себя на сущую ерунду, когда все остальные наслаждаются незаслуженным покоем! И это притом, что никто и ничто не способно меня наказать...

Так не должно быть! Хватит платить по чужим счетам! Я могу делать всё, что мне угодно? Да! Так что мешает пойти в комнату и получить достойную плату за свои труды? Шадд’а-раф задолжал мне, его сын — тоже. Пожалуй, одной Ирм будет маловато: надо потребовать ещё пару-тройку девиц. И никто не посмеет меня упрекнуть! Никто не сумеет наказать! Потому что в полной мере я наделён и безнаказанностью — даром, позволяющим не платить за проступки. Я не стою НАД миром, как мои родичи: я могу сжать его в кулаке и...

Вдох замер, останавливая глоток воздуха в клетке груди.

Сжать. Пальцами, которые не всегда меня слушаются, но в этот раз не смогут прекословить своему господину. Стиснуть. Сдавить.

И что дальше? Остаться на пепелище? Одному? Теперь уже точно — одному? Это ощущение будет не новым и не пугающим, но... Сейчас я могу хотя бы подглядывать, в узенькую замочную скважину, как и чем живёт мир. А если дам себе волю, даже подглядеть будет не за кем. Очень долгое время. Целую вечность. Я проживу столько? Даже если проживу, сойду с ума от скуки.

Чёрная сеть прожилок на руке бледнеет, словно втягиваясь вглубь.

Я обладаю могуществом, это верно. Но любая власть хороша только в том случае, если есть, над кем властвовать. А после демонстрации моей «силы» свидетелей и покорившихся не остаётся. И никто не будет, корчась от страха, петь мне хвалу. Никто не признает моё величие. Так есть ли смысл разбрасываться могуществом по пустякам? Даже таким приятным, как соблазнительная девица в постели? Уж это дитя, совершенно точно, ничего не поймёт...

Обхватываю плечи руками. Надо же, совсем замёрз. Сколько вот так сижу на нижней ступеньки лестницы, спускающейся в холл со второго этажа? Час? Два? Огромный витраж окна пропускает через себя лунный свет, но самой Ка-Йи не видно, и установить точное время не представляется возможным. Бр-р-р-р-р! Надо было хоть плащ захватить.

— Не спится?

Знакомый голос. Но что здесь делает...

Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с кузеном.

Облик не искусанного житейскими соблазнами юноши, медовый водопад волос и ярко-зелёные глаза — это Ксаррон, собственной персоной. Отпрыск Тилирит, такой же надоедливый, бесцеремонный и мудрый, как моя тётушка. Такой же необходимый. Иногда.

— Какими судьбами?

— Да так, шёл мимо и решил заглянуть, посмотреть на родственника, — беспечно улыбается Ксо.

— Врёшь.

— Вру.

Он соглашается с лёгкостью, заставляющей насторожиться.

— Что-то случилось?

— Тебе виднее.

На мои плечи опускается меховая накидка... нет, целая шкура!

— Так лучше?

— Да. Спасибо.

— Спасибо тебе, — Ксаррон садится рядом.

— За что?

— За то, что остался.

— Остался? — Не совсем понимаю, о чём идёт речь. — Магрит просила меня побыть в Доме до весны. Ты про это?

Получаю щелчок по носу и нелестное определение:

— Маленький глупец с большими возможностями.

— Ксо, мне сейчас не до твоих загадок. Выражай мысли проще, хорошо?

Кузен усмехнулся и извлёк из складок одежды фляжку.

— Глотни, а то дрожишь, как лист на ветру.

Предложенная к употреблению жидкость что-то мне напомнила. Но когда я собрался задать наводящий вопрос, Ксаррон кивнул:

— Да, у лекаря твоего знакомого взял. На новом урожае настояно. Нравится?