Остров Тамбукту

Капитан как будто примирился с моим отказом, лег на нары и больше не заговаривал о ножике.

Дни летели незаметно. Шесть раз взошло и зашло солнце с тех пор, как бросили Грея в океан — никто нас не тревожил. На седьмой день утром мы снова услышали знакомые завывания туземцев и заглушённые звуки деревянного барабана. Дверь открылась, мы вышли — и наши сторожа отвели нас на поляну.

Костер горел. Дикари отплясывали свой дьявольский танец. История повторилась. Вождь племени и девушка приблизились к нам, вождь опустил руку на плечо капитана, двое туземцев, привязав камень к его ногам, понесли его к берегу. В последний момент он крикнул мне:

— Ножик у вас в кармане! Не забывайте моей просьбы! Я запустил руку в карман: да, нож Стерна был там! Он, наверно, его положил в мой карман в последнюю ночь, а я не заметил. Когда его бросали со скалы, он махнул мне рукой и исчез...

«Прощайте, капитан! — подумал я. — Если мне удастся спастись, я исполню вашу просьбу! Клянусь!»

Меня вернули обратно в хижину. Тяжко свалившись на нары, я пролежал неподвижно целый день. Меня душили тоска и отчаяние. Через семь дней наступит и моя очередь... Через семь дней...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мысли перед смертью. И меня бросают в океан. В темной пещере. Бегство в горы. Новая встреча с дикарями. Голод побеждает страх. Как обезьяна спасла меня от голода. Размышления в джунглях.

I

К вечеру дверь открылась, и на пороге показалась смуглая девушка, сопровождаемая юношей. Он поразительно походил на нее, только кожа у него была темнее и волосы длиннее, чем у девушки. И он был строен и хорошо сложен, но выше ее, и у него были большие, черные глаза и сросшиеся брови. Едва ли ему было больше восемнадцати лет, но мускулы на руках и груди были развиты, как у зрелого мужчины. У него были почти такие же украшения в ушах, на груди и руках, как и у девушки.

Жестом я предложил им войти, но они не решались переступить через высокий порог, видимо боясь меня. Юноша усмехнулся, сверкнули его белые зубы. Потом он закрыл дверь, и я опять остался один.

Я все более и более убеждался в том, что эти люди не видели белого человека и потому рассматривали меня с таким огромным любопытством. «Если бы на острове были белые люди, — рассуждал я, — они бы не дали утопить нас в океане». С другой стороны, насколько мне было известно, едва ли существовал в тропиках остров, не принадлежащий какому-нибудь государству. Захват колоний давно уже закопчен, ныне наступила эра их освобождения. Можно ли допустить, что такой цветущий остров неизвестен хищным колонизаторам, в то время как десятки их судов каждый день пересекают по всем направлениям Индийский океан? Тогда я вспомнил, что на карте земного шара есть много белых пятен — мест, где еще не ступала человеческая нога. Открытие Северного полюса стоило человечеству многих жертв, прежде чем до него достигли смелые папанинцы. А Южный полюс еще не изучен. Даже такой большой остров, как Новая Гвинея, открытый более четырехсот лет назад и доныне целиком не исследован. Не далее, как в 1935 году, в горах Новой Гвинеи были обнаружены десятки тысяч дикарей из племени тарифурора, которые еще не видели белого человека. Да, на земном шаре имеются неисследованные области, неисхоженные пустыни, а на океанах — места, по которым не прошел еще ни один пароход. Например, мы шли много суток из Адена до острова Тамбукту и за все время ни разу не встретили ни одного судна. Индийский океан огромен и пустынен. От Джакарты на острове Ява до Кейптауна в Южной Африке девять тысяч семьсот километров, и на этом огромном водном пространстве на пути судов нет ни одного острова. От Австралии на запад, до Маскаренских островов, на расстоянии в шесть тысяч километров не отмечено ни одного острова на картах. Индийский океан — это огромная водная пустыня, по которой плавают пароходы в различных направлениях, но всегда по одним и тем же путям, где измерены глубины и нет опасности наткнуться на подводные скалы. И если Тамбукту лежит далеко от большого пути кораблей, ничего удивительного в том, что он до сих пор еще не открыт и не захвачен какой-нибудь страной. А это значит, что мы первые белые люди, ступившие на этот остров. Кроме, может быть, моряков Магеллана...

Эти мысли пришли мне в голову, когда я ожидал моей очереди. Каждый прожитый день я отмечал глубокой зарубкой на балке и говорил себе: «Остается еще шесть дней... Еще пять... еще три...» Каждая новая зарубка приближала меня к смерти. На седьмой день я снова услышал пискливые звуки и сильные удары в деревянный барабан. Тот же самый человек, которого туземцы называли Тана Боамбо, открыл дверь хижины, сделал мне знак выйти, и двое караульщиков повели меня к берегу.

История с Греем и Стерном повторилась и со мной. Я вступил в круг пляшущих; темнокожий барабанщик начал бить еще сильнее в деревянное корыто, другие задули в свои дудки из кокосовых орехов и бамбуковых трубок, а дикари с выкрашенными физиономиями, двигаясь по кругу один за другим, заплясали с еще большим жаром. Я стоял у костра и сжимал в руке перочинный нож капитана. В нем была моя единственная надежда...

Двое туземцев привязали к моим ногам камень и понесли меня к океану. Не успел я опомниться, как уже летел вниз со скалы. Солнце в последний раз блеснуло мне в глаза — послышался всплеск, и оно как бы погрузилось вместе со мной в воду. Ножик я сжимал в руке. Я попытался его открыть, но это мне не удалось. Это было совсем не легким делом. Я начал сильно дергать ногами. К моему изумлению веревка ослабла, камень сорвался и пошел на дно, а я, сделав только несколько движений руками и ногами, выплыл на поверхность. На скале никого не было. Туземцы ушли...

Увидев невдалеке глубокую пещеру, выдолбленную волнами в скалистом берегу, я поспешно поплыл к ней. Пещера была темная и жуткая. В другое время я вряд ли бы решился углубиться в нее, но сейчас только в ней я и мог найти спасение, в случае если туземцам вздумается меня искать.

Я подплыл к входу в пещеру и сел. Только голова торчала из воды. Затаив дыхание, я прислушался. До меня долетали какие-то странные звуки, которые исходили как будто из-под земли. Вода была теплая, но я дрожал всем телом. Что это за звуки и откуда они идут? Постепенно успокоившись, я понял, что голоса шли снаружи. Это были голоса леса, ветра, жизни, глухо отдававшиеся в пещере.

Солнце зашло. Меня окутал непроницаемый мрак.

На экваторе ночь наступает быстро. У нас после заката солнца постепенно начинает смеркаться, и пока наступит ночь, проходит почти целый час. Это объясняется тем, что солнечные лучи, проходящие в северных областях земного шара через более плотные пласты воздуха, преломляются в атмосфере и долго после заката солнца освещают небо. Чем дальше на север, тем медленнее наступают сумерки, а на Северном полюсе солнце не заходит целых шесть месяцев, после чего скрывается за горизонтом на новые шесть месяцев. На Северном полюсе шесть месяцев день и шесть месяцев ночь. А тут, на экваторе, круглый год день равен ночи.

Я расстался с пещерой и поплыл вдоль скал. Скоро я попал в устье небольшой речки и вылез на берег. На небе мерцали мириады звезд, крупных и ярких. Мне показалось, что они больше и ярче звезд на нашем небе. Вскоре взошла и луна, и стало довольно светло.

Я снял ботинки и носки и пошел босиком по песчаному берегу вверх по течению реки. Я торопился отойти подальше от опасного селения дикарей. Но чем дальше я удалялся от берега океана, тем уже становилось русло реки, а течение стремительнее. Песок кончился, дальше берег был обрывистый, покрытый густым лесом, и я был принужден брести по воде. Она едва мне доходила до колен, но быстрый поток нес небольшие камни, которые били по ногам и затрудняли движение вверх к горам. Я попытался двигаться вдоль леса, но свисавшие ветки деревьев по обоим берегам, касались воды и образовывали густую, непроходимую преграду, через которую невозможно было пробраться. Приходилось идти в воде, а течение становилось все быстрее, и камни все чаще и сильнее ударяли по ногам. Я почувствовал сильную боль. Иногда передо мною вырастали скалистые пороги с водопадами. Нельзя было их обойти, так как лес был непроходимым, и я полз по мокрым скалам, покрытым мохом — падал и вставал, но пи па минуту не останавливался.

Я шел всю ночь. Утро меня застало высоко в горах. Я был утомлен и голоден, ноги кровоточили и ужасно болели. Да и вода была довольно холодная, и я дрожал как в лихорадке. Опять водопад. Тут вода падала с высокой отвесной скалы, с шумом разбиваясь в глубоком ущелье на тысячи брызг и пенясь. Возле водопада раскинулась небольшая поляна, покрытая густой высокой травой, настолько высокой, что она покрывала человека с головой. Я вошел в траву. Она была жесткая, и я с трудом пробивал себе путь. Достигши леса, я пополз между деревьями и колючим кустарником. Обойдя скалу, я вновь побрел по воде. Немного спустя я дошел до второй скалы, из-под которой вытекала эта река. Кругом высился непроходимый тропический лес. Ну а теперь куда?

Я вскарабкался на скалу и присел. Мои силы были исчерпаны. Меня мучил голод, а кругом на деревьях не было видно никаких плодов. Что делать в этих непроходимых джунглях одному, голыми руками? Чем питаться? «Прежде всего надо отдохнуть, а потом уже решать, что делать», — подумал я и, найдя уютный уголок под кустом, улегся в нем и сразу заснул...

Во сне я почувствовал, что ноги у меня горят как в огне, и проснулся. Солнце вышло из-за деревьев, тень укоротилась, и горячие лучи падали на мои ноги.

Перешел в тень. Источник тихо журчал под скалой. В лесу кричали обезьяны, щебетали птицы. Если бы у меня было ружье, я мог бы убить какую-нибудь птицу, изжарить ее и насытить пустой желудок, но у меня не было пи ружья, ни даже лука со стрелами. Не было и спичек, чтобы развести огонь. Ничего у меня не было...

II

Неожиданно вблизи послышались человеческие голоса. Я поспешно бросился к ближайшим кустам и скрылся в них. Немного спустя из леса, на противоположный склон вышли два туземца. У каждого на плече было по бамбуковой жерди, метра два длиной и сантиметров десяти толщиной. У одного в руке была горящая головня. Подойдя к источнику, дикари уселись под скалой, вытащили из сумочек, висевших у них на шее, высушенные листья, скрутили цигарки и закурили их от головни. Я был вблизи, видел каждое их движение и слышал каждое слово. Накурившись туземцы сунули в воду бамбуковые жерди под небольшим углом, наполнили их водой, заткнули концы деревянными затычками и вскинули на плечи. Скоро они скрылись в лесу, и голоса их заглохли.

Я слез со скалы и взял головню, которая еще тлела. «У меня есть огонь», — с радостью подумал я. Огонь! Огромное приобретение! Только теперь мне стало ясно, как трудна была жизнь человека много тысяч лет назад, когда он не умел еще добывать огонь и питался только дикими плодами и сырым мясом. Но как только открыл огонь и начал питаться жареным мясом и плодами, дикарь спасся не только от голода, но и от многих болезней. Огонь предохранял его и от хищных зверей.

Вернувшись вниз по течению реки, я спустился к самому водопаду и в укромном месте, где река делала острый поворот, разложил костер. Тут водой было выброшено много щепок и толстых коряг, высохших на солнце и горевших как порох. Скоро под ними образовался жар, на котором можно было бы зажарить целого быка. Но увы! Я не мог поймать и маленькой птички.

Я скова вернулся к источнику, прислушался — никакого человеческого голоса. «Куда девались те два туземца? Куда они отнесли воду в своих бамбуковых сосудах? Наверно, поблизости есть селение, — подумал я. — Где люди, там и деревня, а где деревня, там и жареная рыба, и кокосовые орехи, и «чистый эликсир» — как капитан называл кокосовое вино». Чего бы я не дал за одну жареную рыбку или кокосовый орех.

Вдруг вблизи послышался шум и какое-то особенное шипение, заставившее меня обернуться. Всего шагах в десяти между камнями я увидел очковую змею, которая подняла голову над землей и угрожающе шипела. Против нее на камне съежилась, как кошка, с вставшей дыбом шерстью, мангуста. Она злобно рычала и готовилась броситься на опасную змею. Раздраженная очковая змея надула шею, как пузырь, и два черных круга по обеим ее сторонам действительно издали походили на очки. Очковая змея ядовита. Ее укус несет верную смерть. Укушенный может спастись только серумом против змеиного яда. Но мангусте нечего бояться, ибо змеиный яд ей не опасен. Ловким прыжком она бросилась на змею и впилась зубами в ее хвост, но и змея успела укусить мангусту в ноги. Она отскочила в сторону, снова прижалась к земле и судорожно завертела пушистым хвостом. Змея опять выпрямилась и зашипела на напрягшегося, как пружина, зверька. Новый молниеносный скачок — и мангуста вцепилась в шею змее, рыча и прижимая ее своим маленьким, как у кошки, телом. Но змея не сдавалась. Она била мангусту хвостом, как кнутом, и старалась вырваться из ее острых когтей и зубов. Из последних сил ей наконец удалось ускользнуть и, свернувшись в клубок, скатиться вниз к скале, но мангуста догнала ее, вцепилась когтями в тело и начала его разрывать. Опасная змея конвульсивно дрогнула, свернулась и замерла — она была мертва. Мангуста потащила ее в лес.

Я решил поискать себе пищи и осторожно пошел по тропинке туземцев. Я был уверен, что она меня приведет в какое-нибудь селение с гладкой, утоптанной площадкой и островерхими хижинами, в которых живут вооруженные дикари. При этой мысли я вздрогнул и остановился. Но, вспомнив о кокосовых пальмах вокруг хижин туземцев и о крупных плодах на них, полных кокосового молока, снова пошел вперед. Один кокосовый орех или несколько жареных ямсов спасли бы меня от голодной смерти.

Я шел осторожно, часто останавливался и прислушивался. Никаких человеческих голосов. В лесу раздавались только резкие крики обезьян. Через полчаса тропинка неожиданно привела меня к частоколу из бамбука. За частоколом слышались человеческие голоса. Я опасливо приблизился и, заглянув в щель между бамбуковыми стволами, увидел двух туземцев — может быть, тех же самых, которые ходили к источнику за водой — и нескольких женщин. Мужчины забивали в землю заостренные толстые колья и выворачивали ими комья земли, а женщины раздробляли их деревянными лопатками. За женщинами следовали дети, мальчики и девочки, и растирали землю руками, делая ее еще более рыхлой. В стороне, другая группа женщин собирала разрыхленную землю в кучки и делала из них круглые грядки. Все работали и переговаривались, громко смеясь, и их голоса раздавались далеко в лесу. «Люди, которые так сердечно смеются, не могут быть плохими», — мелькнуло у меня в голове. Но вспомнив о дикарях, которые вчера бросили меня в океан, я тут же отошел» от ограды.

Я опять тронулся по тропинке. Сначала она шла мимо огорода, но дальше сворачивала в лес, и люди остались позади. Их голоса заглохли. Спустя некоторое время я вышел к другому частоколу. За ним находились круглые грядки, засеянные какими-то растениями. Далее возвышались кокосовые пальмы с высокими и гладкими стволами. Наверху, среди продолговатых листьев, гроздьями висели крупные кокосовые орехи. Я попытался пробраться в огород, но тростник, который его огораживал, был густ и непроходим. Пройдя еще немного вдоль ограды, я обнаружил маленькую калитку, подвешенную высоко над землей. Со всеми предосторожностями я открыл ее и вошел.

В огороде никого не было. Прислушался — ни звука. Я подбежал к одной из грядок, выдернул несколько стеблей, но на корнях ничего не было. Тогда я подошел к одной из пальм. Крупные и соблазнительные плоды были высоко, а ствол пальмы — гладок, как телеграфный столб. Взобраться на него было невозможно. Я постарался сбить хотя бы один орех и бросил первый попавшийся мне под руку камень, но он не долетел. Я подошел к другой, более низкой пальме — та же неудача.

Вдруг раздался острый писк. Я оглянулся — никого. И пока я озирался, к моим ногам шлепнулся огромный кокосовый орех. Я посмотрел вверх. Между широкими листьями пальмы я заметил маленькую обезьянку, которая скалила на меня зубы и грозила сжатым кулачком. Я решил ее прогнать, потому что ее крики могли меня выдать. Опять взял камень и швырнул его вверх. Обезьяна оскалила зубы и закричала, словно засмеялась. Потом оторвала кокосовый орех и бросила его в меня. Между нами началась настоящая перестрелка: я забрасывал обезьяну камнями, а она мне отвечала кокосовыми орехами и при этом скалила зубы и издавала звуки, похожие на хихиканье. Очевидно, для нее это было игрой, которая ее забавляла, а меня эта игра спасла от голодной смерти. Я перенес орехи в кусты у частокола, два схватил под мышку и бегом вернулся к костру у водопада. Найдя острый камень, я пробил скорлупу одного из орехов и выпил сок. Только тогда я почувствовал насколько был утомлен. Ноги болели. В нескольких местах на них были синие пятна и небольшие раны от камней в реке. Я разулся, погрел ноги на солнце, потом нашел уютное место в тени дерева и прилег.

Но мне не спалось. В голове вертелись нерадостные мысли. Благодаря сердитой обезьянке у меня имелось еды на несколько дней. Но впереди были не дни и не педели, а вся жизнь. Прежде чем кончатся орехи, я должен найти другую пищу. А где ее найдешь? Кругом в лесу я не видел никаких плодов. «Как это может быть, — думал я, — что все эти огромные деревья бесплодны? Нет, не может этого быть. Некоторые из пальмовых и хлебных деревьев, которые я видел в селениях дикарей, должны находиться в диком состоянии и в лесах. Да ведь из лесов человек перенес их в свои сады... Встречаются же в наших лесах дикие груши и яблони — почему же тут нет диких плодов? Должны быть, — думал я, — только надо их найти. Они, наверно, не так вкусны, как их собратья во фруктовых садах, но голодный желудок не слишком разборчив...»

Отдохнув, я попытался пробраться в глубь леса. Я долго полз между колючим кустарником и с большим трудом продвинулся на каких-нибудь десять шагов. Особенно мешали острые шипы ротанга[6], которые цеплялись за одежду и могли изодрать лицо до крови. Усталый и из мученный я остановился и огляделся кругом. Джунгли, настоящие джунгли, тонущие в полумраке и влаге. Сюда никогда не проникают Солнечные лучи, через густые ветки деревьев не видно неба. Я влез на низкое дерево, с него перебрался на другое, повыше, потом — на третье, еще выше — никаких плодов. Я хотел, по крайней мере, осмотреть окрестность, но ближайшие деревья были еще выше и закрывали кругозор.

Тут, высоко над землей, один среди густых веток вековых деревьев, я вспомнил о том виде обезьян, от которых сотни тысяч лет назад произошел человек. Эти древнейшие предки человека жили на деревьях и питались дикими плодами и сладкими кореньями. Встав между ветвями, я походил на них с тою разницей, что они благодаря длинным пальцам конечностей лазили по деревьям с гораздо большей легкостью, чем я, и гораздо легче защищались от врагов, благодаря острым когтям и зубам. У меня не было их ловкости, их острых когтей и зубов, но я обладал чем-то другим, чего у них не было: человеческим разумом, который гораздо сильнее всяких зубов и когтей. И все же в этих диких джунглях только с разумом и двумя голыми руками я подвергался большим опасностям. В лесах и сейчас живут обезьяны. Это не те, от которых произошел род человеческий, но и они живут стадами, помогают друг другу в случае опасности, а я был один. Если бы на меня напал какой-нибудь дикий зверь, никто не пришел бы мне на помощь и разум едва ли бы меня спас...

Итак, я не нашел никаких плодов, никакой пищи. Но, кроме пищи, я должен был позаботиться и о приюте. Где мне спать? Правда, здесь ночи гораздо теплее наших летних ночей, можно спать на открытом воздухе, но я опасался диких зверей. Обезьяны не были опасны. Мангусты также избегают человека. Львов и тигров не водилось — в этом я был уверен. Есть два острова в мире, на которых водятся тигры — Цейлон и Борнео. А львов нет ни на одном острове. Я был также уверен, что на Тамбукту нет медведей и волков, нет шакалов и гиен. Но зато наверняка есть змеи, более опасные, чем самые свирепые хищники. Как спастись от какого-нибудь опасного пресмыкающегося, если оно нападет на меня? Спать на деревьях? Но змеи ползают по деревьям так же, как и по земле...

Тряхнув головой, я прогнал эти черные мысли. Не так страшен черт, как его малюют...

К ночи я подбросил сухих веток в костер и спокойно улегся, зная, что каждая живая тварь, кроме человека, боится огня...

Неожиданно до моего слуха долетел какой-то особенный шум, который заставил меня вскочить. Я еще больше придвинулся к костру — единственному моему защитнику — и вперил взгляд в темноту. Река тихо несла свои воды, ветра не было, а шум усиливался. Он шел откуда-то сверху, с верхушек деревьев, терявшихся в темном небе. Я всмотрелся и увидел каких-то животных, которые летали одно за другим по кругу высоко над моей головой, вероятно привлеченные светом. Они скулили, как собаки. Да, это и были собаки! Никто другой, а летающие собаки — колонги. Днем они спят, вися на ветках деревьев, а с наступлением темноты вылетают в поисках пищи. Обыкновенно они питаются плодами, но иногда едят и насекомых, даже мелких животных. Я где-то читал, что на Яве и Суматре колонги нападают на фруктовые сады и уничтожают их. Туземцы борются с ними и истребляют их, а некоторых из них приручают — натаскивают преследовать своих собратьев.

Летающие собаки повертелись высоко над костром и исчезли в сторону садов туземцев...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Встреча с двумя туземцами. Я приобретаю каменный топор и деревянное копье. Хижина в джунглях. Вкус сырых раков. В садах туземцев. Новая встреча — страх и бегство. Туземцы сами приносят мне пищу. Первое знакомство. Лахо — вождь племени.

I

Чуть свет, на другое утро, я отправился в сады за кокосовыми орехами, которые спрятал в кустах, но не нашел их. Это было для меня неприятной неожиданностью. Кто мог их взять? Может быть, обезьяна следила за мной, или какой-нибудь туземец случайно натолкнулся на них? Проклятие! Мне просто не везло... У меня оставался всего один из вчерашних кокосовых орехов, а не на каждой пальме сидели обезьяны, да и я не мог на них рассчитывать.

Неожиданно я услышал человеческие голоса и скрылся в кустах у частокола. Мимо по тропинке прошли несколько туземцев. Когда они удалились и их голоса заглохли, я вышел из сада и пошел обратно по тропинке через лес. Неудача сильно меня расстроила. Я просто не знал, что и думать. Могла ли обезьяна взять орехи? А если их взял какой-нибудь дикарь, как мог он их найти в густых кустах?

Вдруг на ходу мне показалось, что я опять слышу человеческие голоса. Пока я соображал, что мне делать, на тропинке показались двое туземцев. У одного из них в руках был каменный топор, у другого — копье. Увидев меня, они так испугались, что выпустили из рук и топор, и копье и бросились бежать обратно по тропинке. Я подобрал копье и каменный топор и пошел дальше рад-радешенек, что наконец у меня было оружие.

Копье было очень длинное, прямое и хорошо отполированное, с острым наконечником из бамбука. Я попробовал наконечник на ладони — он был очень твердый, закаленный на огне. Им можно было убить любое животное. Каменный топор не был таким острым, как железный, но при большом упорстве и силе и он оправдывал свое предназначение. Короткая рукоятка была гладкая и прочно привязана к каменному обуху веревкой из лыка.

Я немедленно приступил к делу: срубил несколько молодых деревьев, очистил их от веток и построил из них шалаш, связав их верхушки лианой, покрыл ветками и высокой травой, росшей на полянке, сделал себе из той же травы ложе — и хижина была готова. Я построил ее всего за несколько часов в лесу недалеко от излучины реки. Деревья вокруг хижины широко простирали свои ветви и бросали густую тень.

Вот у меня и жилище, и как раз вовремя: ночью поднялся сильный ветер, небо покрылось густыми тучами, засверкали молнии. Деревья зашумели. Иногда раздавался сильный треск от вырванного с корнем дерева, ветки жалобно скрипели над головой. Тропический лес словно ожил, пришел в движение. Пошел проливной дождь, но хижина не пропускала ни капли, и это особенно меня обрадовало. Что бы я делал в такой дождь, если бы туземцы не были такими пугливыми? Без их каменного топора я не смог бы соорудить хижину.

После полуночи буря утихла, дождь перестал. На рассвете тучи разошлись, замерцали холодным блеском звезды, но вскоре взошло солнце, и они растаяли в ясном небе. Я вышел из хижины и отправился вдоль реки искать рыбу или раков. Долго шарил руками под камнями и по дну, но ничего не поймал. В одном заболоченном месте, где ветки деревьев касались воды, между корневищами я поймал двух раков. Я возвратился к костру, чтобы их сжарить, но от костра остался мокрый пепел: ночью его залил дождь. Съел раков сырыми. Без соли их белое сырое мясо было отвратительно безвкусно. Да и съедобного в них так мало, что и после того, как я высосал сок из долгих клешней и шейки, я был так же голоден, как и раньше.

Удивительное дело — я думал только о пище. Что я буду есть? Эта мысль меня занимала с утра до вчера. Разумеется, не меньше тревожили меня и туземцы. Они были трусливы, в этом я убедился еще в первый день, когда вышел на берег. Туземец, которого мы встретили у пирог в маленькой бухточке, бежал от нас, как от каких-то чудовищ. Позже, в селении, дикари долгое время не решались к нам приближаться, хотя и были вооружены. Вчерашняя встреча с двумя туземцами еще раз меня убедила, что они меня боятся. Но я один, а их много, а когда их много, они делаются опасными. Голод толкал меня искать пищу в огородах туземцев, а страх принуждал держаться подальше от них. Эта борьба продолжалась день-два, потом голод победил страх, и я пошел искать чего-нибудь поесть...

II

Я решил наблюдать за туземцами. Рано утром я подходил к огородам, влезал на какое-нибудь ветвистое дерево и молча наблюдал за ними из моего укрытия. Скоро я узнал много полезных вещей. Я заметил, что фруктовые сады и огороды находились в лесах. В фруктовые сады шли обыкновенно мужчины, и то изредка, нарвать плодов или прогнать птиц и обезьян с деревьев, а на огородах каждый день работали женщины и дети. С ними всегда было двое или трое мужчин, вооруженных копьями и стрелами, но мужчины редко работали. Обыкновенно они сидели у костра, курили и беседовали между собой. Только когда нужно было засадить новые грядки, мужчины раскапывали землю длинными, толстыми кольями, заостренными на конце.

Я открыл также, что женщины и дети приходили на работу утром, чуть свет, и возвращались в селение вечером, перед заходом солнца. Эти мои наблюдения очень мне помогли. Каждый день, на заходе солнца, я подходил к какому-нибудь огороду, терпеливо ждал, пока люди не уйдут, входил, никем не тревожимый, вырывал несколько корней бататов, обирал их клубни в кепку и возвращался в свою хижину. Моим каменным топором я выкапывал бататы из различных грядок, чтобы покражи не бросались в глаза.

Хотя они и сладкие, сырые бататы не были особенно вкусны. Через несколько дней они мне опротивели до тошноты, но все же спасали меня от голода. Я встретил и другое неудобство, довольно неприятное. Тут становится темно сейчас же после захода солнца. Я успевал набрать бататов еще засветло, но пока я возвращался в хижину, темнота делалась непроглядной, и я с трудом находил дорогу через лес, в котором даже днем было темно.

Потом я начал ходить на огороды на рассвете. Это было удобнее: пока взойдет солнце, я наполнял кепку бататами и возвращался в хижину радостный и довольный. Но однажды утром я замешкался и встретил туземцев у самого огорода. Их было несколько женщин, с десяток детей — мальчиков и девочек — и двое мужчин. Женщины, как и мужчины, носили вокруг бедер узкие пояса. На поясах женщин густо висела бахрома, покрывавшая их ноги почти до колен. Маленькие дети были совсем голые, с выпученными животами и курчавыми головками. Увидев меня, женщины и дети подняли оглушительный визг и бросились обратно в селение, а мужчины остались на месте и смотрели на меня, не двигаясь, словно страх их пригвоздил к земле. И я стоял как вкопанный и следил за каждым их движением. Посмеют ли они на меня напасть? Наконец туземцы пришли в себя и убежали вслед за женщинами, а я поспешно пошел по тропинке к моей хижине. Но еще по дороге до меня долетели сильные удары в деревянный барабан. Эти оглушительные звуки были мне знакомы: я слышал их уже несколько раз внизу на морском берегу и знал, что они означают. Дикари били тревогу. Я прислушивался, насторожившись, и ждал...

Целый день я был начеку. Я ожидал, что дикари станут меня искать, но они не появились.

Набранных мною бататов могло хватить на два-три дня, но не было огня, на котором я мог бы их поджарить, а сырыми я был уже не в силах их есть. Тут я вспомнил о туземцах, которые оставили у источника горящую головню. «Они, наверно, часто ходят туда за водой», — подумал я и решил их подкараулить. Я вскарабкался на скалу и скрылся в кустах. Теперь я был смелее. Ведь я был вооружен копьем — в случае нападения я мог обороняться.

Стало очень жарко. Песок на берегу реки так накалился, что невозможно было ступать по нему босыми ногами. Я не был босым, мои ботинки были еще целы, но что я буду делать, когда они износятся? «Привыкну ходить босиком, как туземцы», — мелькнуло у меня в голове. Но эта мысль слабо меня утешила.

Неожиданно я услышал шорох. Бросив взгляд на скалу, я увидел огромного варана, величиной больше полутора метров, толстого как свинья, с длинным хвостом и острой, как у ящерицы, головой. Он осторожно подвигался на своих длинных ногах и нюхал воздух. Прицелившись, я. метнул в огромную ящерицу копье, но промахнулся. Несмотря на свою неуклюжесть, он быстро исчез между скалами.

К полудню я услышал человеческие голоса. Немного спустя, из лесу вышло человек десять вооруженных туземцев, они остановились по ту сторону речки и молча осматривались вокруг. Когда они убедились, что поблизости никого нет, от группы отделились двое, отнесли к источнику два больших деревянных блюда и поспешно вернулись к своим товарищам. После этого все удалились по тропинке в лес.

Вначале я подумал, что туземцы мне готовят какую-то ловушку и долго не решался выйти из кустарника. Но от дикарей не осталось и следа. Их голоса давно замерли в лесу.

Со всеми предосторожностями я подошел к источнику. На одном из блюд была жареная рыба, а на другом — вареное таро, завернутое в пальмовые листья. Недолго думая, я взял блюда и вернулся в хижину. Первым делом отведал рыбы. Она была еще теплая, но бессольная и безвкусная. Попробовал таро — оно было соленое, а с ним и рыба стала вкуснее. После того, как я хорошо поел, на блюдах осталось еще много еды и на ужин.

Я никак не мог понять, чего ради туземцы мне принесли пищу. В том, что рыба и таро были оставлены для меня, не было никакого сомнения. Но я ничем не заслужил такого внимания. Я вспомнил о туземцах, от которых сбежал. И они хорошо нас кормили, прежде чем бросить в океан. Неужели и эти устраивают мне ловушку? Ну нет, на этот раз я им не дамся. У меня есть копье, я буду драться до последнего издыхания, но живым им не дамся...

Вдруг в голове у меня мелькнула ужасная мысль: «Пища отравлена! Туземцы решили меня отравить, чтобы избавиться!»

Сердце у меня ёкнуло. В ожидании я лег. Через сколько времени наступает смерть, когда человек отравлен? Как? Когда?.. Существуют различные яды. Если яд сильный, он действует моментально, если он слабее — медленно.

Прошло уже более десяти минут с того момента, как я начал есть. Прошло еще десять минут — ничего, еще десять — все еще ничего. Я испытывал сытость и спокойствие. Наконец я совершенно успокоился, когда спустя час или два не почувствовал никаких болей в желудке. Изумленный, я задавал себе вопрос: «Зачем туземцы решили меня кормить? Чем я заслужил такое внимание? Ничем. Я не пахал и не копал их полей. Тогда в чем же дело? Приманить и схватить меня? Но если у них было такое намерение, почему они ушли, как только оставили пищу? Почему они не скрылись в лесу, чтобы меня подкараулить? Нет, я и вправду ничего не понимал...»

На другое утро, оставив пустую посуду у источника, я скрылся в чаще. Мне не пришлось долго ждать. Дикари явились, как и вчера огляделись, оставили два блюда с едой, взяли пустые и ушли.

Это повторялось каждое утро. Я скрывался в кустах над источником и выжидал. Дикари приносили мне еду и уходили. Я уже не навещал их огородов как вор, никого из них не встречал, и они меня не видели.

Но однажды утром мы встретились. Я отнес к источнику пустые блюда, но прежде чем успел скрыться в кустах, туземцы неожиданно вышли из леса. Увидев меня они остановились в изумлении. Остановился и я. Так же, как и дикари из селения на берегу океана, они были вооружены копьями и луками. Нападут они на меня? Один голос шептал мне: «Беги, спасайся! Как только они придут в себя от первоначального страха, они тебя окружат и убьют или запрут в какой-нибудь хижине. Так поступили и дикари с берега океана: сначала они боялись, а потом осмелели. Беги пока не поздно!..» Это был голос страха. Но я слышал и другой голос, шептавший мне: «Если ты побежишь, они поймут, что ты боишься, бросятся за тобой и прикончат тебя копьями. Не беги, а медленно удались и следи за ними. Если они не последуют за тобой, ты спасен». Это был голос разума, и я его послушал. Оставив пустую посуду, я медленно пошел вниз к водопаду... Как только я отошел, двое туземцев отнесли еду к источнику и пошли обратно. Я поманил их рукой, но они поспешно зашлепали босыми ногами через речку и присоединились к своим товарищам. Их страх придал мне смелости — без колебаний я зашагал к туземцам. Я был уверен, что они обратятся в бегство, но дикари не тронулись с места. Уже было поздно остановиться или вернуться. Что теперь будет? Зачем я сам лезу им в лапы?

Я остановился всего шагах в трех от них. Они пристально на меня смотрели и следили за каждым моим движением. Почему-то мне пришло в голову сесть. Может быть, этим я хотел подчеркнуть, что не боюсь их? Или убедить их в том, что у меня не было плохих намерений? Не знаю. Знаю только, что я раскаялся в моем необдуманном поступке, но уже было поздно. Я был целиком во власти туземцев, и они могли меня убить, если пожелают, или запереть, как это сделали их собратья с берега.

Нас разделяла небольшая речка. Тут она была совсем узкая — не более двух метров. Как только я сел, мне пришла новая мысль — вымыть ноги в холодной воде. Пока я развязывал шнурки на ботинках, пока снимал носки, я посматривал на дикарей. Их лица выражали огромное любопытство, смешанное с удивлением. Несомненно они в первый раз видели обувь и носки. Они были босы. Их ноги с потрескавшимися и сплющенными пятками были исцарапаны колючим кустарником. Они никогда не одевали обуви или лаптей.

Вымыв ноги, я обулся и встал. Подойдя к источнику и забрав миски с едой, я вернулся к себе в хижину.

После этой первой встречи, каждый день я видел дикарей. Я поджидал их утром у источника и подходил к ним. Они разглядывали меня, но как только глаза наши встречались, они отворачивали головы. Почему они избегали моего взгляда — от страха или по какой-нибудь другой причине?

III

Постепенно дикари свыклись со мной, и я свыкся с ними. После нескольких встреч, они начали оставлять копья и луки на берегу реки и подходили к источнику безоружные. Кое-кто из них даже пытался разговаривать со мной, но я ничего не понимал на их языке, так же, как они не понимали ни слова из того, что я им говорил по-болгарски. Почти все жевали какие-то зеленые листья и часто сплевывали. Лица у них не были вымазаны в черную краску, как у приморских туземцев, но волосы — такие же черные и густые. Пожилые носили бороды и усы, но большинство были бритые. Чем они бреются? На копьях и стрелах не было железных наконечников. Это свидетельствовало о том, что им неизвестно железо, а тем более острые инструменты как бритвы, ножницы и ножи. Вспомнив о перочинном ноже капитана Стерна, я вынул его из кармана и начал обстругивать палочку. Цветнокожие засвистели от удивления. Они явно никогда не видели ножей. Я протянул его одному из туземцев. Он пощипывал короткую курчавую бородку, как будто обдумывая что-то, потом отошел и отказался взять ножик.

Дикарь с курчавой бородкой отличался от других более высоким ростом и многочисленными украшениями. Это был довольно упитанный мужчина лет сорока. В его черных курчавых волосах торчало два бамбуковых гребня — один над лбом, другой на затылке. В волосы было воткнуто несколько птичьих перьев — черных, зеленых, белых, желтых и красных. На обеих руках, над локтями имелось нечто вроде браслетов, сплетенных из лыка или сухой травы. Его пояс, немного шире, чем у других, также сплетенный из лыка, был украшен разноцветными раковинами. Он кротко смотрел на меня своими темно-карими глазами и добродушно улыбался. Ничего враждебного не было в его взгляде. Его широкие плечи и мускулистое тело говорили о силе и здоровье. По всему было видно, что он вождь племени.

Как и приморские туземцы, новые мои знакомцы носили пояса без украшений. У всех были плетеные браслеты, у некоторых и на руках, и па ногах, у всех на шее висели мешочки. В мешочках хранились различные раковины и сухие листья, из которых они скручивали цигарки. Курильщики всегда носили с собой горящие головни, чтобы зажигать свои сигареты.

Я попытался заговорить с вождем с короткой бородкой. Положив руку на грудь, я сказал:

— Антон! Понимаешь? Антон!

Он усмехнулся и повторил:

— Андо! Андо!

И остальные повторили за ним мое имя, хотя и не так, как нужно. Затем мужчина с нарядным поясом ударил себя кулаком в грудь и сказал:

— Лахо! Тана Лахо!

Тана — я уже слышал это слово. Приморские туземцы так называли мужчину с тремя разноцветными поясами. Тана, вероятно, значило старейшина или вождь.

За таной Лахо и другие туземцы начали ударять себя кулаками в грудь и называть свои имена. Некоторые из них я запомнил: Олам, Габон, Малан... Но никто из них не произнес слова «тана», кроме Лахо.

Лахо вытащил из своей небольшой сумки несколько зеленых листьев какого-то растения, маленькое ядро ореха и маленький кусочек извести и начал их жевать. Он дал и мне несколько листьев. Чтобы его не обижать, я попробовал вкус листьев, приправленных кусочком извести и ядрышком ореха арековой пальмы. Почувствовав ожог во рту, я выплюнул эту странную жвачку. Туземцы засмеялись. Это были листья бетеля[7], слегка кислые, с острым ароматом. Как я позже убедился, туземцы очень любили эту жвачку.

После этого первого знакомства, туземцы стали приходить к источнику без страха, садились в нескольких шагах от меня, курили или жевали бетель и беседовали между собой, часто упоминая мое имя. Некоторые начали приходить и вечером. Чаще всех приходил тана Лахо, еще издали крича: «Андо! Андо!» Он первый привык к моему взгляду и не отворачивался, когда я смотрел ему в глаза. Но ни он, никто другой ни разу не сошли вниз к изгибу речки, где находилась моя хижина. Они приходили к источнику и, если меня там не было, звали меня, и я спускался к ним.

Однажды тана Лахо сказал мне:

— Андо — пакеги гена... Пакеги гена...

И показал пальцем на небо. Я пожал плечами: не понимаю. Он повторил еще несколько раз те же слова, смотря на меня как-то странно и указывая пальцем на небо. Я улыбался и кивал головой. Улыбался и Лахо. Он был доволен, но чем — не знаю. Возможно, он думал, что я его понял?

— Пакеги гена, — продолжал Лахо. — Пакеги ди-до карам ано, — и он загнул два пальца па руке, потом показал на берег моря.

Из его слов я понял только одно: трудно, очень трудно научиться языку этих людей...

Однажды я показал Лахо большое деревянное блюдо, в котором мне принесли еду и спросил его:

— Как это называется?

— Онам, — ответил Лахо.