Этичный убийца

Ронни Нил присел рядом с ней, и они принялись тихо беседовать. Я не мог расслышать ни слова из того, что они говорили, и меня это бесило. Я даже решил было встать, подойти к ним и вклиниться в разговор, но идея эта показалась мне не слишком удачной: я прекрасно понимал, что буду выглядеть полным идиотом и положение мое от этого только ухудшится.

Пока что дела у меня шли не так уж плохо. На прошлой неделе, наскоро откупорив пару жестянок пива «Миллер» и высосав их содержимое, я набрался смелости, подсел к Читре и как бы невзначай представился. Она внимательно выслушала мои советы о том, как следует продавать книги, посмеялась над несколькими байками из истории моих книготорговых похождений, и это был настоящий смех – искренний, заразительный, почти судорожный, он сотрясал все ее тело. Читра же, в свою очередь, рассказала мне о том, какие книги она любит, о том, что с осени она станет учиться в колледже Маунт-Холиок[19] и уже решила, что в качестве профилирующих возьмет сразу две специальности: сравнительную культорологию и философию. Она сказала, что ей нравится жить в Штатах, хотя очень не хватает индийской музыки, привычной дешевой еды, какой торгуют на улицах, и манго десяти разных сортов, которые в Индии можно купить на каждом рынке. Словом, разговор получился исключительно приятный и многообещающий, одна беда: когда я отважился его завести, было уже два часа ночи, и как только мне наконец удалось немного унять нервную дрожь, Читра вдруг решительно объявила, что ей совершенно необходимо хотя бы немного поспать.

Когда я вновь увидел ее на следующее утро, то лишь поздоровался и вежливо улыбнулся, боясь выдать свою симпатию. И сейчас я тоже не двинулся с места, стараясь не смотреть на Читру и Ронни Нила, лишь иногда украдкой бросая в их сторону быстрый взгляд. Потом я присел в сторонке и стал смотреть, как они разговаривают, запретив себе думать о трупах, виденных мною в тот вечер; хотя слово «трупы» в данном случае было скорее эвфемизмом: я ведь видел, собственно, не трупы, а то, как они стали трупами. Казалось бы, эти мысли должны были отвлечь меня от Читры, от грациозного изгиба ее длинной шеи, от желобка между ее грудями, который едва выглядывал из ворота блузки. Должно было, но почему-то не отвлекло.

Тем временем Игрок обратился к нам с речью. Он говорил о том, какое большое значение имеет наше отношение к работе – что-то о роли восприятия, о том, что наш товар нужен людям.

– Да-да, друзья мои, это так! – воскликнул он. Лицо его раскраснелось, но не побагровело от напряжения, а скорее ожило и порозовело от переизбытка сил. – Вы знаете, я ведь и сам их вижу каждый день. Они сидят возле своих домов, среди своих пластмассовых бассейнов, трехколесных велосипедов и садовых гномов. Вы ведь знаете их и знаете, кто они такие. Они – бирюлечники! Барахольщики! Они сидят и мечтают что-нибудь купить. Они обшаривают округу своими жадными маленькими глазенками и думают лишь об одном: что бы мне такое купить? Как бы мне потратить деньги на что-нибудь такое, отчего моя жизнь станет приятнее?

Игрок сделал паузу, расстегнул воротник своей голубой рубашки и ослабил галстук, потянув за него одним пальцем, словно Родни Дэнджерфилд, которого в очередной раз не уважили.[20]

– Поймите: они просто не знают цену деньгам. А вы знаете. Эти люди хотят избавиться от своих денег, и поскорее. Хотят передать их вам. И знаете почему? Потому что деньги – отличная штука. Вы, наверное, слушали эти песенки, которые у всех на зубах навязли? Ну эти, где говорится, что деньги – пустяк и нет ничего важнее любви. Здорово, правда? Любовь… Вы встречаете свою любовь, единственную и неповторимую, и пока вы вместе – ничто другое не имеет значения. Пока есть любовь, можно жить и в жалкой лачуге. Запросто – была бы любовь! А ездить можно и на ведре с гайками – была бы любовь! Отлично, просто зашибись!

И тут он сделал очень странную вещь. Он поднял руки, развел их пошире, как будто хочет обнять невидимого слона, и в этой позе замер. В комнате повисла тишина. Я уже видел этот трюк раза три-четыре, хотя Игрок прибегал к нему далеко не всякий раз – пожалуй, даже реже, чем раз в неделю. Зрелище было действительно странноватое, но толпу приводило в восторг. Публика разразилась криками и аплодисментами, а Игрок, постояв так еще секунд двадцать-тридцать, вновь вернулся к своей демагогии.

– Да, – продолжал он, будто и не было никакой интермедии, – в этих песнях, конечно, прекрасные слова, но об одном они умалчивают. В них не говорится о том, как в один прекрасный день вдруг появится парень из богатого квартала, который проедет мимо той самой убогой хижины на своем новеньком «кадиллаке», возвращаясь в свой богатый, красивый дом, и по пути подмигнет той самой влюбленной женщине, которая как раз будет стоять возле своего убогого жилища. И в этот момент вдруг окажется, что старой побитой машины уже недостаточно для счастья. И все эти люди, ваши покупатели, тоже ищут чего-то большего – как и вы. И именно вы можете дать им то, чего они ищут. Вы можете подарить им чувство собственной правоты, уверить их в праведности совершаемых ими поступков. Друзья мои, ведь это же прекрасно, видит Бог! Вы верите в Бога? Если да, то вы должны немедленно возблагодарить Господа за то, что Он помог вам найти эту работу – работу, которая дает вам возможность помогать людям, помогая при этом и себе.

Еще с полчаса Игрок продолжал в том же духе. Своей речью он добился того, что те, кто сорвал куш, почувствовали себя королевскими особами, а те, кто продулся, готовы были пойти в огонь и в воду, лишь бы им дали возможность вернуться в свои кварталы и начать все сначала. Игрок обладал невероятной энергией, которой умел управлять в совершенстве, – я это видел, я это понимал, хотя лично меня его речи не трогали. Его энтузиазма хватало на всех. Казалось, я один вижу за этим ослепительным светом гнилую сердцевину, личность посредственную и даже подлую. Похоже было, что им движет не столько жажда наживы, сколько какая-то непонятная злость. Глядя на Игрока, я видел перед собой человека, который бы не задумываясь похитил бедную влюбленную женщину у ее бедного, но не менее влюбленного мужа, лишь для того, чтобы доставить себе низменное удовольствие.

– И еще кое-что, – провозгласил Игрок, обращаясь к толпе. Он запыхался, слегка ссутулился и тяжело дышал. – Мне только что сообщили, что нами, возможно, будет интересоваться какой-то репортер. Подробностей пока не знаю, но, видимо, захочет посмотреть, чем мы тут занимаемся. Насколько мне известно, он уже может оказаться здесь, среди нас. Так что имейте в виду, ребята: заголовок «Продавцы энциклопедий открывают новые возможности для малообеспеченных семей» звучит гораздо хуже, чем «Продавцы энциклопедий обманывают покупателей». Поверить, конечно, нелегко, но именно так они постараются нас изобразить. Поэтому, если этот репортер вдруг станет задавать вам вопросы, я хочу, чтобы вы держали рот на замке. На все вопросы отвечайте одной фразой: «Без комментариев». Слышите? Попытайтесь узнать его имя, на кого он работает. Если получится, возьмите визитную карточку, а потом отдайте ее мне. Надеюсь, всем все понятно. Вопросы есть?

– Нет! – проревела в ответ толпа.

– Поймите, речь идет о плохих людях. Они не хотят, чтобы вы зарабатывали деньги. И не хотят, чтобы наши клиенты получали новые знания. Я не знаю, какого черта добиваются эти ребята, но поскольку я возглавляю нашу с вами группу – даю слово, что мы по-прежнему будем стараться изо всех сил, чтобы сделать этот мир лучше. И пока мы этим занимаемся, деньги у нас не переведутся.

На этом собрание закончилось, и все друг за другом потянулись к бассейну, возле которого мы собирались по вечерам. Я стал протискиваться через толпу, стараясь не потерять Читру из виду. Я заметил, как она сказала что-то Ронни Нилу и вышла. Тот после минутного колебания последовал за ней, но мне показалось, что они все же вышли не вместе.

Внизу, возле бассейна, начальники команд хватали ящики с пивом «Бад», «Миллер», «Курс» или еще каким-нибудь подешевле и запихивали их в холодильники. Потом кто-нибудь приносил радио или магнитофон. Уж не знаю, беспокоила ли музыка остальных постояльцев, по крайней мере, никто ни разу не пожаловался.

Я всегда присоединялся к общей компании, хотя бы ненадолго, но в этот вечер мне было не до того. Хотелось побыть одному. Общее собрание и без того было настоящей пыткой, правда, монолог Игрока хотя бы отвлек меня ненадолго. Теперь же, оставшись в одиночестве, я хотел только одного – сбежать куда-нибудь подальше. Поддерживать светскую беседу, смеяться над глупыми шутками я был просто не в состоянии. Я даже боялся, что если выпью банку-другую пива, то непременно разрыдаюсь.

Я вернулся в свой номер. Кроватей было две на четырех человек; Ронни Нил объявил, что будет спать один, Скотт и Кевин договорились устроиться вдвоем, следовательно, мне оставалось спать на полу. Платили за ночлег не мы, так что жаловаться не приходилось. Уж не знаю, сколько стоил номер и сколько из этой суммы приходилось на каждого постояльца, но как только я открыл дверь, меня тут же окатило волной вонючего воздуха. Здесь пахло и плесенью, и по́том, и табаком, и еще какой-то затхлой мерзостью. Тем не менее, оказавшись один в пустой комнате, я немного успокоился.

Некоторое время я просто сидел, тупо уставившись в безразлично-серое лицо телевизора: быть может, там уже рассказывают про убийство; наверное, мне стоит посмотреть. Но я продолжал тупо пялиться на экран, боясь того, что увижу, и того, что пропущу. Наконец, собравшись с душевными силами, я вскочил и включил телевизор.

Ночные новости должны были уже давно закончиться, но я подумал, что если убийство обнаружили, все местные телекомпании наверняка ухватятся за возможность воспользоваться наконец своим оборудованием для прямого эфира. Но не тут-то было. Никаких полицейских машин, никаких вертолетов, зависших над фургоном. Я присел на край кровати, вцепившись руками в рваное покрывало, впитавшее запахи пепельницы и бальзама после бритья, и бессмысленно смотрел на экран, на котором кривлялся Эдди Мерфи. Джонни Карсон истерически хохотал над его гримасами. Я не вполне понимал, кого или что изображает Эдди Мерфи, но радость Джонни Карсона действовала на меня успокаивающе. Разве мог я быть свидетелем убийства, живя в мире, где звучит безудержный хохот Карсона?

Я готов был ухватиться за это сомнение, как за последнюю соломинку, но слишком много оставалось вопросов. Я открыл ящик прикроватной тумбочки и извлек оттуда телефонный справочник. Но «Медицинской службы Олдгема» в нем не оказалось – ни в «желтых страницах», ни в алфавитном указателе. Само по себе это еще ничего не доказывало: заведение могло находиться где-нибудь неподалеку, но на территории соседнего округа. Беда была в том, что, не зная, где они находятся, я не мог выяснить их телефонный номер, а следовательно, не мог позвонить и узнать, что это за организация и известен ли им парень по имени Ублюдок. Странный бы вышел разговор, ничего не скажешь.

Я встал и выглянул в окно. Для этого мне пришлось отодвинуть коричневые занавески, с которых сорвался целый вихрь пыли, отчего я едва не закашлялся. Сквозь закрытое окно в комнату просочились задорные звуки музыки и смеха. Внизу, возле бассейна, собралось около тридцати наших. Я ненадолго заглушил журчание кондиционера и постарался расслышать хоть что-нибудь, но сквозь стекло удавалось различить только яростно-оптимистический мотивчик песенки «По солнечному лучу».[21] Тем летом она звучала повсюду, и я ее терпеть не мог. Но противиться ее мощному, заводному ритму было невозможно. Мелодия весело звенела, словно говоря о том, что где-то там, в другом месте, люди весело проводят время. Что ж, в другом месте – очень даже может быть. Разумеется, это было тупое, бездумное, стадное веселье, но все-таки веселье. Мне было совсем невесело сидеть в номере, где все пропахло табаком, а к ковру присохли капли заскорузлой спермы, и гадать, действительно ли при мне застрелили в тот вечер двух человек. Да, это было чертовски невесело. Уж лучше спуститься по солнечному лучу к бассейну, глотнуть водянистого пива и, может быть, даже поухаживать за Читрой.

Я снова посмотрел в окно и увидел Читру. Она сидела на краешке деревянного откидного кресла: эти неудобные конструкции явно были придуманы для мучения курортников, которые готовы терпеть их ради того, чтобы получить ровный загар, – так уж заведено в этой стране, да и не только в этой, хотя я об этом еще не знал. Длинные пальцы Читры, с ярко-алыми ногтями, унизанные серебряными кольцами, крепко обвили банку с пивом. Как и все остальные, она по-прежнему была в своей рабочей одежде – в черных широких брюках и белой блузке. В этом наряде она была похожа на официантку, на очень красивую официантку.

Дело в том, что в январе мне должно было стукнуть восемнадцать, а я все еще оставался девственником, и меня это начинало здорово напрягать. Не то чтобы я не мог больше ни о чем думать, лез на стену и мечтал поскорее рвануть к шлюхам, как в фильме «Порки».[22] Скорее, мне просто начинало казаться, что жизнь проносится мимо, как будто всех моих знакомых пригласили на веселую вечеринку, а у меня перед носом захлопнули дверь. До меня доносились музыка, взрывы хохота и звон бокалов, полных шампанского, но присоединиться к общему веселью я не мог.

Из своего окна я едва различал улыбающееся лицо Читры. Она улыбалась широко, непринужденно, открыто – от застенчивости не осталось и следа. Она была не из тех красоток, что строят свои отношения с окружающим миром, целиком и полностью рассчитывая на то впечатление, которое они производят на мужчин, а потому мир представлялся ей куда лучшим, чем он есть на самом деле. Она не замечала, насколько груб и жесток Ронни Нил и прочие молодчики вроде него, во-первых, потому, что, вздумай какой-нибудь белый голодранец выписывать на своем полноприводном автомобиле кренделя на лужайке возле ее дома, она все равно не поймет, что это белый голодранец, а во-вторых, все эти люди – они ведь хорошие, правда? Они ее не оскорбляли, не толпились вокруг, не запугивали, не намекали, что еще немного – и ее ждет хорошая трепка. Вовсе нет. Они толклись возле нее, спотыкаясь друг о друга, говорили ей, как хорошо она выглядит, уступали ей свои места, угощали вафлей «Кит-кат» – и на мгновение на меня нахлынула зависть, но завидовал я не тем, кто стоял рядом с Читрой, а самой Читре и тому прекрасному, безопасному, фантастическому миру, дверь в который была перед нею всегда открыта.

Она весело откинула голову и звонко, от души расхохоталась – так звонко, что звук ее смеха проник сквозь оконное стекло и заглушил музыку, рвавшуюся из колонок. Вокруг нее столпилось несколько человек: Мари из джексонвиллской команды, пара ребят из Тампы, Гарольд из Гейнсвилла – в нем я, кстати, подозревал возможного соперника.

Сперва я не мог разглядеть того счастливца, который с таким успехом развлекал Читру: раскрытый зонтик заслонял от меня один из углов стола, но по одежде незнакомца я определил, что это точно не Ронни Нил. К тому же Ронни Нил не настолько остроумен. В машине он иногда рассказывал анекдоты, преимущественно похабного или расистского содержания, но они были тупы до невозможности и смеялся над ними только Скотт. От таких шуточек Читра не стала бы откидывать голову и так от души хохотать.

И тут я разглядел наконец шутника: высокий, стройный, в черных джинсах и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, волосы, едва ли не белее рубашки, зачесаны наверх и немного набок.

Это был он, ассасин. Читра разговаривала с убийцей.

Глава 8

Наружная лестница была вся закидана пустыми жестянками из-под пива «Бад». Игрок, Бобби и прочие начальники просили нас не мусорить, но глупо надеяться, что компания измотанных книготорговцев, довольных тем, что после долгого рабочего дня они наконец просто сидят и пьют пиво, станет подбирать за собой мусор. К тому же начальников эта проблема не слишком беспокоила – лишь бы книги продавались. Самин и Ладжвати Лал, которым принадлежал мотель, были вполне довольны, если не сказать счастливы, уже только тем, что все счета были оплачены. Мы останавливались в этом мотеле каждый раз, как приезжали в Джексонвилл, и хозяева выставляли нам очень приличный счет, так что, в конце концов, нам, считали мы, все позволено.

Сбегая по лестнице, я поскользнулся и едва не упал в пивную лужу, но вовремя подпрыгнул, восстановил равновесие и успешно приземлился на первом этаже. Чтобы добраться до бассейна, мне нужно было пройти через небольшой дворик, затем через холл и выйти с другой стороны здания. Вроде бы пустяк, но не тут-то было. Приземлившись после своего прыжка, я тут же почувствовал какой-то знакомый сладковатый запах, но источник его мне удалось определить, лишь когда на плечо мне легла тяжелая рука.

Ясно: марихуана. Не то чтобы я имел особое предубеждение против травки. Разумеется, я ее четко ассоциировал с отцом, но мало ли что. Ведь мой отец еще и брюки носил, и я не считал это поводом отказаться от данного предмета одежды. Я и сам курил травку пару раз. И несмотря на то что оба раза голова у меня разболелась и в нее полезли всякие параноидальные мысли, я рассудил, что порой за компанию можно и приобщиться к этому делу: будь проще, и люди к тебе потянутся. Но тут, на большой дороге, в компании книготорговцев трава связывалась у меня только с одним образом – с образом белого голодранца.

– И где же наш горячий еврейский парень? – прошепелявил тоненький голосок, явно принадлежащий Скотту.

Парень мало того что страдал речевым дефектом, он еще и голос имел такой, будто гелием надышался. Одна из его ручищ размером с обеденную тарелку лежала у меня на плече, что явно не было выражением дружеского расположения. Он держал меня крепко, и все же я наверняка сумел бы вырваться, если б захотел, но тогда мне пришлось бы выворачиваться из его цепких рук, а такая перспектива мне казалась унизительной. Я счел за лучшее сделать вид, будто ничего не происходит, будто мне наплевать. К этой стратегии мне неоднократно приходилось прибегать в средних и старших классах школы, и позиция эта меня не спасла еще ни разу, но я отчаянно цеплялся за привычку, как матрос перед сильной бурей цепляется за клочок бумаги, на котором нацарапана молитва.

– Да, кфе это он? – передразнил приятеля Ронни Нил.

То, что в данный момент они вместе приставали ко мне, Скотта от оскорблений не спасало.

Я взглянул на ручищу Скотта.

– Мне надо идти. У меня дела, – сказал я.

Затхлая вонь его немытого тела начала пробиваться сквозь плотный запах травки.

– Да какие у тебя тут могут быть дела? – прошепелявил Скотт. Глаза его уже покраснели и едва открывались, а сам он покачивался, не слишком крепко держась на ногах.

Я изо всех сил старался отвести взгляд от цветущего на его подбородке созвездия прыщей – крупных, с молочно-белыми верхушками.

– Да, – повторил Ронни Нил, откинув назад волосы актерским жестом, как в рекламе шампуня.

Он сунул в рот трубку, глубоко затянулся, на мгновение задержал дым в легких, а затем выдохнул его мне в лицо.

Я сразу же оценил серьезность положения. Если человек выдохнул дым вам в лицо, вы должны постараться выбить из него дерьмо при первой же возможности. Ведь это смертельное оскорбление, от него положено приходить в ярость.

– Меня ждет Бобби, – проговорил я хриплым голосом.

Мне эта ложь показалась весьма удачной: никто не хотел попасть к Бобби в немилость – это никому не сулило выгоды.

– Да имел я Бобби, да имел я тебя, да имел я всех твоих гребаных друзей! – выпалил Ронни Нил.

– Физически это довольно тяжело, – заметил я.

– Ах ты мелкий кусок дерьма, – вмешался Скотт.

Он ткнул меня пальцем в живот не то чтобы очень сильно, но все же больно.

Ронни Нил залепил Скотту затрещину:

– Ты, хрен жирный, я тебя просил его бить?

– Да я просто ткнул его чуть-чуть! – с вызовом ответил Скотт.

– Знафит, нефиг пфофто его тсыкать! Нефиг вообфе никого тсыкать, пока я тебе не сказал! Ты, дырка вонючая!

Он снова обернулся ко мне.

– Думаешь, Бобби такой великий? Да он тут дерьма не стоит! Да он тут хрена ломаного не стоит! И ни хрена ни о чем не знает. А вот Игрок доверяет нам. Понял ты, козел? А не тебе и не Бобби! Так что хватит прятаться у него под юбкой – тоже мне, нашел себе мамочку.

– Да Бобби – просто задница долбаная, – заявил Скотт. – Он все лучшие кварталы отдает лохам вроде тебя.

– Лохам ффоде тсебя, – передразнил Ронни Нил.

– Знаете, ребята, у меня возникает такое ощущение, что в этой беседе я – третий лишний, – сказал я. – Поэтому полагаю, что, как человек вежливый, я должен откланяться.

– А я полагаю, что, как человек вежливый, ты должен заткнуться.

– Забавно, – заметил я, – насколько сильно различаются в разных культурах представления о вежливости.

– Думаешь, умный самый? Небось опять продулся сегодня?

С этими словами Ронни Нил протянул трубку Скотту, который мгновение недоуменно смотрел на его протянутую руку, пытаясь сообразить, как заставить меня не двигаться с места, при этом меня не касаясь. Изучив диспозицию, Скотт отпустил меня и неверной походкой передвинулся так, чтобы отрезать мне путь к отступлению.

– А вот и не продулся, – ответил я. – И вообще это не твое дело.

– Когда уснешь сегодня, мы тебя отымеем по первое число, – сказал Скотт.

Я и прежде слыхал от них эту угрозу, но до сих пор она угрозой и оставалась: рисковать работой они не хотели – они хотели лишь напугать меня. И это им удалось. Ведь то, что они до сих пор не реализовали свою угрозу, вовсе не значит, что они не сделают этого и впредь, а они, без сомнения, были на это способны. У таких ребят, как Ронни Нил и Скотт, просто нет будущего – по крайней мере такого, о котором можно мечтать или к которому можно стремиться. Для меня окончание школы значило, что самое худшее уже осталось позади; для Ронни Нила и Скотта то же самое событие, напротив, значило, что позади осталось все самое лучшее. И разумеется, они были способны на какой-нибудь страшный, непоправимый поступок. Они могли бы даже совершить его просто так, в порядке развлечения, и загреметь в тюрьму. Моя твердая решимость не проявить перед ними слабости духа начинала колебаться. В тот день мне пришлось повидать слишком многое, и теперь я чувствовал, как слезы подступают к моему горлу. Нужно было срочно что-то сделать, положить этому конец.

– Послушайте, ребята, вы вообще понимаете, что делаете?

Мы обернулись как по команде. Самин Лал в гневе выбежал из своей конторы, сжимая в руке нечто напоминающее по форме весло. Приглядевшись, я понял, что это крикетная бита. Хозяин мотеля был человек сорока с лишним лет, худой, высокий, с густой черной шевелюрой, четко очерченными скулами, аккуратными усиками и маленькими пронзительными глазами. Мы не раз останавливались в его мотеле, так что кое-кого из нас он уже помнил, а о тех, кого помнил, успел составить собственное мнение. Например, меня они с женой приметили потому, что я им дружески махал рукой при встрече, желал доброго утра, а приходя вечером с работы, приветливо кивал. Они даже откуда-то знали, как меня зовут. И вот оказалось, что они даже понимают, что Ронни Нил и Скотт для меня не самая приятная компания.

– Тут, кажется, пахнет чем-то запрещенным, – сказал Самин. – Давайте-ка, ребята, убирайтесь отсюда.

– О, Самин, привет, как дела? Я тоже чувствую этот запах, – ответил Ронни Нил. – По-моему, Лем здесь ганжу курил. Думаю, надо позвонить в полицию – пусть его заберут.

Эта шутка показалась мне не слишком удачной, особенно принимая во внимание все обстоятельства того вечера. К счастью, Самин тоже был не лыком шит.

– По-моему, ты говоришь неправду. Послушай, это мой мотель, и я велел тебе убираться. Уходи, или я пожалуюсь твоему боссу.

– На твоем месте я бы этого не делал. Мне бы очень не хотелось, чтобы такой замечательный мотель сгорел дотла. Сечешь?

– Он о поджоге, – объяснил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.

Теперь, когда мой нежданный спаситель был рядом, это оказалось проще.

– Я ничего подобного не говорил, – возразил Ронни Нил, – но когда от этого места останутся одни головешки, имей в виду – я ничего подобного не говорил.

– Не смей мне угрожать, – сказал Самин. – Вы оба – очень плохие мальчишки. А теперь убирайтесь, еще раз говорю.

– Ну, ладно-ладно… – Ронни Нил схватил меня за руку и потащил за собой. – Пошли!

Самин приподнял свою крикетную биту всего лишь на пару дюймов, но сразу же стало ясно, что это не пустая угроза и что он понимает гораздо больше, чем можно было бы предположить по его скромному виду.

– Его оставьте, а сами убирайтесь!

– Слушай, Самин, чего ты тут раскомандовался? Мне это не нравится, – заявил Ронни Нил. – С каких это пор ты решаешь, кому куда идти?

Они с Самином уставились друг на друга, ожидая от противника следующего хода. Сквозь гул музыки и голосов, доносившийся от бассейна, я услышал несколько слов, произнесенных явно голосом Читры, и мне очень захотелось поскорее улизнуть – конечно же, ради нее, но и ради себя самого тоже: зачем мне присутствовать при очередном акте насилия, даже если этот любитель крикета собирался размозжить голову не кому-нибудь, а Ронни Нилу?

– Извините, мистер Лал, но вас там ждет посетитель, а о Лемюэле я сам позабочусь, если вы не возражаете.

И легкой походкой, слегка ссутулившись, к нам подошел убийца. Радостно улыбаясь, он слегка помахал Самину рукой.

Ронни Нил, Скотт и Самин уставились на него в полном недоумении – и еще бы не уставиться на этого парня безумного вида, с неестественно белыми волосами, с выражением неестественного воодушевления на лице.

– Я друг Лемюэла, – сообщил убийца Самину. – Не волнуйтесь, все будет отлично.

– А откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил Самин.

– У вас на бите написано.

Самин подозрительно скосился на биту.

– Тебя можно с ним оставить? – спросил он.

Я кивнул. Просто побоялся ответить иначе. И Самин кивнул мне в ответ.

– Если возникнут проблемы – заходи, – сказал он и вернулся в свою контору.

Мне было приятно, что Самин пришел мне на помощь. Я был ему очень благодарен, если не сказать – тронут. И я ни на секунду не сомневался в том, что этот безобидный, почти невидимый человек с битой в руках смог бы противостоять Ронни Нилу и Скотту, но вот убийце – это уже совсем другое дело.

Накатившее было на меня мимолетное чувство облегчения прошло в ту же секунду. Убийца, конечно же, сможет прогнать Ронни Нила и Скотта, но я не мог отделаться от мысли, что лучше бы и мне убежать вместе с ними. Я готов был умолять их не оставлять меня наедине с этим человеком.

– Тебе чего надо? – поинтересовался Ронни Нил, произнося слова медленно и нараспев.

Он подтянулся, чтобы казаться выше, но все равно недотягивал до незнакомца добрых десять сантиметров.

– Ничего. Я просто искал Лемюэла, – ответил убийца. Он положил руку мне на плечо и повлек меня к бассейну.

Мне не хотелось идти с ним, хотелось ухватиться за что-то, упереться, сопротивляться, но хвататься было не за что, и я подчинился.

– Это что, твой бойфренд? – крикнул мне вслед Ронни Нил.

Я пропустил насмешку мимо ушей, а вот убийца нет. Он резко обернулся, сложил пальцы пистолетом, взвел воображаемый курок и пустил в каждого по невидимой пуле.