Фактор Николь

Я, ура, больна. Но это не всем видно. Если Николь не вернется под утро, то уже в десять часов вечера я на всякий случай буду звонить в морг. Меня там знают. К счастью, пока не в лицо и под псевдонимом. Еще я буду звонить в справочную аэропорта. В службу безопасности. Роме, Грише и Мише. Я буду звонить Кузе и Кузиным друзьям. И все мы вместе выйдем ночью с фонарями, чтобы найти человека. Того самого, которого Диоген не смог найти днем с огнем.

Дурак был Диоген.

А пока я буду тереть яблочки и колотить тесто на оладьи. В смысле, итить, колотить, подпрыгивать.

Через оладьи я восхожу к матюкам. А хотелось бы восходить через что-то другое, более чувственное, что ли…

* * *

Как объяснить детям, что суббота – не рабочий день? И воскресенье, кстати, тоже… выходной.

Кричать в утробу? Стучать по пузу морзянкой? Показывать пупку документальный фильм об устройстве человеческого календаря?

«Дорогой плод! Мы, работники клиники, были бы очень признательны, если бы ты учел наши пожелания и отложил схватки до понедельника. Поверь, дорогой плод, в выходные дни у нас практически ничего не происходит. С утра все стараются поспать подольше. Некоторым удается додержать себя в постели до восьми и даже до полдевятого. Потом все стараются поваляться. И валяются – минут пятнадцать… Потом завтрак, закупка продуктов и снова заслуженный отдых. Многие спят, некоторые ездят на охоту, кто по магазинам, кто с ружьем. Есть еще дача и, конечно, «карусели». Но кто тебя, дорогой плод, туда пустит? И зачем тебе экстрим, если ты и так всю свою жизнь висишь, извини, вниз головой, размахиваешь руками, сучишь ногами и подпрыгиваешь? И все это – в теплой воде и полной темноте… Поверь, это круче, чем карусели…

И потом, ты должен знать, что все неприятности, в том числе и «новая жизнь», должны начинаться с понедельника. Ты спешишь взвеситься? Измерить окружность головы и рост? Ты хочешь получить оценку по шкале Апгар и выяснить, что кто-то получил больше? Повремени, дружище! И в понедельник (а также во вторник, среду, четверг и пятницу) ты получишь более высокий бал. Хотя «терпение» не входит в шкалу Апгар, поверь мне, оно ценится! Ценится более, чем ты можешь подумать…»

«Плод» или «ребенок»?

Потапов-старший считал, что термин «плод» обесценивает потерю. Если вдруг что…

Никита Сергеевич не был в этом уверен. И даже был категорически против. Но в интересах рожениц молчал и соглашался.

«Дорогой плод! Потерпи, а? Два дня в твоем положении ничего не решают. Это потом, когда ты выйдешь, счет пойдет на минуты… А пока время принадлежит тебе. А не ты – ему… Мы обращаемся к тебе всей нашей клиникой. Отцы тоже присоединяются. Напиться им в субботу и друзей собрать, конечно, проще. Но и контроль со стороны твоей матушки в субботу-то будет жестче. Дорогой плод, во имя отца, а?..»

По субботам Никита Сергеевич много лет вел анонимный прием женщин. То есть женщины приходили вполне реальные, настоящие, крупные и мелкие. Но – без имен. И без фамилий. Никита Сергеевич шифровал их латинскими буквами, датой и возрастом. В его деле, в их общем деле, можно было быть безымянной, но нельзя было без даты рождения и первой менструации.

…Раньше он называл их «немолодыми». Если совсем честно, он называл и считал их старыми. Годными для засолки огурцов, для командования ЖЭКами и учащимися младших классов, для проезда в общественном транспорте, для болезней уха-горла-носа, позвоночника и желудка. Годными для всего, кроме зачатия.

Все-таки зачатие – эстетический процесс. А на прием приходили седые волосы, варикозно расширенные вены, ожирения разной степени, не говоря уже о дистониях, гипертониях, пиелонефритах и гипотиреозах.

Бр-р-р… Никита Сергеевич глядел на них и понимал детей, которые не хотели идти в семью к почечно-каменной болезни. Потому что болезнь бы все равно взяла свое, оказалась бы на первом месте. Потому что, когда болит, не до детей…

«Дурак! – сказал ему Потапов-старший. – Ты не знаешь женщин!»

«Их никто не знает», – сказал Никита Сергеевич. Раз и навсегда сказал.

– А вы слышали стишок «Коль родился в воскресенье, будешь просто загляденье. День рождения среда – значит, ждет тебя беда»? – спросила больная (а кто сейчас здоровый?) журналистка.

Бессовестная, между прочим. Это нехорошо – записываться на прием с бесплодием, а приходить с диктофоном.

– Ага. То есть нет… Я родился в среду.

– И как? Беда? – Она почесала нос. С кончика немного обсыпалась пудра. Все лицо ее было кремовым, а кончик носа – чуть-чуть синюшным.

Никита Сергеевич пожал плечами. Вроде не беда… А если и беда, то не ему. Беда – Наташке, мужество – маме, все остальное – детям. Чужим.

– А если бы у вас был жених семнадцати лет, что бы вы с ним делали? – Почти два месяца Никита Сергеевич нагло пользовался служебным положением: лез в душу. Нет, он и раньше лез в душу. Но в тех, ранишних, предыдущих походах у него не было ничего личного. Попытка достать ребенка из души пациентки входила в методику. Это вообще-то был бренд клиники. Хотя Потапов-старший, как убежденный материалист, этой методики не признавал.

– Я не знаю. Любила бы его, наверное… Если жених. А не любовник… – сказала она и снова почесала нос, потом ухо, потом щеку.

– А в чем разница? – забеспокоился Никита Сергеевич. Забеспокоился – а вдруг чесотка? Все-таки он был врач, а не плейбой. Хотя Ирина Константиновна считала иначе.

– Я не хочу семнадцатилетнего, а хочу, чтобы он был старше. Мне будет грустно умирать, зная, что я оставляю его надолго, – сказала журналистка и замерла, глядя на портрет Льва Толстого. Он висел за спиной Никиты Сергеевича назло и вместо. Назло Третьему съезду гинекологов. И вместо портрета Президента. Никита Сергеевич считал, что у Льва Николаевича по части рождения детей получилось лучше, чем у Президента. И значит, с него можно было брать пример… – Я не хочу такого маленького, – извиняющимся тоном сказала журналистка.

– Ладно, – согласился Никита Сергеевич. – А еще вопросы есть?

Вопросы были. Обычные. Людям, читающим газеты, было интересно знать, как сочетаются потенция врача и ежедневный взгляд в разнокалиберные влагалища. Еще людям было интересно знать, могут ли у двух белых родителей родиться черные (желтые, красные) дети. Встречал ли он в своей практике сиамских близнецов? Не отлучили ли их клинику от церкви за аборты? Рождаются ли дети индиго фиолетовыми и как их можно от этого отмыть?

– Спасибо, – сказала журналистка и достала из сумки пудру.

– Ага, – кивнул Никита Сергеевич. – Скажите там, пусть кто по очереди следующий заходит.

Никита Сергеевич попросил дверь не сердиться и закрыться тихо. Он сказал двери так: «Понимаешь, люба моя, у них – такая работа… если ты ее сейчас прибьешь, будет только хуже. На ее место придут миллионы. А вопросы будут те же…»

Дверь сказала: «Ты очень нудный, Никита. Ты такой нудный и правильный, что я иногда сохну. В результате из меня потом дует…»

Она еще пожала плечами, эта нахальная дверь. Но закрылась и снова открылась тихо.

– В общем, это я, – сказала журналистка. – Не «снова я», а просто я… В смысле, она…

– Я понял, – тихо ответил Никита Сергеевич и закрыл лицо руками. Это было самое удобное. Упор локтями в стол, спина сгорбленная, упавшая, бицепсы – в напряжении, пальцы – в волосах, подбородок – в запястьях. У Никиты Сергеевича были большие красивые руки. В них можно было прятаться, носить младенцев и укрываться от невзгод.

– Я действительно хотела, чтобы он был старше…

– Да. Я понял…

– Я пришла сказать, что люблю вашего сына. Я прошу его руки. Согласна на ногу, пупок, ягодицы и глаза. А что бы вы сделали на моем месте? – почти не отрывая слова друг от друга, проговорила она.

– Повесился…

– Но вы же не повесились, – укоризненно и капризно прошептала она.

Никита Сергеевич молчал. Тот факт, что он не повесился, был совершенно очевиден. И сейчас он немного об этом жалел. Ведь вываленный язык, обмоченные штаны, выраженная странгуляционная борозда наверняка бы ее отпугнули. Она бы заверещала противным женским (интересно, можно ли верещать мужским?) голосом, засуетилась, пудра бы снова обвалилась с носа, она могла бы позвать на помощь и упасть в обморок. В любом случае, повешение – это хороший способ не длить ненужные разговоры.

– Я не знаю, что еще сказать, – призналась она.

– Я тоже. – Никита Сергеевич вздохнул и посмотрел на нее сквозь пальцы.

Считалось, что он на всех женщин смотрит именно так. Но это было заблуждение. Никита Сергеевич вообще не знал, как это. Как это – смотреть на женщин.

Что нужно вычленить сначала – ноги? Ее ноги были в джинсах. А Наташины – вспоминались сразу голыми, с разбитыми коленками и засохшими корками расчесов. Наташу с самого детства сильно кусали комары. А Никиту – практически никогда. Но он хотел бы… Чтобы чуть-чуть поплевать на укус, сморщить нос, подождать, пока вздуется небольшая дуля… Ноги Наташи всегда представляли для Никиты Сергеевича большой естествоиспытательский интерес.

А ноги этой женщины – нет. Но их нужно было рассмотреть. Или нет? Или лучше руки? Тонкие запястья, сухая кожа, черный лак (это что, модно?), длинные, тревожные пальцы. Она могла бы играть на музыкальных инструментах.

Хотя… У Наташи были короткие пальцы, но она все равно играла. И грызла ногти, которые могли бы удлинить, усилить визуальный эффект от ее маленькой пухлой руки.

Руки как руки. Что еще?

Глаза? Никита Сергеевич не знал, что нужно искать в женских глазах. Определить приход ребенка по глазам – это да. Это – сразу. За месяц до ультразвука. Но ребенка в глазах у этой женщины не было. Слава богу? Или нет? Был бы ребенок, пришлось бы все это принять без разговоров и подстраивать под однозначно принятое свою жизнь. Никита Сергеевич любил такой сценарий. Потому что хорошо знал. Только его и знал, если разобраться…

В глазах этой женщины был огонь. Неяркий, наверное не теплый. Деформированный, похожий на огонь в светофоре в яркий летний день. Такой себе свет, встроенный в будни.

Редкость? Никита Сергеевич не знал ответа на этот вопрос.

А кончик носа у нее снова стал синим.

Выдающийся цвет, выдающийся нос. Кажется, большая попа. Подбородок. Или даже два. Один – острый, другой – округлый и мягкий. Волосы цвета божьих коровок. Виноватая улыбка.

Очень странный феномен. Все женщины, которые оказывались рядом с Никитой Сергеевичем, улыбались именно так. Виновато. Иногда зрели вопросы: что именно они у него украли? Когда? И не проще ли вернуть, чтобы не улыбаться так беспокойно и неискренне?

– Я ношу с собой гвозди, – сказала она.

Николь. Фу… Никита Сергеевич никак не мог уговорить себя называть эту женщину по имени. Суббота – день анонимного приема. И вообще… Николь – это фу. Это как выращивание крокодилов в городских прудах.

– Вы их едите? – спросил Никита Сергеевич. Вопрос был глупый, но Потапов-младший плохо разбирался в применении гвоздей.

– Нет. Я прибиваю ими кепку. Или шляпку. Чтобы крышу не сорвало, – улыбнулась она.

Шляпки-кепки на голове у этой женщины не было. Гвозди оказались бракованными.

– Да, – сказала она. – Помогает мало.

– Жаль, – вздохнул Никита Сергеевич. Ему действительно было жаль. С кепкой можно было войти в контакт. Поговорить по душам. Спокойно, без нерва, без надрыва.

Кепке можно было бы сказать, что так, мол, и так, я не знаю, что делать. И что не делать, я не знаю тоже.

Кепка сто пудов поняла бы и согласилась. И проворчала бы: «Да ладно тебе, Никитос, если бы ко мне вот так пришла рукавичка и сказала: «Женюсь на вашей подкладке!», я бы тоже полиняла и вывернулась наизнанку».

– У меня есть железная дорога, – сказала эта женщина.

– В акциях?

– Почему в акциях? В сумке! Это очень хорошая игра: сначала долго-долго складываешь, а потом только смотришь, как оно там все красиво ездит. На нее можно даже медитировать. Нам в детстве таких не покупали… А?

– Прямо здесь надо играть? – вздохнул Никита Сергеевич. Покорно вздохнул. Он был совсем не против железной дороги. Еще бы солдатиков, модель самолета, луноход на батарейках и кораблик, плавающий по ванне.

– Сидорская рожает! С поликистозом! Тридцать семь недель. Муж – идиот и уже плачет. Раскрытие на три пальца! Воды отошли! Суббота же, Никита Сергеевич, вы же обещали с ними договориться…

В дверях метушилась старшая медицинская сестра первого родильного отделения. Она вообще любила бегать. Бегать по этажам, а не звонить по телефону.

– Я при чем? – строго спросил Никита Сергеевич. Он хотел играть в железную дорогу.

– Так наши там немножко празднуют день рождения. И муж Сидорской очень плачет. И вы же сами обещали с ними договориться насчет субботы. Чтобы они потерпели!

– А я договорился! С мальчиками! А с девочками я договариваться не умею! Идемте.

Через два часа, когда девочка Сидорская строгими воплями отчитывала отца за попытку к бегству, Никита Сергеевич вернулся в кабинет.

На столе стояла собранная железная дорога. Невменяемый паровозик мирно проезжал через лесок, тормозил на пригорке, пыхтел на резком повороте, возвращался на станцию и, победно дудя (какой ужас это самое «дудя»), не останавливаясь, снова проезжал через лесок.

* * *

У меня все хорошо. У меня все очень и очень хорошо. Просто прекрасно.

Узнаете зачин?

Для интеллигентных слез в одиночестве он не годится. Такому зачину нужен свидетель. Лучше – мальчик. Если сильно повезет, то мужчина.

Мне не везет. Поэтому есть только зачин.

Я не плачу.

Я раздражаюсь, но не удивляюсь. Я тревожусь, но не боюсь. Я ругаюсь, но не сержусь. Я хочу, чтобы Николь уже уехала, потому что я от нее устала.

Три дня в неделю у меня живет Гриша. Он пользуется моим телефоном, компьютером, чайными ложками, холодильником, ушами, стиральной машиной, постельным бельем. Он занимает место на диване, организовывает очередь в туалет… и еще капли (именно капли в туалете, а не прибитые гвозди и отремонтированные краны – главный признак того, что в доме есть мужчина).

Так вот, Гриша… Три дня в неделю он живет у меня, три дня – у своей следующей (второй бывшей) жены Светы. Нам с ней некогда думать о том, что это – неправильно. Мы со Светой много работаем. Работаем отдельно друг от друга, поэтому мы мало знакомы. Зато очень благодарны друг другу. Мы в Гришиной жизни – взаимозаменяемы. То есть я вполне могу себе позволить поехать отдыхать или в командировку. Его всегда есть куда пристроить.

И ничего не абсурд. Абсурд – это когда главной краской расставания становится ненависть. Абсурд – это ножницы, которыми некоторые истеричные особы вырезают со свадебных фотографий силуэты своих мужей. Абсурд – это такое выражение лица, на котором не читается прошлое. В этом смысле самый большой абсурд – это чистый лист.

Ну, и Алекс, конечно…

Вот…

Мы со Светой не вырезали Гришу. И живет он у нас временно, всего три года, пока строится его квартира. Очень хорошая квартира – триста квадратных метров с видом на машиностроительный завод. Когда Гриша вселится, мы ему отомстим. И будем в этой квартире как дома.

Это наша любимая шутка. Уже почти сказка. Мы не слишком верим, что Гриша куда-то вселится. Но есть надежда, что он может жениться. И тогда нас станет трое. А трое – это уже что-то, это, например, два лишних свободных дня.

Хотя Гриша мне лично не мешает. И если бы не его страсть к моделям, мы могли бы…

Я без горечи. Честно. Мы могли бы… Но наверное, для хорошего брака мало, когда только один из партнеров ничего не чувствует. Надо, чтобы не чувствовали оба.

Кстати о бесчувствии: ночью пьяная Николь побила нашего Гришу.

Сначала напугала, а потом побила.

– Я специально не включала свет, чтобы никого не будить! Я старалась тихонечко, как мышка…

Слоны – умные животные. Это я теперь точно знаю, потому что мышка Николь любит спать голой, что само по себе в наших климатических условиях (а зачем топить батареи в ноябре?)… Само по себе – уже страшно. Нормальный слон должен бежать от голой мыши. А не подвигаться к стеночке в надежде, что эротические сны сбываются.

Впрочем, Гриша пьет на ночь снотворное. А подвигается к стеночке исключительно инстинктивно. Бедный.

Бедный, волосатый, отключенный фармацевтической промышленностью…

Она хотела поговорить, он – сопел. Она думала, что это я (пить надо меньше), он тоже думал, что это я.

Она зажимала ему нос, щекотала за ухом, дергала за волосы.