Этичный убийца

Я спрашивал себя, насколько сильно мне стоит пугаться: ведь я уже знал, что убийца здесь, внизу, и к бассейну я спускался именно потому, что знал об этом. К тому же вокруг нас было полно народу. И все же меня охватил холодный ужас – просто от самого факта присутствия этого человека.

Убийца повел меня к толпе, собравшейся возле бассейна, так, будто он был частью компании, хозяином, а я – гостем. Для преступника он не слишком-то боялся людных мест.

Я был словно в чаду и не заметил, как она подошла. А потом вдруг оказалось, что она стоит рядом.

– А я познакомилась с твоим другом, – сказала Читра, указывая на убийцу пальчиком с ярко-алым ноготком.

Она стояла подле меня, и на лице ее сияла теплая и слегка глуповатая улыбка, как будто последняя выпитая ею банка пива была уже лишней. Это был наш первый разговор за эти выходные. Несмотря на страх, я пришел в восторг от одного звука ее голоса, мягкого и высокого, от ее акцента – вроде бы британского, а вроде бы и не очень.

– Он такой забавный.

Я схватил банку пива, открыл ее и, даже не попробовав, принялся жадно глотать напиток, стараясь при этом не захлебнуться.

– Да, он парень что надо, – сказал я Читре и с этими словами обернулся к убийце. – Что ты здесь делаешь?

Я всеми силами старался сдержать дрожь в голосе, старался говорить так, будто передо мной просто какой-нибудь приятель, который мне неожиданно встретился в неожиданном месте, но прозвучал мой голос, увы, совершенно иначе.

– Я искал тебя, Лемюэл. Простишь нас, если мы отойдем на секунду?

– Конечно, – ответила Читра.

Убийца положил руку мне на спину и подтолкнул меня в сторону от толпы. Мне было, в общем-то, наплевать, что он вот так меня трогает – отчасти потому, что он был все-таки убийца, отчасти же потому, что все, кто нас видел, уже наверняка определили меня в голубые. Не то чтобы этот народ и впрямь интересовался моими сексуальными предпочтениями – просто отморозки вроде Ронни Нила или Скотта всегда хватаются за малейший повод к оскорблениям и считают, что слово «гомик» удачно сочетается со словечками типа «задница» и «жиденок».

Убийца остановился возле автомата с леденцами, между двух общественных туалетов, из которых тут же повеяло тошнотворно-сладким запахом освежителя воздуха.

– Скажи-ка мне, Лемюэл, зачем ты возвращался к трейлеру? – спросил убийца.

Так вот в чем дело! Вот почему он приперся сюда. От панического страха у меня аж уши заложило. Значит, меня застукали. Но на чем, собственно? Я попытался убедить себя, что волноваться мне не стоит. Теперь я знаю, в чем дело, а значит, ситуация под контролем и я вполне могу ее разрулить. Возможно. Хотя, с другой стороны, на меня наезжает парень, который привык решать свои проблемы с помощью пистолета, а это вряд ли хороший знак.

Выбора у меня не было. Эти слова сами сорвались с моего языка, поспешно и бессмысленно. Убийца не произвел пока ни одного угрожающего жеста, но я просто обязан был учитывать, что, возможно, от того, что я скажу, зависит моя жизнь.

– Я случайно отдал своему боссу их заявку на кредит.

И я рассказал обо всем: о том, как Бобби хотел возвратиться во что бы то ни стало, а мои возражения и слушать не желал. Выслушав объяснения, убийца задумался лишь на пару секунд.

– Ну ладно, – сказал он. – Но надеюсь, твой босс ничего странного не заметил?

Я покачал головой:

– Он сперва позвонил в дверь, потом постучал, а потом мы с ним вернулись в машину и уехали.

– Просто, видишь ли, это выглядело несколько странно, – сказал убийца. – Да, оттуда, где я стоял, это выглядело странно.

– Да я понимаю, но ничего не мог поделать.

– Но думаю, ничего страшного не случилось, так ведь? – И он слегка похлопал меня по плечу. – И у меня был повод познакомиться с этой милой девушкой. – Он склонился поближе. – По-моему, ты ей нравишься, – сообщил он театральным шепотом.

– Правда? А что она сказала? – И тут я осознал всю нелепость своего вопроса и вообще этой беседы и вспыхнул до корней волос.

– Она сказала, что считает тебя очень умным. И, несмотря на твою робость, она совершенно права.

– Не мог бы ты вернуть мне мое водительское удостоверение?

Мне хотелось расспросить убийцу поподробнее, выпытать у него все детали разговора: что именно сказала Читра и как она это сказала, почему вообще зашел разговор обо мне, что она при этом делала и с каким выражением лица. Я уже готов был начать допрос, но вспомнил, что передо мной вовсе не друг, не тот человек, с которым можно поговорить о девушке. К тому же убийца слишком подозрительно меня расхваливал; можно было подумать, что он – гей, так что вдруг захотелось перевести разговор на другую тему. Убийца только плечами пожал.

– Ну ладно. – Он запустил руку в карман и вынул оттуда мои права. – Но я все равно запомнил твое имя и адрес. Так что учти: будешь рыпаться – найду тебя без проблем. Хотя не думаю, сложностей у нас с тобой не будет. И к тому же, черт возьми, одно дело подставить человека под обвинение в убийстве и совсем другое – заставить его торчать в очереди в Управлении автомобильным транспортом.

– Да уж, человек с устоявшейся системой ценностей так не поступит. – И я положил документ себе в карман.

Как ни странно, меня это успокоило: убийца вел себя относительно разумно – значит, возможно, мне не о чем беспокоиться. Хотя не верилось. То, что он не каждую секунду своей жизни проявляет кровожадность, вовсе не отменяет содеянного им убийства, а значит, и причин для беспокойства.

Я уже совсем было собрался сказать что-нибудь такое, чтобы его спровадить, как вдруг в моем сознании отчетливо всплыла одна деталь, словно его озарила фотовспышка: когда мы были там, в том страшном месте, мы все за собой убрали, но кое-что все-таки упустили.

– Вот дерьмо! – прошептал я.

Убийца приподнял бровь.

– Что такое?

– Чековая книжка! – Слова эти с хрипом вырвались из моего горла, как вороний крик. – Карен мне выписала на книги чек.

И в чековой книжке остался корешок с распиской. А в тех кварталах работал только я. Копы сразу же сообразят, кто это был.

– Да, дерьмо. – Убийца покачал головой. – А раньше ты не мог об этом подумать?

– Да нет, я, знаешь ли, как-то не был к этому готов, – взвизгнул я, – ведь я же не профессионал! А то непременно бы составил список всего, что нужно сделать.

– Да, ты прав. Прав. – Мгновение он стоял неподвижно, словно переваривая новую информацию. – Ладно, Лемюэл, надо возвращаться.

– Что? Нет, так не пойдет!

– А что делать? Придется. Потому что иначе, друг мой, ты загремишь за решетку.

– Я не хочу туда возвращаться, – пробормотал я. – Я просто не могу этого сделать.

– Хочешь, чтобы я отправился туда один? Спасать твою шкуру? Вряд ли это справедливо.

Я хотел возразить, что, для начала, это не я кокнул Ублюдка и Карен, но я представил себе, как произношу эти слова, и тут же понял, что прозвучат они смешно и нелепо. К тому же убийцам хамить не принято.

Он взглянул на меня, вскинул голову движением, каким это делает обычно олень в зоопарке молодняка,[23] и спросил:

– Я надеюсь, Лемюэл, ты меня не боишься?

Этот вопрос мог бы прозвучать странно или даже угрожающе, но было в нем что-то трогательное: убийца не хотел, чтобы я его боялся.

– Да как тебе сказать… – неуверенно начал я, сам не зная, как ему отвечать.

– Ведь я же сказал: я не сделаю тебе ничего плохого. Ты должен мне доверять. Это просто необходимо, раз уж мы с тобой оказались в одной упряжке.

– На хрен все это! – заявил я. – И тебя на хрен. – И потом, немного подумав, я добавил: – Пойми, ничего личного. Но я тут ни при чем. Это вообще не моя жизнь. Я не имею никакого отношения к убийствам, терактам и взломам. Это просто другой мир. Завтра с утра пораньше я первым же делом вызову такси, рвану на автовокзал и уеду домой.

– Отличная мысль, – похвалил убийца. – Порой бегство – самая разумная стратегия. Есть вещи, от которых непременно надо бежать. Но возникает одна проблема, Лемюэл. Видишь ли, эта история сама побежит вслед за тобой. Я прекрасно понимаю, что тебе очень хочется развязаться с ней. Я и сам хочу, чтобы ты развязался. Но чтобы выпутаться из этой истории, тебе придется пережить ее до конца. Если ты сбежишь сейчас – все тут же это заметят и сядут тебе на хвост.

Мне не хотелось соглашаться с убийцей, но я понимал, что он прав.

– Почему же? Что-то не верится.

– Я не могу тебя за это винить, – ответил убийца, – но отрицание очевидных вещей не поможет тебе пройти через это испытание. Пойми, Лемюэл: только я помогу тебе через него пройти.

Он внимательно взглянул на меня, и по его бледному лицу расплылась блаженная улыбка. Я понял, что он не лжет. Невероятно, но я ему поверил. Самым разумным было бы убежать от него прочь, вопя во все горло, запереться в номере, забаррикадировать дверь и вызвать копов. Только так я смогу выпутаться из этой истории. Но этот убийца… он такой мягкий и дружелюбный, такой хитрый и находчивый – мне показалось, лучшего заступника мне не найти. Если я вызову полицию, то непременно попаду за решетку. Но если оттолкну убийцу, то тоже попаду за решетку. Мне совершенно не хотелось никуда с ним ехать. Все-таки убийца есть убийца. Я не хотел оставаться один на один с убийцей.

– Хорошо, – выдохнул я.

– Ну ладно, теперь нужно забрать чековую книжку. И мы отправимся туда вместе, договорились? Ты справишься.

Я покорно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Убийца ездил на слегка побитом хетчбэке «датсун» – угольно-черном, или сером, или каком-то таком – в темноте было непонятно. Думаю, я, не вполне отдавая себе в этом отчет, ожидал увидеть совсем другую машину – какой-нибудь «астон мартин», или «ягуар», или еще что-нибудь в духе Джеймса Бонда, с катапультируемыми сиденьями, выдвижными пулеметами и с кнопкой, нажатие на которую превращает автомобиль в катер. Пол под пассажирским сиденьем был завален старыми журналами и пустыми коробками из-под апельсинового сока. На заднем сиденье лежала целая кипа книг в мягкой обложке. Все они имели довольно странные названия, например, «Освобождение животных» и «История сексуальности, том первый». Интересно, сколько томов вообще нужно для описания истории сексуальности?

Забираясь в машину, я немного нервничал: нам запрещалось покидать мотель, и даже если в ближайшем городке у кого-нибудь были друзья, навещать их тоже запрещалось. Если бы я настучал на Ронни Нила и Скотта, рассказав, что они ко мне приставали, они бы наверняка ударились в праведное негодование и обвинили бы меня в клевете, сказали бы, что я веду себя как в детском саду. Но я отлично знал, что сами они сдали бы меня без колебаний, если б увидели, что я ухожу. А впрочем, какая разница: в сравнении с тем ужасным преступлением, которое я покрывал, мой ночной уход казался сущим пустяком.

Убийца смотрел прямо перед собой, руки его лежали на руле – как часовые стрелки, показывающие без десяти два, а сам он казался спокойным и непринужденным, будто это был самый обычный вечер в жизни самого обычного, ничем не примечательного человека. А я вот не чувствовал себя ни спокойно, ни непринужденно. Сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди, живот вздулся, и вновь накатила тошнота. Страх навалился на меня липкой тяжелой массой. Сперва мне казалось, что у меня нет иного выхода, как поехать за этой треклятой чековой книжкой, но теперь я сидел и гадал, не иду ли я добровольно на заклание.

– Почему ты так рискуешь ради меня? – спросил я, главным образом для того, чтобы нарушить зловещее молчание. Из колонок доносилась глухая, замогильная музыка. Певец стонал о том, что любовь снова разрывает его на части.[24] – Ведь ты бы мог просто послать меня на фиг, если б захотел.

– Ну да, мог бы. Но я не хочу.

– А почему?

– Ну, хотя бы потому, что, если копы тебя возьмут, всегда есть шанс, что ты выведешь их на меня. Вряд ли, конечно, но чем черт не шутит. Так что лучше будет, если они не выйдут ни на тебя, ни на меня. И вообще это несправедливо. Ты не должен оказаться в тюрьме. Представь: тебя арестуют, а потом, не исключено, освободят, у меня есть возможность это предотвратить, а я ничего не сделаю – это будет страшно несправедливо. С теми двумя я поступил так потому, что это было правильно, справедливо, благородно. А вот позволить другому человеку страдать ради моего спокойствия – не слишком красивый поступок. Какой смысл поступать несправедливо, если этот поступок повлечет за собой несправедливые последствия?

– Не хочешь объяснить мне, почему ты считаешь, что, убив их, поступил справедливо?

– Мелфорд.

– Что?

– Мелфорд Кин. Меня так зовут. Видишь ли, просто я подумал, что, раз уж мы теперь работаем вместе, тебе не помешает знать мое имя. Может, хоть теперь ты станешь мне доверять. И тебе не придется всякий раз, думая обо мне, мысленно называть меня убийцей, киллером или еще кем-нибудь. – И он протянул мне руку.

Полностью отдавая себе отчет в нелепости ситуации, руку я тем не менее пожал. Рукопожатие Мелфорда Кина оказалось твердым, но суховатым, а рука – тонкой и изящной, как музыкальный инструмент. Эта рука не могла принадлежать убийце – скорее хирургу или художнику. Его рукопожатие, спокойное и уверенное, отвлекло меня от мысли о том, что теперь, когда я узнал его имя, положение мое вряд ли стало безопаснее. Наверное, даже наоборот. Итак, мне известно его имя. Разве это не значит, что я представляю для него опасность? Но я не стал высказывать своих сомнений вслух. Вместо этого я сказал:

– Вообще-то про себя я называл тебя ассасином.

– О, да это круто! Ассасин. Таинственный боец невидимого фронта. – И он рассмеялся.

Уж не знаю, что смешного он в этом нашел. Я искренне полагал, что так оно по сути и есть.

– Ну ладно, раз мы теперь друзья и все такое, – предложил я, – то, может быть, теперь ты мне объяснишь, за что убил этих ребят?

– Не могу, Лемюэл. И рад бы, но не могу. Потому что ты сам пока не готов это услышать. Если я отвечу на твой вопрос, ты скажешь: «Да он просто спятил!» – и ничто не сможет изменить твоего мнения обо мне. Но я не спятил. Просто я вижу много такого, чего другие не видят.

– А по-моему, спятившие люди всегда так говорят.

– Один-ноль в твою пользу. Но люди, которые видят то, чего другие не видят, тоже так говорят. Вопрос состоит в том, кому стоит верить, а кому нет. Ты хоть знаешь, что такое идеология?

– Ты про политику, что ли?

– Я имею в виду идеологию в марксистском понимании. Это механизм, с помощью которого культура продуцирует иллюзию нормативной реальности. Общественный дискурс задает нам определенные представления о реальности, и наше восприятие зависит от этого дискурса ничуть не меньше, чем от органов чувств, а иногда и больше. Ты должен понять, что мы воспринимаем окружающий мир словно сквозь пелену, туманную дымку, сквозь фильтр, если угодно. Этот фильтр и есть идеология. Мы видим вовсе не то, что на самом деле находится перед нами, а то, что ожидаем увидеть. Идеология заслоняет от нас некоторые вещи, скрывает их, делает невидимыми. И, напротив, заставляет нас видеть то, чего на самом деле не существует. Это справедливо по отношению не только к политическому дискурсу, но и ко всякому другому. Это как в романе. Почему в сюжете романа непременно должна быть любовная линия? Потому что это естественно, правильно? Но это естественно только потому, что мы так считаем. Другой хороший пример – мода. Ты не задумывался, почему люди одной эпохи считают, что одежда, которую они носят, вполне нормальна и естественна, но в другую эпоху или даже двадцать лет спустя она покажется нелепой. Это и есть идеология. Сегодня полосатые джинсы на пике моды, а завтра они – повод для насмешек.

– Ага… Но ты ведь, наверное, выше всего этого? – поинтересовался я.

– Ты про полосатые джинсы? Разумеется. Но по большей части я такой же раб идеологии, как любой человек. Хотя, с другой стороны, я отдаю себе в этом отчет, и это дает мне некоторое преимущество, определенную власть над идеологией. Значит, я могу прищуриться и увидеть чуть больше, чем остальные. А это самое большее, на что можно надеяться. Все мы – дети идеологии. И ни один из нас, даже самый мудрый и проницательный, самый самоотверженный борец не в состоянии полностью от нее избавиться. Но можно хотя бы попытаться. Более того, пытаться нужно постоянно. И ты тоже мог бы. И когда я увижу, что ты наконец сощурился и кое-что разглядел, я тебе все расскажу.

– А по мне, все это просто куча дерьма.

Сказал и в ту же секунду захотел взять свои слова обратно.

– Слушай, я понимаю, что оставлять тебя в полном неведении с моей стороны просто гадство. Ну давай я задам тебе наводящий вопрос. Не думаю, что ты сможешь ответить на него сию же секунду, но когда сможешь – для меня это будет сигналом: я сразу пойму, что ты способен хотя бы немного заглянуть за шоры, навязанные нам нашей культурой. И тогда я смогу объяснить тебе, почему я совершил то, что совершил. Договорились?.. Отлично. Так вот: тюрьмы строятся уже много веков, верно?

– Это и есть твой вопрос?

– Нет. Тебя ждет целый вагон мелких вопросов. И они подведут нас к самому важному. Когда мы до него доберемся, я тебе скажу. Да, так вот: тюрьмы. Почему мы отправляем преступников в тюрьмы?

Я отвернулся к окну и уставился в темноту. Там царила глубокая ночь. Мимо пробегали темные дома, темные улицы. Люди спали себе спокойно, смотрели телевизор, занимались любовью или шарили в холодильнике, думая, чем бы перекусить перед сном. А я сидел в машине и беседовал с безумцем, обсуждал с ним какие-то тюрьмы.

– Потому что они совершили какой-нибудь плохой поступок. Например, убили пару человек в их собственном доме.

Рискованное предположение. Сродни уроку грамматики, который я преподал конфедерату в круглосуточном магазине. Надо бы все-таки научиться держать язык за зубами.

– А ты забавный чувак, Лемюэл. Мы отправляем их в тюрьмы, чтобы наказать, правильно? Но почему? Почему мы должны их наказывать?

– А что ты предлагаешь с ними делать?

– Черт, да мало ли что можно с ними делать! Возьмем, например, какого-нибудь взломщика: он проникает в чужие дома, крадет драгоценности, деньги и прочее. Физического ущерба он никому не наносит – просто забирает ценности. Так вот, с ним можно поступить очень по-разному. Можно его убить, можно отсечь ему руки, заставить его носить какую-нибудь специальную одежду или сделать ему особенную татуировку. Можно отправить его на общественные работы, или к психологу, или дать ему религиозное образование. В самом деле: может быть, если подробно изучить его биографию, то окажется, что ему просто не хватает образования. В конце концов, можно его сослать – отправить к тибетским монахам. Но его отправляют в тюрьму – почему?

– Ну, не знаю. Так уж заведено.

Мелфорд на секунду снял руку с руля, чтобы ткнуть в мою сторону пальцем:

– Именно! Потому что так уж заведено. Идеология, друг мой. С самого рождения нас приучают видеть окружающий мир определенным образом. В результате это видение кажется нам естественным и единственно возможным. Глупо подвергать его сомнению. Мы смотрим на окружающий мир и думаем, что видим истину, а на самом деле видим лишь то, что должны видеть. Включаем мы, к примеру, телевизор – а там счастливые люди обедают в «Бургер кинг» или пьют кока-колу; и вот мы абсолютно уверены в том, что гамбургеры и кола – не что иное, как путь к блаженству.

– Но это же просто реклама, – возразил я.

– Между прочим, реклама – это часть социального дискурса. Она участвует в формировании твоего сознания, твоей личности ничуть не в меньшей степени, а может быть, и в большей, чем все, что тебе втолковали родители и школьные учителя. Идеология – это не просто набор культурных стереотипов: она подчиняет нас, Лемюэл, превращает из субъектов в объекты. Мы – ее подданные, мы ей подвластны, так что это мы с тобой служим культуре, а не она нам. Мы считаем себя свободными и независимыми, но границы нашей свободы всегда и во всем определяются идеологией, и она же ограничивает наш кругозор.