Право учить. Повторение пройденного

— В каком это смысле?

Слова тётушки заставляют задумываться. И мне это не нравится.

— Ей бы следовало брать пример с того эльфа, что учил тебя обращению с оружием: вот кто — настоящий учитель! Помнишь его уроки? Чему он уделял большее внимание? Ну-ка, назови основные принципы!

— Определить цель, оценить имеющиеся возможности и найти способ достижения.

— И какой именно способ?

— Свой. Только свой.

Бледная ладонь азартно хлопает по столу.

— Точно! А в твоём случае это вернее верного. Просто потому, что ты смотришь на мир иначе, чем любой из чародеев.

— И как же именно я смотрю на мир?

— С восхищением. А маг, даже неосознанно, ищет возможность подчинить мир своим желаниям. И за это, как правило, жестоко расплачивается.

Тётушка умолкает, чтобы отправить в рот кусочек воздушного теста.

Фыркаю:

— Расплачивается? Вот уж нет! Напротив, живёт припеваючи, обирая Источники. А мир это терпит.

Кончик бледно-розового языка слизывает с пальцев крошки.

— Терпит ли? Мне так не кажется. Запомни... Нет, затверди наизусть: мир беспощаден. Каждая рана, нанесённая ему, пройдёт насквозь через душу и плоть обидчика. И скорее рано, нежели поздно, потому что сейчас у мира есть заступник. Который, правда, пока не знает, с какой стороны и к чему подходить.

Заступник... Да уж.

— Это обвинение?

— Это текущее положение дел. Но поскольку дела хоть медленно, но всё же текут, есть шанс достичь желаемого результата.

— Желаемого для кого?

— Для всех, полагаю.

Тётушка с сожалением обозрела опустевшее блюдо и продолжила чтение лекции:

— Пожалуй, пора познакомить тебя с основным законом магии. Хотя, ты, наверное, и так его знаешь.

— Какой принцип? Из ничего может получиться только ничто?

— Верно. Но не смей слепо примерять его на себя! — Тилирит поспешила пресечь мои поползновения к нытью прямо на корню. — Сейчас мы рассматриваем другую сторону Зеркала, а именно: магия — насильственное изменение окружающего мира, но изменить можно лишь то, что подвластно изменению. Например, условно-свободное Пространство.

— А Время?

Небрежный взмах рукой:

— О, со Временем всё гораздо сложнее и проще одновременно: оно всегда занято и не склонно к пустым развлечениям... Так вот, само по себе Пространство не может исчезнуть и появиться там, где его не было, зато способно изменить свои свойства, и в сей замечательной способности таятся величайшее могущество и величайшая опасность. Почему маги вынуждены черпать из Источников?

— Честно говоря, никогда не задумывался.

— И зря. Впрочем, для тебя тема Силы не столь важна. Вспомни свои шалости на Изнанке: как ты действовал?

— Просто взял несколько Прядей и сплёл из них... что получилось.

Испытующий взгляд:

— А почему ты смог их взять?

— Потому что... Они свободно там болтались.

— Вот! Свобода сторон — первое условие взаимовыгодного сотрудничества. Есть Пряди связанные, а есть Пряди свободные, готовые принять тот или иной облик. Мы можем их чувствовать, другие расы не могут.

Беспечно пожимаю плечами.

— Ну и что? Магия доступна всем.

— Доступность не исключает платы за пользование, Джерон. Свободные Пряди Пространства можно сплести без особых затрат, и даже высвободить при этом немножечко Силы. Но для того, чтобы создать нечто новое из Прядей уже некогда связанных, Силу нужно тратить, и в очень существенном количестве.

— Значит, действия любого мага — удар по равновесию мира?

— Не просто удар. Весьма болезненный удар.

— Но почему работать со свободными Прядями дозволено не всем?

— Потому что слишком велик соблазн перекроить мир по первому же капризу.

— Но ведь вы не спешите так поступать.

— Конечно, не спешим, — соглашается Тилирит. — Потому что не хотим, чтобы концы порванных Прядей ударили по нам. Не слишком приятные ощущения, знаешь ли.

— Это происходит, потому что вы...

— Мы стоим НАД Гобеленом. А ты можешь входить и выходить из него без ущерба для кого-либо, кроме себя самого. И за это, мой мальчик, тебя всегда будут ненавидеть...

Да, именно за это. За способность пропускать Нити Гобелена через себя и менять их направление, натяжение и окраску, не прибегая ни к магии, ни к пустой трате Силы. После того разговора я долго не мог отдышаться: сидел, судорожно глотая воздух и отчаянно вцепившись пальцами в край стола. Сидел до момента, пока потрясение не обернулось слезами понимания. Не думал, что когда-нибудь смогу заплакать, но снова ошибся. И был рад этой ошибке, потому что лучшего способа успокоиться нет: когда наплачешься вдоволь, ещё долгое время просто не будет хватать сил на страдания. Боль никуда не уйдёт, беды не станут меньше и незаметнее, но обессиленность поможет взглянуть на ситуацию с новой точки зрения. Раз уж всё равно сделать ничего путного нельзя, есть шанс бесстрастно оценить самого себя и глубину той ямы, в которую свалился.

Получить в своё полное распоряжение безграничное могущество и быть при этом самым беспомощным существом на свете — какая ирония! Насмешка. Издевательство.

Воскрешая в памяти обрывки фраз и вспышки взглядов, я подолгу размышлял над тем, кем являюсь и кем должен бы являться. Размышлял, но не находил верного решения главной проблемы: как жить. Наверное, подобным вопросом хоть раз в жизни задаётся каждый, пришедший в этот мир. Может быть, в поисках ответа на него и состоит смысл рождения и смерти. Может быть. Мне бы ещё научиться летать...

Не для забавы или самоутверждения. Я хочу всего лишь взлететь над собой. Посмотреть на себя со стороны и, желательно, увидеть не просто одинокую точку на Гобелене Мироздания, а понять, какому узору она принадлежит. Хотя... Если принять на веру слова Тилирит, я могу ворваться в любой узор. И не просто ворваться, а изменить его. Полностью или частично. И самое замечательное, что при этом я сам буду определять цену каждой нити утка!

Казалось бы, какая ерунда? О, нет, бесценный дар: иметь возможность заранее знать, сколько заплатишь. Могу представить, сколько злобы вызывает у драконов моё существование, ведь одной мысли мне довольно, чтобы обрушить мир в пропасть, и остаться, что называется, «при своих». А называть родственников глупыми язык не поворачивается, потому что они достаточно сообразительны, чтобы высчитать и вымерять пределы моего могущества, вот только... Почему у них не хватает сил прочувствовать мою боль? Или не достаёт желания? Да, второе вернее.

Войти в Гобелен, выйти, заглянуть на Изнанку или нырнуть глубже, туда, где даже Нити не существуют — и отдать за это всего лишь частичку сердца. Только своего сердца. Заманчиво. Соблазнительно. Притягательно. Я могу изменить мир, как пожелаю, и этого мне не смогут простить. Потому что мир не станет противиться моей воле. И никто не хочет на мгновение пустить в себя Истину: да, для меня нет непреодолимых стен, но я никогда не стану ломать каменную кладку, если есть хоть мимолётный шанс отыскать дверь. А такой шанс есть почти всегда, и вечный выбор способен свести с ума... Почему ЭТОГО никто не хочет понять?

Труднее всего было перестать искать в глазах смотрящих на меня тень необоримой зависти. Но я справился. После того, как встретил своего заклятого врага во взгляде Магрит, на миг забывая, как дышать. И вовсе не потому, что считаю сестру кем-то сродни божеству, хотя она вполне того заслуживает. Нет, я оцепенел, понимая: даже та, что всегда была выше борьбы за выгоды и блага, даже Хранительница Дома Дремлющих не может не завидовать. И кому? Своему ничтожному брату, который умеет изменять, но никогда не сможет измениться.

Самое болезненное ощущение — осознание ценности и красоты отрезанных путей. И с этим ничего не поделаешь: до самого Порога мне суждено сгорать от желания стать настоящим. Знать, что сие невозможно, мало: нужно ещё обрести смирение. А это так сложно, когда вокруг и около видишь чудеса, меняющие жизнь! Видишь, но даже не можешь к ним прикоснуться...

Тётушка так и не рассказала мне историю создания Мин. Ну и не надо: зная основы и представляя себе направление движения, я куда-нибудь и как-нибудь доплетусь. Да, мне придётся взглянуть на острокосую воительницу изнутри, и для этого переступить через себя, потому что если вам что-то нравится или восхищает, никогда не задумывайтесь, как оно родилось. Так же, как рождаемся мы: в поту и крови, а ни то, ни другое не украшают мечту. Хорошо, если не разбивают вдребезги.

Я смотрю на мир с восхищением? О нет, драгоценная, ты слегка ошиблась, выдала желаемое за действительное. Это не восхищение. Это смиренное признание собственной ничтожности перед чужим величием. Хотелось бы восхищаться искренне и чисто, но тень обиды никуда не исчезает. И если только злость на Судьбу помогает мне оставаться в живых: из чистого упрямства и вредности, не хочу, чтобы моя обида исчезла. Не допущу этого.

...Вот так, в беседах и обидах короталось время. Тётушка не позволяла мне расслабляться, подкидывая темы для размышлений и вовлекая в пространные споры, иногда очень даже горячие, с переходом на личности, с горящими взглядами и рукоприкладством, правда, лишь по отношению к мебели. Наверное, когда-нибудь, в тишине и покое, зимними вечерами у камина я напишу, о чём мы беседовали. Подробнейшим образом. С комментариями с обеих сторон. И назову эти записки... А как бы мне их назвать? «На кухне с моей тётушкой»? Нет, лучше так: «Рецепты моей тётушки». Могу утверждать уже сейчас: книга будет пользоваться успехом. По крайней мере, мои мнения по некоторым вопросам выдержали суровые испытания и претерпели изменения. Например, я чётко установил, что варенье из малины — совершенно чудная вещь на вкус и цвет, но выковыривать её мелкие косточки из зубов — то ещё развлечение!

* * *

М-да, уверения Магрит в том, что «уже не так холодно, как кажется», не имели под собой основания. Холодно, и ещё как. А может, меня просто знобит, потому что вчера долго сидел у окна, напротив открытой двери, из которой тянуло сквозняком. Пытаться отрезать себя от сырого дыхания коридора было бессмысленно: когда мимо носятся два зверя, ухитряющихся менять свой внешний облик почти на каждом прыжке, лучше, если перед ними не оказывается препятствий.

Я натянул край колючего шарфа на нос и хмуро проводил взглядом клок снега, упавший с ветки ближайшего ко мне дерева. Нет, в аллею не пойду. Вытряхивать замёрзшую воду из-за шиворота? Предпочитаю другие забавы. Значит, надо найти местечко, в котором буду избавлен от опасности погребения в сугробе. Хм-м-м-м... Есть такое на примете? Пожалуй, да: ожерелье прудов в Верхнем Саду. Вот туда и направлю свои стопы. Знать бы ещё, как долго нужно шататься в ожидании, пока мьюры закончат домашнюю уборку.

Зимой всё выглядит одинаково: и дорожки, и лужайки, и водные глади, потому что зимой правит бал один-единственный цвет. Абсолютная и величественная белизна, которая не может добраться, разве что, только до неба, хотя прикладывает к этому все мыслимые усилия.

Опираюсь на перила мостика, висящего над закованным в лёд водоёмом.

Хорошо, что день выдался не солнечным, иначе белые искры слепили бы глаза, а так мир кажется уснувшим, и столь глубоко, что кто-то поспешил укутать его в снежный саван.

Саван... Для кого-то это слово означает завершение пути, а для меня — передышку в безопасном месте. Именно погружаясь в Саван, я становлюсь почти таким, как мог бы быть, но... Совершенно ничего не чувствую и не осознаю. Нагромождение Щитов, отделяющих мою Сущность от материального тела — надёжных, уютных и беспрекословно подчиняющихся командам Мантии, призванное оберегать, становится тюрьмой, из которой нет иного выхода, чем... в другую тюрьму. Смешно, если вдуматься. И вообще, мне есть, над чем посмеяться. Совершенно неисчерпаемая тема для насмешек — я сам. Вот, например...

— Доброго дня!

Это ещё что такое?

Поворачиваю голову и с недоумением смотрю на фигуру у края пруда.

Неуклюжесть зимнего наряда скрадывает пропорции, но всё равно можно сказать: незнакомая мне персона высока и довольно стройна. Толстая вязаная фуфайка с роскошными полосами «снежинок» — так любят одеваться в Северном Шеме, на побережье незамерзающего моря. Сапожки из валяной шерсти, стёганые штаны, подбитая мехом безрукавка, а ни варежек, ни шарфа, ни даже шапки нет. Точно, из северных краёв пришелец: тамошние жители рождаются и умирают в холоде, а потому привычны к любым капризам природы. Пришлец... Или — пришелица? Внимательнее всматриваюсь в круглое скуластое личико, разрумяненное морозом.

Черты мелкие и очень мягкие, как у статуи, которую ваятель по каким-то причинам решил оставить недошлифованной. Россыпь веснушек на коротком прямом носу. Глаза настолько прозрачные, что и цвет не разобрать: то ли серый, то ли жёлтый, то ли ещё какой. Светлые, чуть рыжеватые пряди густых волос недостаточно длинны для девицы, но и не чрезмерно коротки. Неправильная длина, совершенно неправильная...

Почему я так подумал? Кто из известных мне племён носит преимущественно длинные волосы? Людей в качестве ориентира брать бессмысленно: у них мода на определённый внешний вид меняется едва ли не чаще, чем три раза в поколение. Мои родичи вообще не придают значения таким мелочам. Тогда... Оборотень? Скорее всего: кто ещё может свободно гулять в нашем Саду? Но откуда взялось ощущение неправильности?

— Доброго... дня?

В повторенной фразе явственно чувствовался вопрос, и очень тревожный: словно от приятия или неприятия мной прозвучавшего приветствия зависит не много и не мало, а целая жизнь. Голос звонкий, гласные — тягучие. Точно, с Севера. И, похоже... Девушка. Теперь совсем ничего не понимаю: по выражению лица ей лет четырнадцать, а если выпуклости под одеждой — не бред моего воображения, то телом незнакомка сойдёт за двадцатилетнюю. Но этот взгляд и растерянность припухших губ... Странно. Так мог бы вести себя ребёнок, но не половозрелая особь.

— Я говорю неправильно?

Ну вот, ещё чуть-чуть, и заплачет. А виноват будет грубый и нечуткий дядя Джерон, как обычно и случается.

— Всё правильно, маленькая. Всё хорошо.

Девушка доверчиво улыбнулась.

— Что ты здесь делаешь?

— Я жду. Брат велел мне ждать.

Так, чудо явилось не одно, а с родственником. Это хорошо: будет, кому сдать с рук на руки. В случае возникновения непредвиденной ситуации.

— Тебе здесь нравится?

Прозрачный взгляд потеплел:

— Да. Здесь всё белое и пушистое. Как в старом доме.

Пушистое? Бр-р-р-р-р! Снег — колючий, а лёд — ещё того хуже, но странной девушке зима по сердцу. Жаль, потому что я холодное время года не люблю, а вот это милое создание вызвало мою симпатию. Есть в незнакомке что-то близкое. Нет, даже не близкое, а понятное. Что-то давно пройденное и оставившее след в моём сердце. Вот только никак не могу припомнить, какой.

— Хорошо. Тебе не скучно?

— Скучно? — Попытка изобразить задумчивость провалилась: гладкий лоб так не захотел пустить в свои пределы ни одну морщинку.

Приходится пояснить свою мысль:

— Ты же здесь совсем одна.

— Одна? — Девушка забавно склонила голову набок. — Как ты?

Я открыл было рот, чтобы возразить или пошутить, но простота сродни истине: в самом деле ведь, один.

Между мной и всеми домашними всегда была и всегда будет преграда, и неважно, чем она видится: высокой стеной или огромным расстоянием. Ненависть, злоба, зависть — все эти чувства питают отчуждение, и только любовь может соединить сердца. Но как заполучить в свои сети эту вольную птаху? Приманить? Загнать силой? Думаю, ни так, ни эдак. Если захочет, сама прилетит, сядет на плечо и будет нежно щебетать прямо в ухо. Пока не оглохнешь. Хм. Опять думаю о важных вещах, но не так, как нужно. Ну что за напасть?! Как только проходит первое упоение новым впечатлением, становлюсь занудным исследователем и начинаю погружаться всё глубже и глубже, как будто мне безумно интересно знать, что прячется с другой стороны события. Впрочем, определённый интерес всё же присутствует, однако он не настолько силён, чтобы являться движущей силой поступков. Зачем я копаюсь в себе и других? Не проще ли скользить по поверхности океана мироздания, получая удовольствие от лёгкости и беспечности бытия?

Кстати, о водных поверхностях:

— Хочешь увидеть кое-что интересное?

Радостный кивок.

— Иди сюда!

Опускаюсь на корточки и наклоняюсь над белой плошкой пруда. Ага, угадал: вот здесь совсем недавно была пробита лунка.

Ладонью сгребаю снег в сторону, обнажая ледяное стекло над тёмной водой. Девушка присаживается рядом. Проходит совсем немного времени, и мы видим спинки снующих подо льдом карпов — золотистые и багряные.

— Рыба! — Удивлённый возглас сменяется довольным: — Я люблю рыбу.

— Я тоже люблю, но эта не подходит для еды.

— Почему?