Комната страха

– После завтрака, – в тон ей ответил Макс, насмешливо посмотрев на Еву поверх газетного листа.

Ева почувствовала укол совести. Все же благодаря Максу она не сидит сейчас дома взаперти, трясясь как осиновый лист. И не подвергает Лару искушению убить кузину. А пребывает здесь, в центре Европы, в покое и комфорте, исполняя непыльную работенку и пытаясь выставить себя на посмешище пустыми и несправедливыми нападками на своего спасителя. Почувствовав себя несчастной, она подозвала официанта в небрежно повязанном белом полотенце и заказала стандартный континентальный завтрак с чашкой кофе.

Ожидая заказ, Ева рассеянно оглядывала небольшой зал ресторана. Смешно, но она до сих пор не представляла, где именно находится. Спрашивать об этом у Макса значило вконец опозориться: «Нет, хватит уже разыгрывать слабоумную! Потом спрошу потихоньку у портье. Он может принять меня за чересчур уж рассеянную туристку, например. Тоже, конечно, смешно, но лучше пусть посмеется портье».

– Что-нибудь не так? – Ева вздрогнула: «Опять он меня рассматривал, пока я глазела по сторонам. Что ж такое?» – Номер у вас удобный?

– Д-да, вполне, – и снова спохватилась: – Спасибо.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – насупившись и мучительно покраснев при воспоминании о вчерашних припадках, ответила Ева.

Принесли завтрак.

«И почему он не уходит? Ведь очевидно, уже позавтракал, кто же до завтрака прессу читает? – Нетерпеливо постукивая пальцами по скатерти, она подождала еще несколько минут. – Нет, не уходит». Чудесный, ароматный кофе с многообещающей пенкой начинал остывать. Покорившись, Ева взялась за белоснежную чашку.

Сделав пару глотков божественного напитка, она, всерьез разозленная, уже начала подумывать о румяном круассане, лежавшем на блюдце. Он заманчиво демонстрировал слегка подгоревший крученый хвостик. Ева вспомнила круассаны Фани, которыми даже прабабушка иногда была довольна. Эти воспоминания отвлекли ее настолько, что Ева взяла выпечку и, отломив кусочек, положила его в рот.

Как только круассан коснулся ее языка, как только в нос ударил аромат жареного сыра, Еву начало тошнить. Ничего не понимая, широко раскрыв глаза, она боролась с рвотными позывами. Проиграв довольно быстро, Ева позорно ретировалась. В три прыжка миновав фойе, она кинулась в свой номер.

Зажимая обеими руками рот, в котором уже клокотало что-то кислое, Ева распахнула двери ванной комнаты и рухнула перед унитазом.

Освободившись от недоеденного завтрака, желудок мгновенно успокоился.

«Ах, Лара, Лара! Кстати, что там за бумаги я украла? Совсем забыла о них, видимо, мне и аукается. Не могла же Лара отравить меня чем-то действительно серьезным – собираясь утопить. Даже для полного психа отсутствие элементарной логики несвойственно. Впрочем, кто их разберет?»

Почистив зубы, Ева, припевая как ни в чем не бывало, вышла из ванной.

Макс сидел в кресле и преспокойно продолжал читать газету.

– А вы что здесь делаете?

– Жду врача. – Он даже не взглянул на возмущенную Еву.

Ева не сдержалась:

– Какого черта, если вам нужен врач, вы ждете его в моем номере?!

– Успокойтесь. Врач для вас.

– Я ни в каких врачах не нуждаюсь.

«Врача мне только и не хватало. Вдруг положено заводить уголовные дела в случае обнаружения в организме ядов? А ведь вполне возможно, что найдут. И потом, не люблю врачей!»

– Ненавижу врачей! Тем более чужих, – уже спокойно и несколько просительно сказала Ева. – Можно отменить вызов?

– Как вы себя чувствуете?

– Великолепно. Никогда лучше не чувствовала, – изо всех сил старалась Ева.

Аккуратно сложив газету, Макс молча встал и направился к дверям.

– Сегодня отдыхайте. До вечера.

Вот и славно. А теперь все же придется поработать с документами. Собрав остатки воли в кулак, Ева переместилась за рабочий стол и снова разложила пирамиду из листов.

Глава 4

Графология

Ни одной мысли. Чудесный тихий денек заглядывал в окно. Может, прогуляться? Но Ева тут же одернула себя: надо работать. Нет, это просто невыносимо. Послонявшись по номеру, Ева растянулась на кровати, пытаясь убедить себя, что люди думают не только в вертикальном положении, но и лежа. Она лежа заснула.

И увидела сон. Приснилось Еве, что из живота ее, прямо из пупка выросли и распустились два необыкновенной красоты цветка. Медленно, расправляясь из бутона, развернулись бархатные лепестки, чудесно раскрашенные во все оттенки красного и розового, с белыми кружевами у цветоложа. Цветы улыбались и кивали головками, здороваясь с Евой. Она поздоровалась в ответ и тихонько рассмеялась, когда цветы пощекотали своими шелковыми листиками ее кожу.

Было приятно ощущать их порхание над ней, их едва уловимый вес, чувствовать связь с ними. Благодатный покой разлился по всему телу Евы, парившей в нескольких сантиметрах над кроватью. Ужасно захотелось поделиться с кем-то этой радостью, буквально распиравшей ее. Но никого не было.

Ева проснулась в пустой комнате, легкие занавески в мелкий цветочек колыхались на летнем ветерке. Все тот же ласковый денек заглядывал в открытое окно, соблазняя ароматами молодого лета и гомоном птиц.

Улыбаясь, Ева со вкусом потянулась и встала, полная сил и решимости поработать. Странный сон оставил после себя клубок теплой солнечной энергии как раз в том месте, откуда распустились фантастические цветы. Приложив ладонь к животу в районе пупка, Ева как будто даже почувствовала тепло и, не поверив, опустила глаза. Все как прежде. Подняв кофточку, она еще раз осмотрела живот, но не заметила ничего странного.

Перед работой Ева решила поесть. Спустившись вниз, она с трудом успокоила всполошившихся портье и официанта, убедив их, что странная постоялица еще далека от смерти и в силах не только самостоятельно спуститься из номера, но и поднести чашку ко рту. Ложку, кстати, тоже – она была ужасно голодна, как оказалось, и съела не только суп с гренками, но и чудесный пирог. Не растеряв свое прекрасное настроение, Ева вернулась к себе.

– И не надейся, – строго сказала она в окно, – никуда я не пойду. Буду работать здесь, взаперти, пока не зачахну и не состарюсь.

«Итак, что мы имеем? – Ева внимательно посмотрела на ряды бумаг. – Меню. Чем нас заинтересовало? Возможное убийство. Опять криминал!» Ева закатила глаза: не самая любимая тема, но ничего не поделаешь. На руках копия. Видимо, даже Максу не удалось раздобыть оригинал. Бывает. Ева слегка улыбнулась – все-таки он не идеален. Зато есть заключение эксперта по поводу бумаги. Хотя бы на это владельцев уломать удалось.

У их фирмы была своя лаборатория, укомплектованная наисовременнейшей аппаратурой и классными специалистами. Но исторические документы – особая статья, здесь нужен был специалист со стороны. Безусловно, лучший эксперт – такую справку почитать всегда полезно. Ева взялась было за документ. Но рука непроизвольно потянулась к другому. «Он, конечно, потоньше, но почему именно «хозяйственные расчеты»?» – недоумевала Ева. Зажмурив глаза, она почувствовала, что переместилась в свой Кабинет. Даже сквозь веки она ощущала холодную белизну стеклянных стен, манившую прикоснуться к ним взглядом. Ева ничуть не боялась, радуясь встрече со старым другом, она просто оттягивала момент блаженства.

Ну, наконец, добрый старый Кабинет! Стеклянный, идеальной формы куб, запаянный со всех сторон. Если бы у Евы оставалось лицо, она бы улыбнулась. Но здесь была только память и мысли, стеклянными палочками сыпавшиеся вниз или парившие вокруг Евы.

Итак, меню, расчеты и фрагмент дневника. Мало, мало информации и в одном, и в другом. Выстроив сравнительные таблицы с показателями обоих документов, произведя расчеты, Ева убедилась, что написаны они были разными людьми. Вот она, Старая Сеньора (присмиревшая и нестрашная), в черных вдовьих кружевах.

Опираясь на палку, с трудом передвигаясь на изуродованных артритом ногах, она проковыляла мимо. Не оглянувшись и абсолютно покорная желаниям Евы, она просочилась сквозь стены, оставляя за собой шлейф из букв и строчек, которые, как рой черных мошек, жужжа, не отставали от ее сгорбленной мрачной фигуры.

Положительно, она испанка по происхождению, по крайней мере, юность провела именно в Испании. Вычурные заглавные (к тому же высокие и узкие) буквы с завитушками говорят, что гордость и суровая романтичность натуры у Старой Сеньоры именно из этих широт. Может быть, Толедо… «Почему именно Толедо? Надо будет об этом потом подумать», – сделала заметку для себя Ева.

И был у Сеньоры дядя, ее опекун. Суровый и непреклонный иезуит. «Вот бы увидеть его почерк! – подумала Ева. – Может, он в действительности не таков, каким его себе представляет Старая Сеньора, все-таки объективностью эта особа не отличается».

Прямые слитные буквы, одинаковые расстояния между словами, некоторые из округлых буковок не закончены. Определенно – она умный человек. Холодный рассудок и решительность. Признаки почерка выстраивались то с одной стороны, то с другой, яснее очерчивая истинные качества характера или игнорируя ложные.

Эта женщина привыкла сдерживать свои порывы, едва ли не с самого детства. «А это… Позвольте, бескомпромиссность, как же глубоко вы спрятали свои принципы, Сеньора!»

Средний нажим, удачное сочетание чрезмерной чувствительности легкого нажима и материалистичности сильного. Амбиверт – более предсказуем, чем экстраверт и интроверт. Маленькая поправка на перпендикулярные штрихи в буквах, они сделаны с несколько более легким нажимом, чем горизонтальные, – сильная воля.

Просто железная – подтверждают еще и наклон, прямолинейность твердого почерка и ровные связанные концы букв. «Да-да, я уже поняла, Сеньора, спасибо», – Ева не хотела раздражать ее без необходимости. Но от слишком уж навязчивых признаков приходилось отмахиваться, особенно если они не приводили в свое подтверждение еще несколько показателей.

«Например, мстительность. Никак не верю. Доведение дел до самого конца – да. Последовательность – безусловно (сплошная связность написания букв). Упрямство, возможно (закрученные в себя штрихи, крючки и в начале слов, и в конце). Но не жестокость. Уравновешенность – буквы сплетены, крючки всегда одинаковы, и ровные строки сюда же, – Ева вспомнила Лару. Не совсем ясно, к чему, но отворачиваться от сравнений не стала: – Ну-ка посмотрим…

Лара, милая и строгая. Очевидны параллели в характерах этих двух героинь. Твердость убеждений. Цепкость ума. Старая Сеньора, правда, гораздо более талантливый человек, но, с другой стороны, со временем все мельчает. Кто знает, не была бы Старая Сеньора, блистательная аристократка, владелица огромного поместья, интеллектуалка, в наше запутанное время «маленького человека» обычным провизором городской аптеки, обожаемой дочерью и племянницей, сумасшедшей и по совместительству несостоявшейся убийцей своей собственной сестры?

Какие убеждения, что за обстоятельства могли толкнуть вас обеих на преступление? И не просто на преступление, но на убийство. Причем и в том и в другом случае убийство связано с родственниками, это вне всяких сомнений. Самооборона и месть. Мстила Лара. Даже известно за кого, но почему? А вот в случае со Старой Сеньорой – обратная ситуация. Известно почему – самозащита, а кому именно, предстоит выяснить».

Ева эти выяснения отложила на потом. Ее любимое выражение – «потом». Когда? С этим она боролась. Но пока безуспешно. В данный момент, потерпев решительное поражение в сей праведной битве, она твердо вознамерилась познакомиться с городком, столь гостеприимно приютившим ее.

Повинуясь душевному порыву, Ева захватила с собой украденные дневники Лары, когда совсем уже выбегала из номера. Ругая себя за опрометчивость, но возлагая большие надежды на рассеянность и (что там говорить) лень, она полагала, что вряд ли станет читать, вместо того чтобы гулять по средневековым улочкам, мощенным необработанным булыжником, среди маленьких кафе и частных мастерских.

Глава 5

Заброшенная усадьба

Городок оказался действительно совсем небольшим. Хотя и с церковью, ратушей, лавками-мастерскими. Поскорее выбравшись из холодных каменных ущелий узких средневековых улочек, Ева вышла на проселочную дорогу. Вела она в луга и обработанные поля.

Идиллическая картина, представшая глазам Евы, отдавала золотым веком. Не хватало пастушек и свинопасов, танцующих менуэт. Зато имелись в изобилии кучерявые облачка, бодро бегущие по эмалевому небу, а под ними нежные козочки и сытые коровки.

Свернув на тропинку, путешественница углубилась в прохладу леса. Ей вспомнилась другая прогулка, в таком далеком, но весьма похожем лесу. Только здесь лето уже вошло в полную силу. Цвет зелени уже не был таким юным и свежим, слегка запылился и вылинял. Как и небо, которое утратило свою злую весеннюю синь, став спокойным и добродушно-бледным. Но гулять было чрезвычайно приятно, ноги сами несли Еву, напевавшую венский вальс и размахивавшую при этом плетеной сумкой, в которой скучали совершенно забытые дневники Лары.

Внезапно деревья галантно расступились, и на открытой площадке, буйно поросшей разнотравьем, показался дом. Строение настолько гармонировало с окружающим его лесом, что Ева ему даже не удивилась. Это был заброшенный дом, трехсотлетней постройки, двухэтажный. Красная нормандская крыша, высокая, с рядом мансардных окон, имела местами обвалившуюся черепицу. По некогда желтому фасаду двумя рядами выстроились пыльные окна с битыми стеклами. Мансардные окна были забиты досками.

Помедлив в нерешительности несколько минут, Ева осторожно ступила на запущенный газон за границы лесной тени и направилась к дому. Вблизи он оказался просто развалиной. Целые материки штукатурки обвалились так, что обнажилась не только драная плетенка, но и каменные стены. Встав на носочки, она попыталась заглянуть внутрь. За пыльными стеклами с плотной вуалью паутины ничего невозможно было разглядеть.

Постояв перед домом, Ева уже было решила вернуться на лесную тропинку. Но после краткой и отчаянной борьбы любопытство одержало сокрушительную победу над осторожностью, и она двинулась вокруг в надежде найти более удобный вход, чем оконный проем, лишенный стекол. Улыбка фасада была щербатой, как оскал попрошайки, – многие стекла отсутствовали.

Путешествие ее было недолгим. Сразу же за углом открывалась стена, весь первый этаж которой состоял из французских окон-дверей с некогда белыми решетками деревянных переплетов. Вторая дверь от угла была гостеприимно распахнута, и последние сомнения растворились как дым. Ева вошла в дом, переступив неопределенного происхождения доску на пороге. Полутьма мягко обняла ее со всех сторон. И хотя снаружи день уже утратил свою яркость, подумывая клониться к закату, Еве все же пришлось переждать несколько секунд, привыкая к темноте замкнутого помещения.

Наконец, из тьмы постепенно стали проявляться предметы, населяющие комнату. Гостиная – судя по обстановке. Покрытые чехлами диваны. Маленькие столики, некоторые из них даже стояли, а не, позорно сдавшись, валялись в беспорядке, как большинство из поломанных стульев. С голых стен свисали отставшие обои. На потолке оставалась лепнина, обозначавшая место пребывания люстры, но сейчас пустой крюк укоризненно отмечал центр венка из гипсовых листьев и фруктов.

Из-за скудного освещения все было представлено в черно-белой палитре. К тому же все поверхности были густо припудрены пылью и мелким сором. Оставляя следы на пыльном полу, Ева прошла сквозь гостиную к двери и, повернув медную ручку, открыла дверь в следующее помещение.

Она попала в первый зал перед входом. Над входной дверью – полукруг фонарного окна. Здесь уже было больше предметов – корзины, коробки, сложенные штабелями доски, предназначенные для заколачивания оконных и дверных проемов. Старая, сломанная мебель сносилась сюда, видимо, со всего дома. Несколько деревянных лестниц, сундуков и ящиков загромождали почти все свободное пространство.

Не найдя здесь ничего интересного, Ева поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь уже было больше свидетельств о прежних владельцах. Сначала шел каминный зал, с кушеткой и креслами, полукругом сгрудившимися перед небольшим камином. Над ним висело зеркало в золоченой барочной раме.

Каминная полка была завалена щебнем вперемешку со статуэтками и маленькими шкатулками. На окнах сохранились тяжелые бархатные шторы с пышными кистями. Правда, мебель и шторы уже давно выцвели, и все предметы приобрели однородный непонятно-серый оттенок.

На полу лежал ковер, густо заросший богатым слоем пушистой пыли. Шелковая обойная ткань печальными лохмотьями свисала со стен, за которые все еще цеплялись картины в богатых рамах или целые семейства фотографий, жавшихся друг к другу в страхе перед стиравшей все изображения серостью.

Разглядеть картины и фотографии было невозможно, не только из-за плохого освещения, но также из-за пыли и плесени, за долгие годы спрессованной сыростью в плотную корку, лежавшую поверх сюжета.

Оглядевшись наскоро (все же она считала себя незваным гостем, без разрешения хозяев вторгшимся в частные владения), Ева пошла дальше. Обогнув кадки с давно погибшими растениями и слегка поразмышляв над выбором – остаться на втором этаже или подниматься, – она ступила на винтовую лестницу, увлекавшую наверх.

Перила, отполированные до гладкости мрамора, были столь же холодны. В медальонах на стене вдоль лестницы были замурованы щекастые путти, повсюду виднелись могилы пальм и фикусов.

Вдруг впереди за невидимым поворотом лестницы раздался душераздирающий стон. Ева, замерев, прислушалась, но в мертвенной тишине больше не раздавалось ни звука. Прошло несколько секунд. Она уже почти убедила себя в том, что страшный шум ей попросту послышался, но тут с мягким стуком ей под ноги сверху скатился странный предмет. Не веря своим глазам, Ева нагнулась, чтобы рассмотреть поближе нечто, что на первый взгляд показалось белой перчаткой, набитой песком.

Первая волна тошноты свела судорогой живот. Но остановиться Ева уже не могла и машинально наклонилась к странному предмету, чтобы рассмотреть его как следует. Это была не перчатка – увы, первое впечатление оказалось обманчивым. Это была кисть. Причем, судя по свежепоблескивавшему срезу, совсем недавно отделенная от остальной руки.

– Я буду весьма признателен, если вы все же воздержитесь от обморока… – Макс, бесшумно спустившийся с лестничной площадки, не успел договорить, как Ева упала на ступеньки у его ног. Он все же закончил фразу, с легким вздохом: – хотя бы ближайшие полчаса.

Дальнейшее его поведение не отличалось оригинальностью. Не обращая внимания на свою сотрудницу, он ловко подхватил кисть руки и поместил ее в приготовленный пакет. Все эти манипуляции Макс проделал с хладнокровным спокойствием, будто для него это было вполне привычным занятием.

Оглянувшись на все еще отсутствующую подчиненную, он снова исчез за поворотом лестницы на следующем этаже, откуда уже раздавался стон. Спустя несколько минут снаружи послышался вой сирен, визг тормозов и громкие стуки в дверь. Но Ева, счастливо лишенная возможности следить за разыгрывающейся драмой, пришла в себя уже в карете «скорой помощи», пропустив изрядный кусок действия. Очнувшись в грохочущей по ухабам коробке, она застала за внимательным разглядыванием собственной скромной персоны три пары глаз.

– Симпатичная, – констатировал молодой врач.

– Много ты понимаешь, Поль, – проворчал обладатель пышных белоснежных усов, укрывающих добрую половину лица.

Макс ограничился молчанием столь угрожающего характера, что юноша, названный Полем, тут же стушевавшись, занялся своим пациентом. Усатый старикан как раз и был тем злосчастным, теперь уже бывшим обладателем кисти руки, принятой Евой за перчатку. Он возлежал на носилках, устроенных у стенки, противоположной той, у которой находилась Ева. Рука его, прижатая к груди, забинтованная в области запястья, заканчивалась слишком рано, как раз там, где и должна была находиться кисть. Под его каталкой стоял переносной чемоданчик-холодильник, в котором в данный момент находилась часть его тела.

– Что случилось? – Невзирая на откровенную глупость вопроса, Ева все же решилась задать его своему начальнику.

– Как вы себя чувствуете? – По своей привычке отвечая вопросом на вопрос, Макс казался даже встревоженным за ее здоровье. Мило.

– Мне уже лучше. – Ева почти привыкала исполнять роль местной дурочки и попыталась самостоятельно достроить фрагменты истории, выпавшие из общей картины благодаря ее временному отсутствию.

Возможно, несчастный случай. В конце концов, не мог же Макс втайне заниматься преднамеренным расчленением лиц пожилого возраста. К тому же старичок и в самом деле благообразный и удивительно спокойный для пострадавшего таким страшным образом. Лишиться левой руки и, разъезжая в карете «скорой помощи», препираться с этим… Полем!

К Максу старик никаких претензий явно не имел, даже напротив, взирал на угрюмо помалкивавшего координатора с благоговением и радостью. Ну, тоже довольно странно. Может, он сумасшедший? Старичок, в смысле. Хотя и Макс для нормального человека слишком часто стал попадать в странные истории. Взять, например, ее, Еву. Перманентно падающая в обмороки сотрудница на спецзадании, отлынивающая всеми правдами и неправдами от спецрасследования.

«Куда-то я не туда думаю», – недовольно прервала себя Ева.

Машина остановилась перед освещенными стеклянными дверями госпиталя. Здесь их уже поджидала бригада хирургов, с деловитой торопливостью укатившая пострадавшего господина, не забыв холодильную камеру с рукой.

Еву на каталке спустили из машины Макс и Поль. Ни о чем ее не спрашивая, они покатили носилки внутрь здания с такой же скоростью, с какой удалился предыдущий кортеж. Ну уж этого вытерпеть было невозможно! Проявив чудеса акробатики, Ева ухитрилась спрыгнуть с каталки и встала посреди приемного покоя, решительно сложив руки на груди.

– Мадемуазель, как можно! – в ужасе от ее упражнений, возопил несчастный Поль, с трудом остановив разогнавшиеся носилки. – Вам нужна срочная помощь!

– Ева, обследование действительно необходимо. – Макс говорил гораздо спокойнее и значительно тише.

– Я чувствую себя прекрасно! – с апломбом заявила Ева и добавила, обращаясь к остолбеневшему от подобной наглости Полю: – Благодарю вас, но я предпочитаю вернуться в отель.

– Не забывайте, вы совсем недавно перенесли серьезное испытание, – Макс взывал к ее разуму, пытаясь говорить одновременно мягко, но внушительно, – и слишком рано тогда ушли из больницы.

Поль, терявший терпение, крутил головой от одного к другой, не понимая ни слова из их разговора. Однако ясно было как день – мадемуазель не в себе и господин куда более разумный человек. Только вряд ли удастся убедить в чем-либо такую, как она. Вон как сверкает глазищами – того и гляди искры посыплются.

– Все в порядке, – утешила она Макса. – Уверяю вас, я чувствую себя как в сказке. И забыть о том печальном пропс… О, простите! О суровом испытании, – она паясничала, уже не пытаясь сдерживаться, – мне забыть никак не грозит, благодарю за напоминание.

– Такие частые потери сознания – слишком серьезный симптом, чтобы не обращать на него внимания. – Макс, к удивлению Евы, даже слегка повысил тон в середине фразы. – Сотрясение головного мозга нельзя игнорировать. Это безответственно, в конце концов.

– Да, я безответственная, но вполне здоровая. – В запальчивости Ева наступала на Макса и, оттеснив его со своей дороги, направилась к услужливо разъехавшимся перед ней стеклянным дверям.

– Но… что же делать? – беспомощно посмотрев ей вслед, спросил расстроенный Поль.

– Все будет в порядке, благодарю вас. Я вернусь через час, Поль. Идите к деду– И ободряюще пожав руку Полю, Макс вышел вслед за Евой.

– Вы двигаетесь не в том направлении. – Догнав Еву, в раздумье стоявшую на ближайшем перекрестке, он подхватил ее под руку и пошел в гостиницу.

– Благодарю вас, – официальным тоном сказала Ева, отдернув локоть. – Может, объясните, что случилось в доме? Для разнообразия, так сказать.

– Обязательно. Если позволите, за ужином. Вот в этом ресторане готовят вполне терпимо.

– Пожалуй, я и правда голодна, – поразмыслив, согласилась Ева. – Но при условии, что вы действительно мне все объясните.