Помоги проекту - поделись книгой:
— Надо найти этот самолет, — сказал, ни на кого не глядя.
Марыся сразу вскочила, будто вопрос относился к ней одной.
— Мальчишки говорили: он за логом, у болота.
— Крикни сержанта, — повернулся лейтенант к Дыннику. — Пусть кого-нибудь выделит.
— Я пойду, — решительно сказал Дынник.
— Заплутаете один-то, я покажу. — Марыся вскинула руки и начала укладывать косу, словно это было самое главное при сборах в дорогу.
— Небось не заплутаю, — поспешил отговорить ее Дынник. Конечно, с Марыськой было бы надежней, но Он боялся, что лейтенант не пустит ее с ним. Вон как взъедался еще утром.
Но теперь в Меренкове уже не кипело утреннее, он тоскливо думал о том, что ее придется-таки послать лучше всего именно с Дынником, поскольку никто, как он, не рвется добыть этот бензин, чтобы поскорей выставить танк с высоты, чтобы не было тут боя, чтобы уцелело в неприкосновенности все, что лежит в этой земле. Умрет, а разыщет самолет.
— Ведро возьми, — сказал он. — Краник-то знаешь где, если что? Как бензин наливать будешь? Под крыльями гляди, под крыльями…
Поколебавшись, он подозвал Дынника, что-то нашептал ему и отвернулся, чтобы не смотреть, как они будут уходить. Он думал о том, что если судьба, так неожиданно поманившая избавлением, не обманет, то ведра бензина будет довольно, чтобы вырваться к самолету на танке и заправиться как следует. А потом уж… Что будет потом, он и сам не знал: затаится ли в новой засаде или на скорости попробует прорваться к фронту. Последнее было почти нереально. Фронт откатился далеко — совсем не слыхать, — а долго гулять по тылам немцы не дадут, подловят. Впрочем, всегда останется та же возможность: взорвать танк и уйти в лес. О Марысе он старался не думать совсем.
А Марыся все оглядывалась, не понимая, что такое сделалось с лейтенантом: не простился, даже не помахал рукой. Потом рассердилась и так припустила, что Дыиник сразу отстал. Длинный штык винтовки, висевшей на ремне, цеплялся за ветки, и винтовку ему пришлось взять в руку. В другой руке было ведро, он выставлял ведро вперед, отводя ветки, но они все равно то и дело били по лицу.
Вздохнул облегченно, когда перелесок кончился, почти бегом догнал Марысю.
— Ну, девка, совсем загоняла. Места, что ли, хорошо знаешь?
— Коровы тут паслись, лошади.
Она ответила сердито, отрывисто.
— Послушай, все хочу спросить. Родителей у тебя нету, что ли?
— Почему нету?
— Ушла, никому не сказала.
Марыся промолчала, и он понял: коснулся запретного. То ли их и в самом деле нет в живых, то ли живут вразброд, как повелось последнее время, то ли еще что.
Долго после этого шел молчком. Потом догадался, чем успокоить.
— Ты на лейтенанта не сердись…
— Больно надо, — перебила Марыся, и эта ее горячность ясней ясного сказала: надо, да еще как больно.
— Не сердись. Он хороший, только молодой.
— Это плохо? — Она приостановилась, с усмешкой взглянула на него.
— Ты давай иди. Разговоры разговорами..
Позади за лесом загрохотало, и они оба остановились, прислушиваясь. Но тут же Дынник спохватился, подтолкнул Марысю.
— Спешить надо.
И снова замолчал. Она взглядывала на него вопросительно, но он решил не говорить больше ничего, не отвлекать пустыми разговорами. Да и смотреть надо было по сторонам, внимательно смотреть, запоминать дорогу. Пот скатывался из-под повязки, заливал глаза, саднило ухо, и все усиливалось гудение в голове, ни на миг не утихавшее после того взрыва.
Самолет нашли скоро. Видно, Марыся и впрямь знала тут каждый куст, если вывела, не плутая. Это был «ишачок», как его ласково звали в войсках, короткохвостый, короткокрылый, тупоносый. Он стоял целехонький, только развернуло его напоследок поперек узкой грунтовой дороги, ровно рассекавшей поле, уткнуло винтом в кусты.
Дынник, радостный, обежал самолет кругом, похлопывая, поглаживая по крыльям, по фюзеляжу. Никогда он не видел самолетов вблизи, и вот привелось так, что не только все можно трогать, но хоть садись и лети. Вдруг подумалось: самолет этот верняком придется сжечь, чтобы не оставлять врагу, и очарование, какое заставляло его еще мальчишкой задыхаться, глядя в небо, вмиг пропало. Он нырнул под крыло, потом под другое, долго искал и там и тут — никакого краника не было. И затосковал: есть бензин, но как его налить?
— Может, тут? — спросила Марыся, рассматривавшая что-то над колесом.
Дынник пошарил рукой там, куда она показала, нащупал в неглубокой нише холодную металлическую пипочку с длинной чекой, закрученной проволокой. Нерасчетливо рванул эту проволоку и отскочил: в траву ударила тонкая пахучая струя.
— Давай ведро! — закричал радостно. Подсунул ведро под струю и так держал его обеими руками, с удовольствием слушая упругое журчание жидкости.
Бензин не весь вытек, и это известие Дыннику не терпелось поскорее сообщить лейтенанту. Он не заглянул даже в кабину летчика, чего еще несколько минут назад нестерпимо хотел, не стал искать патроны, которые верняком гоже были в самолете и которых не хватало там, на высоте. Кинул вещмешок за спину, скатку на шею, винтовку за плечо, подхватил ведро и, ни слова не сказав Марысе, заспешил знакомой дорогой обратно. Бензин выплескивался на брюки, скоро в левом ботинке захлюпало. Дынник остановился в березнячке, вырезал из бересты круг, распрямил его на стянутом кольцом прутике, крикнул Марысю, кинул ей пилотку, в которой были иголка с ниткой.
— Прихвати по краям, да побыстрей.
Он с трудом сдерживался, чтобы не вырвать у нее берестяной круг: все казалось, что Марыся медлит. Накалял себя злостью, понимая, что не сможет передать приказ лейтенанта, который тот шепнул ему на ухо перед уходом.
— Кончай быстрей, — крикнул раздраженно. Девушка испуганно глянула на него, не понимая, с чего это боец вдруг взъелся, заторопилась, уколола палец, вскрикнув, сунула его в рот.
Снова поднялась стрельба за лесом, там, где была высота, и стихла. Солнце уже не пекло, как днем, покрасневшее, оно скатывалось к горизонту, сгущая тени, подкрашивая багрянцем стволы березок.
Дынник едва дождался, когда Марыся кончит класть стежки, выхватил у нее берестяной круг, бросил его в ведро и снова, не оглядываясь, заспешил через поле. Марыся не отставала, и он уж знал — не отстанет.
Когда миновали березняк, Дынник остановился, резко обернулся.
— Тебе надо домой идти.
— Почему? — удивленно спросила она.
— Потому. Это приказ. Знаешь, что такое приказ?
— Никуда я не пойду.
— Иди домой, тебе говорят!
— Чего это вы меня гоните?!
— О тебе забочусь, дурочка ты этакая.
— Я сама о себе позабочусь, не маленькая.
— Иди! — грозно крикнул Дынник, но грозности у него не вышло. Видно, мало одного желания для грозности, нужна еще и злость. А злости у него на Марыську, как ни старался, не было, одна только жалость.
— Я лейтенанту скажу, что вы меня гоните.
— Да лейтенант сам и велел!
— Неправда! — побледнела Марыся.
— Гони, — говорит, — в шею, если не послушается.
— Неправда! — Она выбросила вперед обе руки, будто хотела заслониться от его слов, попятилась, потом побежала.
«Пускай лейтенант сам разбирается», — подумал Дынник и заспешил следом, держа ведро перед собой, чтобы не расплескать бензин.
Автоматной очереди он не услышал. Подумал в первый миг, что запнулся, и изогнулся весь, боясь уронить ведро. Но и поняв, что по нему стреляют, испугался лишь за то же ведро: не дай бог попадет пуля. И, уже падая, он поворачивался так, чтобы заслонить драгоценную свою ношу.
Потом услышал торопливые хлопки пистолетных выстрелов, еще автоматную очередь. И все стихло.
Очнулся Дынник, как ему подумалось в первый момент, поздно вечером: перед глазами было темно. Потом понял, что лежит под кормой танка, зарытого в окопе. Внезапно надвинулась на него еще тень, и он узнал красноармейца Бандуру.
— Бензин! — с трудом выговорил Дынник.
— Цел бензин, цел.
Дынник вдруг вытянулся весь, шевельнул рукой.
— Что? — наклонился к нему Бандура.
— Карман…
— Достать что-нибудь? Это? — Он вынул из кармана брюк Дынника небольшой сверток, развернул. На тряпице лежал страшный сувенир: человеческий позвонок с застрявшим в нем наконечником стрелы.
— Отдай Киеве… музей… Скажи… высота… Городня…
— Все сделаю, не беспокойся. — И заговорил быстро, стараясь отвлечь товарища от мрачного: — А Марыська! Ну, девка! Думал: цаца деревенская, а она… Немцев поубивала, одна двоих. И бензин принесла, даром что раненая…
— Марыся?.. Раненая?!
— Тебя-то уж я притащил, а она сама. — Он вдруг отвернулся, выкрикнул, не сдержавшись: — Умирает Марыська-то!..
— Не-ет! — потянулся к нему Дынник. Дернулся, вывернул голову, увидел быстро черневшее небо, словно туча его застилала, тяжелая грозовая туча. А больше уж ничего не увидел: тьма опустилась на высоту, на танковый окоп, на широко открытые глаза Дынника.
Вскоре прибежал сержант Гаврилов, сказал, что Митина прямым попаданием разнесло по косточкам, что патронов больше нет и надо уходить в лес. С лейтенантом он договорился. Тот забирает в танк раненую Марысю и будет прорываться на нем самостоятельно.
Вдвоем они вытащили тело Дынника, чтобы танк, когда будет выползать, не раздавил его, положили в окопчик, вырытый для себя механиком-водителем Кесаревым, затем положили туда же сверток с древними мечами, торопливо забросали землей и, оглядываясь на танк, уже взревевший двигателем, перебежками бросились к лесу. И растворились в густом кустарнике, охватывающем опушку.
Лейтенант Меренков не видел, как уходили Бандура и Гаврилов. Он вообще ничего не видел с места механика-водителя, на котором сидел в эту минуту. Впереди за смотровыми щелями был скос окопа, а сзади виднелись только сапоги заряжающего Гридина, сидевшего теперь у пушки, поблескивающая коса Марыси, змеей лежавшая на сапоге, да белая перевязь бинтов обезрученного механика-водителя.
Теперь ему следовало быть сильным, лейтенанту Меренкову. Предстояло вывести танк из окопа, а потом на полной скорости рвануть через поле к селу. Там он собирался вынести Марысю из танка, сказав людям, что подобрал ее, раненную, в поле, дабы потом не замучили фашисты. Затем разыскать самолет, заправиться и попытаться прорваться к фронту.
Гаврилов уходить на танке отказался. Внутри места уже не было, а сидеть на броне, когда по тебе лупят из пулеметов и автоматов, — верная смерть.
Двигатель завелся сразу, взвыл за спиной, наполнив тесное пространство танка знакомыми запахами. И пришла спокойная злая уверенность, какая всегда приходила перед боем. Танк дернулся, выполз из окопа, и Меренков, припав к смотровой щели, увидел залитое закатным солнцем поле, испятнанное черными фигурами атакующих высоту врагов, темную околицу села и коробки автомашин неподалеку от нее.
— Бей по машинам! — закричал он стоявшему у пушки заряжающему.
Меренкову показалось, что он на некоторое время потерял сознание от оглушающего удара, вдруг обрушившегося на танк, потому что, когда, опомнившись, припал к смотровой щели, не увидел завесы дыма и пыли, вскинутой близким взрывом. Тронул рычаги, танк послушно дернулся вправо-влево. Обрадовался, что все обошлось, но тут уловил запах, знакомый по единственному в его боевой практике случаю, когда горел в танке. Оглянулся в испуге, увидел осевшего на пол заряжающего и большие, незнакомые глаза Марыси. Она в упор смотрела на него чужим остановившимся взглядом.
— Марыся! — в ужасе закричал Меренков.
Снова припал к смотровой щели: бегущие через поле фигурки врагов были совсем близко. Тарахтел, захлебывался двигатель, хлестко били по броне пули, и пахло, все сильнее пахло дымом.
— Марыся! — опять позвал он. Повернулся на сиденье, увидел, как глаза ее медленно, рывками, закрываются, будто ей невмоготу держать веки. — Не умирай, Марыся!.. — И закашлялся от дыма…
Местные жители потом рассказывали, что в тот день, когда немцы подошли к селу, какая-то сила остановила их у Святой горы. Был долгий бой, много полегло ворогов, много погорело у них машин. А ввечеру извергла гора что-то огненное, дымным факелом прокатилось это неведомое по вражеской колонне и скрылось за дальним лесом.
Тогда же пропала из села первая раскрасавица Марыська. И куда она подевалась, никто не знает до сего дня.
Любовь ЛУКИНА, Евгений ЛУКИН
РАЗНЫЕ СРЕДИ РАЗНЫХ
ГЛАВА 1
Все, что требовалось от новичка, — это слегка подтолкнуть уголок. Стальная плита сама развернулась бы на роликах и пришла под нож необрезанной кромкой. Вместо этого он что было силы уперся в плиту ключом и погнал ее с перепугу куда-то в сторону Астрахани.
На глазах у остолбеневшей бригады металл доехал до последнего ряда роликов, накренился и тяжко ухнул на бетонный пол. Наше счастье, что перед курилкой тогда никого не оказалось.
Первым делом мы с Валеркой кинулись к новичку. Оно и понятно: Валерка — бригадир, я — первый резчик.
— Цел?
Новичок был цел, только очень бледен. Он с ужасом смотрел пои. ноги, на лежащую в проходе плиту, и губы его дрожали.
А потом мы услышали хохот. Случая не было, чтобы какое-нибудь происшествие в цехе обошлось без подкранового Аркашки.
— Люська! — в восторге вопил подкрановый. — Ехай сюда! Гля, что эти чудики учудили! Гля, куда они лист сбросили!
Приехал мостовой кран, из кабины, как кукушка, высунулась горбоносая Люська и тоже залилась смехом.
Илья Жихарев, по прозвищу Сталевар, неторопливо повернулся к Аркашке и что-то ему, видно, сказал, потому что хохотать тот сразу прекратил. Сам виноват. Разве можно смеяться над Сталеваром! Сталевар словом рельсы гнет.
С помощью Люськиного крана мы вернули металл на ролики и тут только обратили внимание, что новичок все еще стоит и трясется.
Поделиться книгой: