Помоги проекту - поделись книгой:
А еще моя мама хочет всем понравиться. Она чинит зубы не в «Эстетике», где все сворачиваются в фигу и запрыгивают в рот на носочках, а в обычной поликлинике. Она ездит общественным транспортом и сама готовит. А я люблю суши, «Макдоналдс» и чебуреки на остановке. Я люблю вытирать руки об штаны, но чтобы штаны были C’N’C.
Я хочу понравиться себе. В нашей битве «нравится – не нравится» у моей мамы больше шансов. Я ставлю на нее.
Пусть ты приедешь?
Нэнси сказала: «Я научилась быть сильной, но так и не стала счастливой…»
Я спросила: «А зачем ты училась на сильную, если хотела быть счастливой?»
Она сказала, что я – самовлюбленная дура. (И не само-! Просто влюбленная. Но Нэнси еще об этом не знает.)
Зачем учиться на инженера, если хочешь быть врачом? Зачем жениться, если хочешь просто трахаться?
Очень высокий конкурс в медицинский? Без штампа в паспорте не дают?
Бред-бред-бред! Теперь об этом бреде никто не помнит. И нечего дышать и плакать на обстоятельства, потому что все обстоятельства – в зеркале.
Мой случай – исключение, потому что я – уникум и слишком талантлива, чтобы быть просто кем-то. Я могу быть всем, и я есть всё. Я бы никогда и не училась на сильную. Зачем?
Если тебя уже родили с преимуществом женского положения, глупо себя кастрировать, чтобы стать вровень с этим вот… человеком рода М.
Нэнси не согласна. Во-первых, она не понимает, что именно отрезают у женщины при кастрации. Во-вторых, она не видит преимуществ. В-третьих, на курсах силы она действительно получила золотую медаль. У нее та-а-а-акие трицепсы! Шучу…
При кастрации у женщин отрезают фантомную опухоль «бабы – дуры» и все ее метастазы типа «самая умная женщина все равно глупее самого среднего мужчины», «говорите медленнее, я – блондинка», «ум – это так эротично, милый».
Господи, и как можно без всей этой роскоши жить? Как?!! Наша дурость – это и блиндаж, и небоскреб, и дворец. Это как член. Ее можно всунуть во что угодно, когда угодно, сколько угодно и ни фига ни за что не отвечать!
Я презираю феминисток, но дружу с Нэнси. В девичестве она – Анна, советская мулатка. Папа – принц из Занзибара, мама живет с ней здесь и хочет ранчо. А Нэнси она не потому, что Анна, а потому что «дым сигарет с ментолом, а я нашел другую, хоть не люблю, но целую, а когда я ее обнимаю, все равно я тебя вспоминаю».
«Нэнси» – это группа. Вокально-инструментальный ансамбль. Практически Джастин Тимберлейк, только пьяный, быдловатый и в ресторане на трассе Москва—Симферополь. В общем, мне тоже нравится эта песня. Я ее пою красиво. Нэнси плачет и просит меня немедленно заткнуться.
У нее приют бродячих кроликов. Хотя в нем встречаются и сурки, а также опоссумы и лисицы. Одна лисица. Я думаю, что она забежала случайно, чтобы сожрать кроликов. Но Нэнси накормила ее фастфудом и отбила охотничий инстинкт. «Макдоналдс» любить не надо. Если ты, конечно, хищник.
А бродячие кролики – это животные, оставшиеся без завещания. Злые домовладельцы выгоняют их из квартир после смерти хозяев. Получается напасть. Кролик сидит в кустах и может выскочить на бульвар или хайвей. Ему очень страшно, у него дрожат хвостик и губа (заячья?).
Поймать бродячего кролика – тоже задача, потому что его легче пристрелить, чем догнать. Но Нэнси удается. Она знает волшебное слово.
Это удивительно – знать волшебные слова и не быть счастливой!
Я – счастливая, Го! Я очень счастливая.
Моего кролика звали Шуша. Мы думали, что взяли его старым. А он прожил у нас десять лет. Алекс говорил, что Шуша – Вечный Кролик (как Вечный Жид). Только он, конечно, умер. Сначала заболел, и Алекс стал возить его в клинику. Алекс его мучил, но думал, что спасает, делает все, что может. У Алекса есть стремление к очищенной совести. Совесть без нитратов, витаминов, минералов, ядов и канцерогенных веществ.
Шуша принимал уколы и таблетки, в его глазах стояли слезы. Он просился на волю. Надо было быть Алексом, чтобы этого не слышать. Шуша кричал: «Отвяжись, убей меня, отпусти!», но Алекс был неумолим.
Пытка жизнью. Сильный, но несчастливый. Здоровый, но не радостный. Успешный но скучающий. Между тем они почему-то не кричат: «Отпусти!» Терпят. Только из-за этих молчаливо-терпеливых я пошла у Алекса на поводу.
Но Шуша не унимался. Он просил не держать его. Я хотела отрубить ему голову, но в наших магазинах не продаются гильотины. Шушу усыпили.
Как объяснить? Я уснула вместе с ним? Нет, я слишком живая, чтобы так поступить с собой. Я испугалась, что когда-нибудь Алекс станет так спасать меня? Да, но так просто я не дамся. Я выкушу себя из любой «зашивки». Я запаниковала? Я плакала? Я впала в депрессию? Нет.
Я хотела, чтобы он мне снился. Кролик Шуша. Чтобы каждую ночь, которая ничем не хуже, чем день, он был в моей жизни. Я могла бы его кормить, рассказывать анекдоты и рисовать его на тканях. Например, на простынях. Потому что шторы меня уже не интересуют.
В общем, я, как всегда, хотела немного. Но он не приходил. Ни ко мне в сон, ни в приют бродячих кроликов. Его не было. Нигде-нигде его не было.
Зато появился ты.
Мы с тобой одинаково тревожим космос. Мы – везучие и счастливые люди. Ты хочешь много говна и получаешь меня, похудевшую, конечно, но не истаявшую, как некоторые фотомодели.
Я хочу кролика Шушу, а получаю тебя – в чистом виде, без проверки на кроличьи способности.
У нас все впереди. И твоя куча может вырасти килограммов до ста (мой личный рекорд – сто один, не стану писать тебе, сколько это в фунтах), а мой кролик – быть записанным на простынях в масле или в акварели.
Я забыла тебе сказать, что я всегда была счастливой. Этому нельзя научиться, наверное. Я, например, ни разу не видела онаниста, поэтому мои представления о мужчинах, несмотря ни на что, самые лучшие и самые прекрасные. А все девочки, которым случалось это видеть, мужчин жалеют. И это понятно. И в дождь, и в зной – стоит, продувается на ветрах, ради чего?
Еще меня сразу приняли в музыкальную и художественную школу. В школьном спектакле «Медея» (наш литератор был повернут на античности) я играла коринфскую принцессу. Ты не представляешь себе, как мне все завидовали. Особенно в сцене сгорания. Я очень красиво горю. Но хороша и в мороженом виде. Снегурочку я вообще играла раз сто. И не потому, что мне сто лет, а потому что у нас были подшефные – детские сады и производственное предприятие «Олимп», производившее трусы и колготки.
Мне не было больно в родах. Только интересно. Я бы хотела рожать с зеркалом, чтобы видеть процесс. Не каждый же день такое кино.
У меня всегда все получается. Здесь, в Сиэтле, я появилась слишком поздно, но меня все равно лихорадит. Если не золотом, то чем?
Я живу в ощущении и предчувствии счастья. Я такая дууууууура, что могу присоединить к себе шаттл и отпугнуть от планеты Земля всех инопланетян.
Я – слабая. Надо мной надо трудиться, тогда счастья станет еще больше.
Все вышеизложенное – бессвязно. Перед прочтением – сжечь.
«Надо развивать память. Надо тренировать память. В памяти – ваше оружие по завоеванию мира», – это психолог. У нас работает специальный психолог, который объясняет нашим родителям, почему мы такие придурки. Он считает, что мы – индиго.
Индиго – это не манго. И не маракуйя. Это марка Творца-производителя, пославшего нас в мир с осознаваемой миссией (фраза из конспекта; закручена тем же психологом).
Короче, фишка в том, что я должен знать, зачем родился, и тупо куда-то идти с флагами.
При чем тут память?
Откуда я знаю, при чем тут память? Я думаю, что так психолог приманивает нас читать книжки и учить стихи. А мы читаем чужие ЖЖ и учим чужие языки.
Мне хватало памяти компьютера, родителей и энциклопедий со словарями. Дни рождения я записывал в телефон. Что еще?
Ничего.
Ничего.
Ничего.
Мы пишем тестовые контрольные работы по специальной методике. Правила такие: берешь в руки ручку (лучше – в правую), кладешь листок с заданиями прямо перед собой, рукой с ручкой делаешь три круга над листочком по часовой стрелке, потом – против. Если кругов для полной отключки сознания не хватает, можно два-три раза повторить. Следующий шаг – надо крепко зажмуриться, при этом ручка с рукой должна находиться в воздухе, прямо над листком. Не открывая глаз (это трудно, но можно потренироваться дома) надо резко опустить ручку на листок и возле места слепого попадания поставить птичку (некоторые ставят плюсик; птичка или плюсик – в методике не принципиально).
Это – всё.
Больше ничего делать не надо. Тест пройден.
Видишь? Я делаю круги. Я пытаюсь зажмуриться. Жмурюсь!!!
Всё. Мне теперь обязательно нужна память. Сейчас она похожа на пролитый бензин. Слишком не растекается, но все время переливается радугами. В каждом цвете – ты.
Ты, похожая на полосатый надувной матрас. Ты, разбегающаяся волнами разных звуков. Ты, плоско смеющаяся из желтого и фиолетового. Ты, обижающаяся за слово «плоско».
Я боюсь, что память зависнет только одной картинкой. Боюсь, потому что не выбрал, какую именно я хочу видеть всегда.
Причем я-то готов видеть любую. Но вдруг ты плохо на ней получишься? И расстроишься?
Мне обязательно нужна память. Потому что, если потом совсем ничего не будет – ни тебя, ни меня, ни папы с мамой, хотя папа с мамой тут лишние… Если ничего не будет, она-то останется? Психолог определенно обещал, что остается только память. А значит, я буду есть ее по кусочкам, чтобы хватило. На сколько хватило? Я не знаю, поэтому кусочки будут очень маленькими. Их никто, кроме меня, не увидит.
Я буду тренироваться. Учить наизусть твои тексты и…
Не могу больше жмуриться. Но не хочу открывать глаза.
Маня говорит, что гусь, которого мы никак не посадим в кувшин, может быть нарисованным. И тогда в кувшин может поместиться целое стадо гусей.
Нарисуй меня на своих шторах, простынях и туалетной бумаге. Я – симпатичный. Тебе со мной будет весело.
Нарисуй меня, даже если в твоем кувшине уже нет места от других гусей. Я – маленький, я помещусь.
Часть 3
– Я самая красивая в этом аэропорту. И, как обычно, на меня пялятся все мужики. И маленькие и большие. Ура…
Это – явление Николь. Можно так: это явление – Николь.
Сказать ей, что мужики как дети? Или она сама должна об этом знать?
Мужики, например, завистливы как дети. Завидущи. Хвастливы и трусливы. Но послушны и открыты.
Если дети видят перо индейца, то хотят себе точно такое же. Вместе с пером они обычно отбирают землю, дом и возможность жить. Не дети отбирают, а мужики. Дети все-таки умеют ограничиваться. Подзатыльником, например. Страшной угрозой про папу, у которого «до неба». Их можно силой увести за руку. Поставить в угол. Мужики, напротив, в битве за перо готовы вернуться домой на щитах. И это – не по-детски. Потому что – ни себе, ни людям.
Она была в шляпке. Жаль, Кузя, что ты не поехала со мной.
Шляпка – зелено-желтая, небольшая. Николь сказала, что ее «головной убор решен в стилистике минимализма». На полях немного фруктов (груша, дыня и авокадо). Почти в натуральную величину. И два маленьких перышка с левой стороны. Очень ярких. Думаю, искусственных.
Николь была в шляпке, в джинсах, пуховике (тонком, хорошо стеганом, розовом). Она сказала, что рада меня видеть. Мы поцеловались, выпили кофе из автомата. Николь – кофе, а я – чай. Ужасная гадость…
– Я пока поживу у тебя, – вздохнула Николь.
– Он не пришел? – догадалась я.
– Не поймал сигнал. А должен был… – Она грустно сняла шляпку и выбросила ее в урну. В авокадо, вероятно, был вживлен (всажен?) передатчик. И он забарахлил. Не оправдал надежд.
Она была такая дура с этими своими коровьими глазами, слезами, зелеными стрелками по нижнему веку. Она была такая несчастная, поникшая… Она была такая чудовищная, такая аляповатая, такая омерзительно плюющая на меня и на всех, кто таскал туда-сюда чемоданы, опаздывал на регистрацию и размахивал букетами.
Я завидовала ей. Очень. И мы поехали домой, чтобы обсудить план.
План был такой. Пункт первый: испортить мне жизнь (в точной формулировке – «помочь тебе определиться, чего ты действительно хочешь. Я, собственно, и ради тебя тоже…»). Пункт второй: инкогнито познакомиться с его родителями; найти работу; снять жилье. Пункт третий: победить.
– «Победить» – это уехать? – спросила я.
– А я думала, что ты не позволишь мне снимать жилье, – вздохнула она. – Жадина ты, Олька, говядина.
Я обиделась и поехала на защиту. Диссертации, а не отечества.
Все защиты у нас по пятницам. И самолеты из Мюнхена – тоже по пятницам. Николь увязалась за мной. Я стояла на троллейбусной остановке (назло! Специально! Я сказала, что у нас после защиты – бухают, а пьяная я за руль не сажусь! И если ей так сильно надо, то милости просим – аттракцион небывалого зажиманса).
Она прыгнула в троллейбус и стала громко шептать мне на ухо:
– Что-то меня еще никто не лапает! Сколько можно ждать?!
– Ждать можно всю жизнь, – сказала контролерша.
И я с ней была совершенно согласна. Если ездить исключительно в пустых троллейбусах, то ждать можно действительно всю жизнь.
– Так, может, вы меня и облапаете? – нежно спросила Николь. Здесь, на родине, – Николь Николаевна. Тетка в пуховике.
– Я? – обиделась контролерша. Тоже какая-нибудь Михайловна. И в пуховике ничуть не хуже, чем у Николь.
– Если хотите, то можете вместе…
– Ты что – дура? – Лицо контролерши просветлело. На щеках заиграли ямочки, во рту блеснула коронка. Наверное, золотая. Сделанная на заказ из обручального кольца.
– Ну да, – улыбнулась Николь мягко. – Это все знают…
«Шух», – сказал троллейбус.
И уехал. Они уехали, а я просочилась в дверную щель. И сбежала. То есть осталась. В общем, победила. Я так всегда побеждаю. Потом, конечно, раскаиваюсь, прошу прощения, иногда даже бываю прощенной.
«Чего ты действительно хочешь, Оля?»
«Оладиков…»
У меня очень просто с желаниями. И крайне затруднительно с мечтами.
И я не пошла на защиту, потому что она рассчитана на здорового человека, который легко переносит (и любит!) Петросяна (надо ли подавать Петросяна со звездочкой-пояснением? Или через сто лет он все равно будет существовать?). Защита рассчитана на здорового человека, который хочет бросать бумажки в урну, есть бутерброды с колбасой, ждать банкета и рассуждать об ужасах «этого поколения».
А я – больна. Я больна Николью (опасная разновидность шизофрении, выражается в осознании вариативности жизни. И не надо спрашивать, где я набралась таких слов. Ясно же было сказано: шла на защиту!).
Поделиться книгой: