Помоги проекту - поделись книгой:
Мне очень хотелось похудеть. Я был бы и рад сесть на диету, но этого я сделать не мог, потому что подписаться на программу потери веса было бы все равно что признать правоту Энди. Признать, что он был
Я понимал, что легкая атлетика – это выход. К тому же Энди упомянул об этом только однажды – значит, если я воспользуюсь идеей, то вовсе не обязательно буду ему обязан. Тренировки можно сочетать с диетой, а для отвода глаз говорить, будто я хочу перейти на другой режим питания, чтобы привести себя в форму. Но я и гроша бы не принял у отчима за эти усилия. Да, я хочу похудеть. Но Энди не должен иметь к этому никакого отношения.
И я бы ни за что не согласился бегать по Террапин-уэй. В Гибискус-гарденс – так назывался наш район – жило слишком много ребят из моей школы, некоторые из них даже в соседних домах, стоящих по берегам пруда, и мне не хотелось попадаться им на глаза – по крайней мере, пока я не научусь нормально бегать, пока не смогу пробежать хотя бы пять миль. Мне нужна была полная победа, безусловный успех: ведь школьные приятели тоже дразнили меня толстяком и куском сала. Правда, «бурундука» они заменили на «борова»: там, где мой отчим вынужден был оставаться в рамках приличий, ребята могли не стесняться.
Вместо того чтобы сразу выйти на улицу, я отправился в свою комнату, напялил кеды, врубил радио и принялся трусить на месте. В первый раз я выдохся уже через десять минут, потом продержался пятнадцать; прошла неделя – и я уже выдерживал полчаса, а еще неделю спустя я решил, что пришло время сделать первый забег.
Я представлял себе, как вернусь в школу победителем, в новой одежде, которую Энди вынужден будет купить, – ведь когда я похудею, старая будет висеть на мне, как на вешалке. Она уже и теперь сидела слегка мешковато. Что поделаешь, придется местным забиякам найти себе другой предмет для насмешек.
Впрочем, я никогда в это особенно не верил – и был прав. В голливудских подростковых фильмах подобные превращения – самое обычное дело, но в реальной жизни такого не бывает. В фильмах какая-нибудь уродина покупает себе новую одежду, делает себе модную стрижку, снимает очки и – алле-оп! – тут же становится первой красавицей в школе. А на самом деле стоит какому-нибудь школьному изгою-неудачнику попробовать подняться на ступеньку выше, как его тут же сталкивают вниз, отрезают ему руки и ноги и заколачивают в деревянный ящик. И когда в сентябре я вернулся в школу, сильный и здоровый, как любой нормальный десятиклассник, они продолжали дразнить меня поросячьей задницей – более того, так продолжалось до самого выпуска.
И все же чудесная мечта подталкивала меня вперед. Я устраивал пробежки, когда Энди уходил на работу, а мама отправлялась куда-нибудь по делам: я не хотел, чтобы они что-нибудь знали – по крайней мере до тех пор, пока я не пробегу без остановки пять миль. Но достигнуть этого результата оказалось куда проще, чем я предполагал, и полтора месяца спустя после моей первой комнатной пробежки на месте я сообщил Энди о том, что готов записаться осенью в команду по легкой атлетике.
– Ладно, – ответил он, растерянно пожав плечами.
Я сразу понял: он раскаивается, что пообещал мне деньги, и теперь всеми силами постарается избежать возвращения к этому разговору.
В легкой атлетике я добился неплохих результатов: меня включили в команду, и во время соревнований я вполне оправдал оказанное мне доверие. В скоростных забегах я не слишком преуспел, зато брал выносливостью, и в беге на длинные дистанции оставлял позади многих соперников и приходил третьим, а иногда даже вторым. Для заявки в университет это был вполне приличный результат: я был даже не самым последним в команде.
Вторая удачная идея осенила Энди более года спустя, на зимних каникулах, когда я учился в выпускном классе. Я лежал на кровати, читал – и вдруг в дверь моей комнаты постучали. Мы поужинали уже два часа назад, и звуки телевизора давно доносились из гостиной, где моя мать наверняка прилегла на кушетку и отключилась, вышивая по канве натюрморт с яблоками, над которым она в своей полудреме трудилась уже месяцев девять.
Энди не стал ждать, пока я отзовусь: он приоткрыл дверь и просунул голову в щель.
– Так-так, что тут творится? Хулиганишь небось?
Я сел на кровати и, развернув книгу на том месте, где закончил читать, положил ее обложкой вверх. Энди выдержал небольшую паузу, опершись о дверной косяк и как-то слишком уж бодро улыбаясь. Его прямоугольные очки в черной оправе соскользнули на самый кончик вздувшегося носа.
– Я думаю, – провозгласил он наконец, – что тебе следует выбрать какой-нибудь университет из «Лиги плюща».[31] Лучше, конечно, если это будет Гарвард или Йель, хотя, если что, Принстонский и Колумбийский, конечно, тоже сойдут. Ну и уж в крайнем случае можно пойти даже в Университет Брауна или в Дартмутский колледж.
Сам Энди учился в Университете Флориды, юридическую степень тоже получил в одном из местных колледжей, отнюдь не имевших общегосударственного значения. Но он так говорил, будто знает про «Лигу плюща» буквально все.
– Разумеется, я прекрасно понимаю, – продолжал он, – что ждать финансовой помощи от твоего отца нам не приходится.
Мой отец в те годы жил где-то на Ямайке. Там он работал инструктором по дайвингу и, если верить досужим разговорам, курил марихуану в сумасшедших количествах. В своем воображении я представлял, как он сидит на пляже в окружении растаманов с глазами, затуманенными травой, и лениво попыхивает косяком толщиной с сигару. Многие из моих друзей с увлечением слушали рэгги, но меня раздражали политические потуги Боба Марли, неистовство Питера Тоша, подогреваемое ганжей, и самовлюбленные гимны «Йеллоумена»,[32] – особенно когда я знал, что мой собственный отец где-то там, далеко, ведет образ жизни белого растамана. К тому же он давно уже перестал выплачивать алименты, и я два года не имел от него никаких известий – с тех самых пор, как теплым апрельским вечером он позвонил мне и пьяным голосом поздравил с пятнадцатилетием (в том году мне исполнилось тринадцать, причем в январе).
– Так, может быть, тогда нет никакого смысла подавать туда документы? – возразил я. Ведь я тогда здорово растерялся, и мне казалось, что если выдвинуть контраргумент, то Энди волей-неволей придется открыть карты. – Ну, если это так дорого.
Мне и в голову никогда не приходило, что я могу поступить в университет «Лиги плюща». Я всегда был уверен, что эти учебные заведения предназначены для богатых, красивых и изящно воспитанных юношей и девушек, похожих на кинозвезд – на тех, у кого есть свои капиталы, управляемые попечителями, ослепительная белозубая улыбка и яркий здоровый румянец, приобретенный на горнолыжных курортах, где они беспечно резвятся все свободное время.
– Если будешь хорошо учиться и достойно сдашь экзамен на аттестат зрелости, – проповедовал Энди, – то получишь от государства приличный грант на образование. Кроме того, моя идея по поводу занятий легкой атлетикой наверняка принесет тебе большие плюсы. Тебе снизят плату за обучение, возьмешь кредит. Ну а если и этого окажется мало, – завершил он с великодушным видом, – уж мы что-нибудь придумаем.
Итак, семя было брошено. Я всегда считал себя человеком умным и талантливым, всегда был уверен, что могу сделать что-нибудь такое, на что способны только умные и талантливые люди. Но Гарвард и Йель – это казалось уже чересчур. Это все равно что стать космонавтом или послом во Франции. И все же Энди высказал идею, и у меня появилась мечта. Я мечтал о тех возможностях, которые открываются перед выпускником университета «Лиги плюща». Можно стать великим историком, или режиссером, или политиком – и как только об этом впервые зашла речь, я тут же решил, что для меня это единственно возможный путь в новую жизнь, никак не связанную с Флоридой.
Когда следующим летом я гостил у бабушки с дедушкой в Нью-Джерси, я съездил в Колумбийский университет, в Гарвард и Принстон, потратив на это три уик-энда. Посещение Западного кампуса Колумбийского университета стало одновременно моей первой поездкой в Нью-Йорк, и это несмотря на то, что бабушка с дедушкой, к которым я приезжал каждый год, жили в каких-нибудь сорока пяти минутах езды от округа Берген – если без пробок, конечно. И кампус, и весь этот огромный город покорили меня мгновенно, и уехал я оттуда в полной уверенности, что Колумбийский университет – именно то место, где я хотел бы учиться.
Вообще-то говоря, как только я проехал через мост Джорджа Вашингтона, я сразу же понял, что Нью-Йорк – некое очарованное место, о котором я знал давным-давно, но знание это до поры до времени хранилось где-то в глубинах моего сознания. Возможно, я сроднился с Нью-Йорком благодаря телевидению и кино: наверняка я видел этот город на экране несметное число раз, но всегда воспринимал его не иначе как какой-нибудь чуждый и абстрактный городской пейзаж. Когда же я в нем оказался, услышал этот шум и гул, увидел людей, спешащих куда-то по заплеванным жвачкой тротуарам, усыпанным мусором и кишащим бездомными, он предстал передо мной совершенно иным. Это был антипод Флориды, анти-Флорида.
– Колумбийский университет – тоже неплохо, – согласился Энди. – И если тебя примут только туда – что ж, отлично. Но все-таки это не то учебное заведение, на которое следует ориентироваться в первую очередь. Лучше бросить все силы на Гарвард.
И он со значительным видом скрестил руки на груди, хотя самое близкое к Гарварду место, где он сам когда-либо бывал, – это аэропорт Логана, да и то лишь во время пересадки с рейса на рейс.
Как бы там ни было, все его разглагольствования оказались бессмысленны, потому что Йель, Гарвард и Принстон мне отказали. А вот в Колумбийский университет меня приняли, как – странное дело – и в Беркли,[33] и в Университет Флориды, который был беспроигрышным вариантом. Когда однажды дождливым субботним вечером по почте пришли документы с уведомлением о том, что я принят, я тут же кинулся к Энди, чтобы сообщить ему об этом. Я нашел его в гостиной. Он сидел в откидывающемся кресле и смотрел по телевизору гольф.
– Колумбийский университет… – скептически повторил он. – М-да. Учитывая, что Гарвард и Йель тебя отфутболили, это хотя бы что-то.
– Поверить не могу! – воскликнул я. От волнения я расхаживал по комнате, не в состоянии остановиться ни на секунду. – Господи! Я буду жить в Нью-Йорке! Вот круто! Просто невероятно!
При этих словах лицо у Энди вытянулось – верный знак того, что дела мои куда хуже, чем я думал. Скептически качая головой, он обдумывал, как бы поэффектнее нассать мне в тарелку.
– Не суетись. Надо еще подумать хорошенько. Университет Флориды – тоже отличное место. Нью-Йорк – город опасный, тебя там ограбят.
– Но там живут миллионы людей, не всех же грабят.
– Что, некоторых грабят, а тебя не ограбят? Так ты думаешь? Думаешь, именно с тобой ничего не случится?
– Просто я не думаю, что это повод для беспокойства.
– Ну, не знаю. Лично я получил в Университете Флориды отличное образование, – заявил Энди. – Ведь не хочешь же ты сказать, что то, что хорошо для меня, для тебя будет плохо?
– Но я не хочу учиться в Университете Флориды. Я хочу уехать в Колумбийский. Ты же сам говорил, что надо постараться попасть в «Лигу плюща»!
В ответ Энди пожал плечами и устремил свой взгляд мимо меня на телевизионный экран, где кто-то из игроков пропустил трехфутовый пат.
– Ну да, и, по-моему, это была отличная мысль. И ты попытался. Я просто хочу сказать, что Колумбийский университет – не слишком достойное место. Вот Гарвард и Йель – совсем другое дело. Но они, к сожалению, тебе отказали. Быть может, твое заявление их чем-то насторожило. Они увидели в нем что-то такое, отчего сразу поняли, что ты не их кадр и «Лига плюща» не для тебя. А Колумбийский университет – уже не то, ты окажешься во втором эшелоне. Разве это не ниже твоего достоинства?
– Ты несешь такую дикую чушь, что ее даже глупостью назвать трудно.
– Еще бы! Будь твой словарный запас побогаче – тебя бы, может быть, и в Гарвард приняли. А я вот думаю, что лучше уж учиться в нашем штате. Ты ведь, надеюсь, не хочешь стать снобом, как все эти студенты «Лиги плюща»?
Но я был решительно настроен не поддаваться на провокации. Колумбийский университет привлекал меня прежде всего тем, что там у меня не окажется знакомых – в отличие от Университета Флориды. В Колумбийском университете я не встречу никого из своих соседей или одноклассников. Когда я рассказывал знакомым, куда подаю документы, большинство из них думали, что речь идет о Южной Каролине.[34] В Колумбийском университете я стану другим человеком, я не буду больше неудачником и бывшим толстяком – я стану тем, кем захочу. Это будет не просто бегством из Флориды. Моя жизнь начнется с нового листа – самого что ни на есть чистого. Это был мой единственный шанс, первый и последний, и я не собирался его упускать.
В день окончания школы, когда я пришел домой посидеть с родственниками и выпить апельсиновой шипучки, прежде чем отправиться с друзьями на вечеринку к чьей-то там кузине, Энди отвел меня в сторону.
– Знаешь что, – начал он, – я тут посмотрел документы, которые тебе прислали из Колумбийского университета… Возможно, сейчас не самый удачный момент для подобного разговора, но я не представляю, откуда ты возьмешь такие деньги. Даже учитывая грант на обучение и кредиты, тебе все равно потребуется еще семь тысяч долларов в год. Всего это будет почти тридцать тысяч долларов. И откуда ты их возьмешь?
Я уставился в пол.
– Но ты же говорил, что поможешь.
– А разве я не помог?
Я не стал интересоваться, каким образом он это сделал, потому что прекрасно знал, что он ответит. Он меня поил, кормил, одевал и так далее и тому подобное. Словом, ничего нового я бы не услышал.
– Ну пойми ты, Лем, подумай сам: ведь я тебе не отец. Твой отец где-то у черта на рогах – курит травку, балдеет и бегает за голыми островитянками. Уга-буга! – добавил он, состроив рожу и выкатив глаза. – Может, ему бы следовало оплатить твои расходы? Ты с ним об этом не говорил?
– Я не знаю, как с ним связаться.
– И поэтому я должен платить за тебя? Когда своего родного отца ты даже не просил?
– Ты сам говорил, что поможешь…
Это все, что я нашелся ответить.
В конце концов, в этот день я окончил школу, у меня был праздник, а Энди как нарочно решил нанести удар именно сегодня, как будто специально дожидался этого дня.
– Да брось, Лем. Во Флориде – отличный университет!
– Но я в него не пойду, – ответил я, стараясь сдержать слезы, готовые зазвенеть в моем голосе. – Я пойду в Колумбийский университет.
Энди улыбнулся и покачал головой.
– Тогда, похоже, тебе придется заработать за это лето уйму денег.
На следующий же день я позвонил в приемную комиссию Колумбийского университета и договорился об отсрочке. А затем немедля принялся за поиски. Как можно скопить за год тридцать тысяч долларов? Я очень быстро понял, что самое разумное – сделать ставку на торговлю. И продажа энциклопедий показалась мне самым подходящим делом.
Глава 11
– Да уж, очень странно, – проговорил Мелфорд. – Честно говоря, не ожидал такого.
Смерть и тьма смазали черты ее лица, но одно можно было сказать точно: третье тело принадлежало немолодой женщине с коротко стриженными и туго завитыми волосами. На ней были тесные джинсы и открытая блузка того же цвета, что и окружающая тьма, – так мне тогда показалось. Из зияющей впадины рта вывалился тяжелый язык – совсем как это бывает у персонажей мультфильмов, когда их душат. А следы на ее шее позволяли предположить, что женщину именно задушили.
– Кто это? – выдавил я наконец.
– Понятия не имею. Впрочем, кажется, это та самая женщина, которую мы видели, проезжая здесь в прошлый раз.
– Да что же случилось?
Голос мой прозвучал слезливо, и я возненавидел себя за это. Но затем пришла мысль, что я имею полное право на слезы: в конце концов, в тот день я уже оказался свидетелем двух убийств. Я сидел тогда так близко к Карен и Ублюдку, что почувствовал запах крови, хлынувшей сперва из его, а потом из ее головы. А теперь вот еще и это. Я просто не создан для такой жизни, и, говоря по правде, мне приходилось напрягать все душевные силы, чтобы не развалиться на части. Я, правда, не мог себе представить, на какие именно части я развалюсь, но был уверен, что вот-вот точно узнаю.
Мелфорд покачал головой:
– Думаю, ее убил коп.
– Что?
– А кто еще? Мы видели их вместе, в паре шагов отсюда – и вот она мертва. С чего бы вдруг полицейскому оставлять женщину одну на месте преступления, там, где в любой момент на нее может напасть убийца? А поскольку мы с тобой знаем точно, что убийца на нее не нападал, то можем заключить, что это сделал полицейский.
– Но этого быть не может!
Мелфорд готов был возразить, но запнулся на полуслове, потому что в этот момент мы услышали шорох колес по грунту на подъездной дорожке и шум мотора, который тут же заглох.
Мелфорд выключил фонарь и подошел к окну.
– Вот засранцы, – прошептал он, а затем обернулся ко мне. – Ладно, слушай внимательно. Плохая новость: там двое парней, один из которых – тот самый коп. Одетый в штатское, но все равно это он. Постой, не впадай в истерику. Они приехали на пикапе, причем с незажженными фарами. Так что не думаю, что это официальный наряд полиции. Спрячемся – и все будет в порядке.
Содержимое четырех бутылок пива бурно вскипело у меня в желудке и поднялось к горлу, пытаясь вырваться наружу и подбираясь все выше кисловатыми всплесками.
Я позволил Мелфорду схватить себя за руку и перетащить через маленькую спальню в крошечную кладовку в самом дальнем углу, с раздвижными дверями из пластмассовых планок. Кладовка находилась прямо напротив кухни, так что нам все было отлично видно. Но это была не самая интересная особенность спальни: гораздо любопытнее мне показалось то, что в ней не было никакой мебели – ничего, кроме коробок. Из одних торчали старые рубашки и рваные джинсы, из других – папки с бумагами, но большинство коробок было закрыто и запечатано. На одной из них сбоку жирным черным маркером было написано: «Медицинская служба Олдгема». Стены спальни оказались совершенно голыми – лишь на одной из них сиротливо висел календарь двухлетней давности с фотографиями щенков и котят. Открыт он был на октябре.
Дети здесь явно не жили. Более того, эта комната
Задняя дверь фургона открылась, и сквозь щель между пластмассовыми планками я различил две фигуры; у одной в руке был маленький фонарь, которым она обшарила помещение. Темнота не позволила мне разглядеть больше ничего.
На секунду меня накрыла новая волна ужаса. А что, если эти двое пришли что-нибудь искать? Что-то такое, что вполне может лежать в кладовке? От этой мысли меня прошиб холодный пот, и я едва не обмочился: чтобы сдержать позывы, мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы.
Ну ладно, по крайней мере Мелфорд рядом, и у него пистолет. Он не позволит нас арестовать. И тут я ощутил, насколько сильно изменилась моя жизнь за последние двадцать четыре часа. Я полностью полагался на другого человека, надеясь, что он защитит меня и убьет моих врагов.
– Ни хрена себе, – сказал один из незнакомцев. – Джим! Да у тебя тут целая гора трупов.
– Сам знаю.
– Господи, да ты только посмотри! Можно подумать, их какой-то робот замочил.
– Да, похоже на то.
– Идеи есть?
– Ни хрена. Из-за бабла, наверное. Вот только кто? Дерьмо! Кроме нас ведь никто не знал. Вариант один: видать, Ублюдок язык распустил.
– Наверное. Дьявол!
– Что верно, то верно.
– Дерьмо! Сраный Ублюдок! Фрэнк еще в том месяце слинял, так что все варщики тю-тю. Б.Б. узнает – взбесится.
– Да, я уже думал об этом. Ну и что мне теперь, объяву, что ли, в газету дать?
– Слушай, Джим, я не пойму, какого хрена Ублюдок вообще здесь делал?
– Откуда мне знать? – Голос незнакомца напрягся.
– Думаешь, он трахал эту ведьму? Фу, мерзость! Вот если бы года два назад – еще куда ни шло, а сейчас… Она же была как долбаный ходячий труп! Крэнк[35] разве что из ушей еще не лез. Я бы скорее чью-нибудь бабулю трахнул.
Повисла пауза, а потом:
– Заткни свою сраную пасть и помоги мне с этим дерьмом!
– О-го-го! – послышался хохот. – Эге! Да ты тут сам своим болтом не шарил ли? Знаешь что? Я тут знаю пару бабулек – хошь познакомлю?
– Ты будешь тут стоять и вонять всю ночь или поможешь мне разгрести это дерьмо?
Я продолжал наблюдать за ними сквозь щель, и зрелище это увлекло меня так, будто я сидел не в кладовке передвижного дома, а где-нибудь в кино и смотрел самый потрясающий фильм на свете. На меня снизошло странное спокойствие: я словно был не я, а наблюдал за всем со стороны. И в то же время мне было вовсе не спокойно: я понимал, что здесь не кино. Я был будто в чаду: напряжен до предела и напуган так, как никогда в жизни.
Дело в том, что я узнал этих людей. Обоих. Полицейский Джим оказался тем самым парнем, с которым я столкнулся в круглосуточном магазине; тем самым, который хотел устроить мне взбучку из-за имбирного эля; тем самым кривозубым голодранцем на «форде», который доставал меня сегодня днем, перед тем как я зашел в этот трейлер. Замечательно: значит, я, находясь под угрозой ареста, еще и умудрился разозлить местного коррумпированного начальника полиции.
Что до второго парня, то у меня не было возможности хорошенько его разглядеть, но зато я узнал его голос. Я был уверен, что знаю этот голос, вот только откуда? Я
Поделиться книгой: