Замогильные записки Пикквикского клуба

— Но если я паду, — продолжалъ м-ръ Винкель, — или если докторъ Слеммеръ падетъ отъ моихъ рукъ, ты неизбѣжно въ томъ и другомъ случаѣ самъ будешь замѣшанъ въ это дѣло, какъ свидѣтель преступленія, и можешь подвергнуться большимъ непріятностямъ. Объ этомъ я не могу подумать безъ содроганія.

При этомъ маневрѣ м-ръ Снодграсъ задрожалъ и поблѣднѣлъ, но, руководимый чувствомъ безкорыстной дружбы, скоро оправился отъ своего волненія и отвѣчалъ твердымъ голосомъ:

— Что дѣлать! Непріятности не легко перенести, но для друга я готовъ въ огонь и воду.

М-ръ Винкель внутренно посылалъ къ чорту эту безкорыстную дружбу, и отчаяніе сильно овладѣло его душой, когда они продолжали такимъ образомъ гулять по улицамъ города. Онъ ухватился за послѣднее средство:

— Снодграсъ! — вскричалъ онъ вдругъ, останавливаясь среди дороги и съ жаромъ ухватясь за руку своего пріятеля, — ты ужъ, пожалуйста, не компрометируй меня въ этомъ дѣлѣ, не извѣщай объ этомъ полицію, не обращайся къ мѣстнымъ властямъ съ просьбой посадить подъ арестъ меня и м-ра Слеммера, доктора девяносто седьмого полка, который живетъ теперь въ Четемскихъ казармахъ, недалеко отъ крѣпостного вала. Другой бы на твоемъ мѣстѣ принялъ всѣ возможныя мѣры для предотвращенія этой дуэли, мой другъ.

— Ни за что въ свѣтѣ! — воскликнулъ м-ръ Снодграсъ съ величайшимъ энтузіазмомъ.

Прощай, послѣдняя надежда! Благодаря услужливости своего друга, м-ръ Винкель принужденъ сдѣлаться одушевленной мишенью для смертоноснаго выстрѣла какого-то злодѣя, котораго онъ не видалъ и въ глаза! Холодный потъ заструился по его лбу.

Покончивъ такимъ образомъ эти предварительныя объясненія, друзья наши купили пистолеты съ достаточнымъ количествомъ пороха и пуль и поспѣшили воротиться въ гостиницу "Золотого Быка". Все остальное время м-ръ Винкель горевалъ о своей судьбѣ, между тѣмъ какъ пріятель его усердно занимался приведеніемъ въ исправное состояніе смертоносныхъ орудій.

Наступилъ вечеръ, холодный и туманный. Не дожидаясь сумерекъ, пикквикисты поспѣшили отправиться на поле чести. М-ръ Винкель, для избѣжанія постороннихъ наблюденій, завернулся въ огромную шинель; м-ръ Снодграсъ тащилъ подъ своими полами смертоносныя орудія.

— Все ли ты взялъ? — спросилъ м-ръ Винкель взволнованнымъ тономъ.

— Все, кажется, — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ, — я принялъ мѣры, чтобъ можно было сдѣлать нѣсколько зарядовъ, на случай промаха или осѣчки. Въ этомъ ящикѣ четверть фунта пороха; пули завернуты въ двухъ нумерахъ здѣшней газеты.

Такое выраженіе дружескаго чувства заслуживало, конечно, самой высшей благодарности; но м-ръ Винкель молчалъ, вѣроятно, отъ избытка душевнаго волненія. Онъ шелъ довольно медленно за спиною своего друга.

— Мы придемъ какъ разъ въ пору, — сказалъ м-ръ Снодграсъ, когда они были за городской заставой, — солнце только что начинало закатываться.

"Такъ, вѣроятно, закатится и послѣдній часъ моей жизни!" думалъ м-ръ Винкель, бросая болѣзненный взглядъ на заходящее свѣтило. — Вотъ и секундантъ! воскликнулъ онъ съ замираніемъ сердца, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ.

— Гдѣ? — сказалъ м-ръ Снодграсъ.

— Вонъ тамъ джентльменъ въ синей шинели.

М-ръ Снодграсъ посмотрѣлъ впередъ, по указанію своего друга, и замѣтилъ довольно рослую фигуру въ синемъ плащѣ. Офицеръ махнулъ рукой и повернулъ за уголъ крѣпости; пикквикисты послѣдовали за нимъ.

Вечеръ казался удивительно печальнымъ; заунывный вѣтеръ пробѣгалъ по опустѣлому пространству, какъ гигантъ, кликавшій свою собаку пронзительнымъ свистомъ. Плаксивая природа сообщила мрачный колоритъ чувствованіямъ м-ра Винкеля. Ровъ, окружавшій крѣпость, казался ему колоссальной могилой, гдѣ скоро будутъ погребены его грѣшныя кости.

Между тѣмъ офицеръ, свернувъ съ главной тропинки, быстро перескочилъ за ограду уединеннаго поля, назначеннаго мѣстомъ дуэли. Пикквикисты послѣдовали его примѣру, и м-ръ Снодграсъ съ удовольствіемъ замѣтилъ, что нельзя было выбрать мѣста безопаснѣе и удобнѣе для кровавыхъ похожденій. Два джентльмена дожидались за оградой: одинъ маленькій и круглый человѣкъ съ черными волосами; другой — статный мужчина въ байковомъ сюртукѣ, сидѣвшій съ большимъ комфортомъ на походномъ стулѣ.

— Это должны быть докторъ Слеммеръ и хирургъ, взятый для перевязки ранъ, — сказалъ м-ръ Снодграсъ, — ободрись, мой другъ, и выпей водки.

М-ръ Винкель схватилъ поданную бутылку и съ наслажденіемъ втянулъ въ себя нѣсколько тысячъ капель живительной влаги.

— Мой другъ, сэръ, — м-ръ Снордграсъ, — сказалъ м-ръ Винкель, когда къ нему подошелъ офицеръ.

Докторскій секундантъ сдѣлалъ учтивый поклонъ и вынулъ ящикъ, такой же, какъ y Снодграса.

— Кажется, намъ не о чемъ говорить, — замѣтилъ онъ холоднымъ тономъ, открывая ящикъ, — другъ вашъ уклонился отъ всякихъ извиненій.

— Не о чемъ, я думаю, — сказалъ м-ръ Снодграсъ, начинавшій чувствовать нѣкоторую неловкость, при видѣ окончательныхъ приготовленій.

— Угодно вамъ отмѣрять шаги? — сказалъ офицеръ.

— Извольте, — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ.

Дистанція, къ общему удовольствію, была измѣрена правильно и скоро, и предварительныя условія заключены.

— Мои пистолеты, я думаю, будутъ понадежнѣе вашихъ, — сказалъ расторопный секундантъ доктора девяносто седьмого полка. — Вы видѣли, какъ я заряжалъ: угодно вамъ осмотрѣть ихъ?

— Нѣтъ, я совершенно на васъ полагаюсь, — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ, довольный и счастливый тѣмъ, что его освободили отъ этой трудной операціи: его понятія о заряженіи смертоносныхъ орудій были довольно сбивчивы и неопредѣленны.

— Стало быть, намъ можно теперь поставить противниковъ на барьеръ? — сказалъ офицеръ съ величайшимъ хладнокровіемъ, какъ будто дѣйствующія лица были для него пѣшками на шахматной доскѣ — и онъ собирался играть.

— Конечно, можемъ, — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ.

Онъ готовъ былъ согласиться на всякое предложеніе, потому что ровно ничего не смыслилъ въ этихъ дѣлахъ. Офицеръ подошелъ къ доктору Слеммеру; м-ръ Снодграсъ, машинально слѣдуя его примѣру, подошелъ къ м-ру Винкелю.

— Все готово, — сказалъ онъ, подавая пистолетъ своему несчастному другу. — Давай мнѣ свою шинель.

— Ты не забылъ, милый другъ, о письмѣ къ моему отцу?

— Нѣтъ, нѣтъ все будетъ исполнено. Ступай, подстрѣли его?

Легко сказать! Для бѣднаго Винкеля это значило почти то же, еслибъ рекомендовали ему схватить луну за рога. Совѣтъ очень хорошъ; но еще лучше, еслибъ онъ зналъ, какъ выполнить его, не подставляя подъ пулю своего собственнаго лба! Какъ бы то ни было, онъ скинулъ шинель, и молча взялъ пистолетъ. Секунданты удалились отъ мѣста дѣйствія; джентльменъ на походномъ стулѣ послѣдовалъ ихъ примѣру, и противники медленными шагами начали приближаться другъ къ другу.

М-ръ Винкель имѣлъ чрезвычайно нѣжное сердце, и любовь къ ближнему составляла благороднѣйшую черту его характера. Мысль о предстоящемъ убійствѣ была, безъ сомнѣнія, единственною причиною, заставившею его крѣпко зажмурить глаза, когда онъ остановился на барьерѣ: это помѣшало ему разглядѣть необыкновенные и загадочные поступки своего противника. Докторъ Слеммеръ вздрогнулъ, обомлѣлъ, вытаращилъ глаза, протеръ ихъ, вытаращилъ опять и, наконецъ, закричалъ громовымъ голосомъ:

— Стой! Стой!

Офицеръ и м-ръ Снодграсъ немедленно бросились къ нему.

— Что это значитъ? — воскликнулъ докторъ Слеммеръ. — Это не тотъ.

— Не тотъ! — воскликнулъ докторскій секундантъ.

— Не тотъ! — подхватилъ м-ръ Снодграсъ.

— Не тотъ! — воскликнулъ статный джентльменъ съ походнымъ стуломъ въ рукѣ.

— Ну, да, я вамъ говорю, — продолжалъ докторъ Слеммеръ, — это совсѣмъ не тотъ джентльменъ, который обидѣлъ меня вчера на балу.

— Странно! очень странно! — замѣтилъ офицеръ.

— Конечно, странно! — повторилъ джентльменъ съ походнымъ стуломъ. — Вамъ, господа секунданты, во избѣжаніе всякихъ недоразумѣній, надлежало прежде всего привести въ извѣстность, точно ли этотъ почтенный господинъ, стоящій теперь на барьерѣ передъ нашими глазами, дѣйствительно и несомнѣнно есть тотъ самый неучтивый и наглый джентльменъ, который вчера вечеромъ имѣлъ непростительную неосторожность обидѣть общаго нашего друга, м-ра Слеммера, доктора девяносто седьмого полка. Таково мое мнѣніе!

И, высказавъ эти слова съ глубомысленнымъ и таинственнымъ видомъ, статный джентльменъ снова усѣлся на свой походный стулъ, раскрылъ табакерку, понюхалъ и посмотрѣлъ на секундантовъ съ торжествующимъ лицомъ.

М-ръ Винкель широко открылъ теперь свои глаза и съ неизреченнымъ удовольствіемъ услышалъ, что враждебныя дѣйствія, по волѣ неисповѣдимой судьбы, не будутъ имѣть пагубныхъ послѣдствій. Мигомъ онъ смекнулъ, что въ этомъ дѣлѣ скрывалась какая-нибудь ошибка, и съ быстротою молніи сообразилъ, что репутація его между сочленами Пикквикскаго клуба неизбѣжно получитъ значительное приращеніе, если онъ скроетъ настоящую причину, заставившую его принять вызовъ доктора Слеммера. Поэтому Винкель бодро выступилъ впередъ и сказалъ:

— Да, я не тотъ, милостивые государи: чего вамъ отъ меня угодно? Знаю, что я не тотъ.

— Все равно, милостивый государь, — сказалъ джентльменъ съ походнымъ стуломъ, — вы обидѣли доктора Слеммера принятіемъ его вызова; и, стало-быть, дуэль немедленно должна состояться во всей силѣ и на прежнемъ основаніи.

— Погоди, Пайнъ, — сказалъ докторскій секундантъ. — Отчего вы, сэръ, не потрудились объясниться со мною сегодня поутру?

— Ну, да, отчего, сэръ, отчего? — сказалъ скороговоркой джентльменъ съ походнымъ стуломъ.

— Замолчи, пожалуйста, Пайнъ, — перебилъ офицеръ. — Могу ли я повторить свой вопросъ, сэръ?

— Очень можете, — отвѣчалъ м-ръ Винкель, имѣвшій довольно времени сообразить и обдумать свой отвѣтъ. — Вы заподозрили, сэръ, въ пьянствѣ и неприличныхъ поступкахъ особу въ такомъ костюмѣ, который исключительно присвоенъ членамъ Пикквикскаго клуба. Я изобрѣлъ эту форму и я же первый имѣлъ честь сшить себѣ свѣтло-голубой фракъ съ вызолоченными пуговицами, на которыхъ изображенъ портретъ достопочтеннаго нашего президента. Вы понимаете, что я обязанъ былъ всѣми силами поддерживать честь этого мундира, и вотъ почему, сэръ, безъ дальнѣйшихъ разспросовъ я поспѣшилъ принять нашъ вызовъ.

— Сэръ, — воскликнулъ маленькій докторъ, выступая впередъ съ протянутой рукой, — любезность ваша заслуживаетъ уваженія со стороны всякаго благороднаго человѣка. Позвольте мнѣ сказать, сэръ, и доказать самымъ дѣломъ, что я высоко цѣню ваше поведеніе и крайне сожалѣю, что имѣлъ несчастіе потревожить васъ этой встрѣчей.

— Не извольте безпокоиться, — сказалъ м-ръ Винкель.

— Мнѣ было бы очень пріятно короче познакомиться съ вами, сэръ, — продолжалъ миньятюрный докторъ.

— Мнѣ также вы доставите величайшее наслажденіе вашимъ знакомствомъ, — отвѣчалъ м-ръ Винкель, радушно пожимая руку своему великодушному противнику.

Затѣмъ подпоручикъ Теппльтонъ (докторскій секундантъ) и джентльменъ съ походнымъ стуломъ поперемѣнно подошли къ нашему герою съ изъявленіемъ глубочайшаго почтенія и удостоились отъ него самыхъ дружескихъ привѣтствій. М-ръ Снодграсъ безмолвно любовался этою поэтическою сценою, и душа его проникнута была благоговѣніемъ къ высокому подвигу неустрашимаго друга.

— Теперь, я думаю, мы можемъ раскланяться, — сказалъ подпоручикъ Теппльтонъ.

— Разумѣется, — прибавилъ докторъ.

— Но, быть можетъ, м-ръ Винкель чувствуетъ себя обиженнымъ, возразилъ съ нѣкоторой запальчивостью джентльменъ съ походнымъ стуломъ, — по моему, онъ имѣетъ полное право требовать удовлетворенія.

М-ръ Винкель, съ великимъ самоотверженіемъ, объявилъ, что онъ не имѣетъ никакихъ претензій.

— Но, быть можетъ, секундантъ вашъ обидѣлся нѣкоторыми изъ моихъ замѣчаній при первой нашей встрѣчѣ,- продолжалъ неугомонный джентльменъ съ походнымъ стуломъ, — въ такомъ случаѣ мнѣ будетъ пріятно дать ему немедленное удовлетвореніе.

М-ръ Снодграсъ поспѣшилъ принести искреннюю благодарность за прекрасное предложеніе, которое, по его мнѣнію, дѣлало великую честь неустрашимости и благородству джентльмена съ походнымъ стуломъ. Затѣмъ оба секунданта уложили свои ящики, и компанія двинулась съ мѣста въ самомъ пріятномъ и веселомъ расположеніи духа.

— Вы здѣсь надолго остановились? — спросилъ докторъ Слеммеръ м-ра Винкеля, когда они перебрались за ограду.

— Послѣзавтра мы разсчитываемъ оставить вашъ городъ, — былъ отвѣтъ.

— Мнѣ было бы очень пріятно видѣть васъ и вашего друга въ своей квартирѣ,- продолжалъ миньятюрный докторъ. — Вы не заняты сегодня вечеромъ?

— У насъ тутъ друзья, — отвѣчалъ м-ръ Винкель, — и мнѣ бы не хотѣлось разставаться съ ними нынѣшнюю ночь. Не угодно ли вамъ самимъ навѣстить насъ въ гостиницѣ "Золотого Быка"?

— Съ большймъ удовольствіемъ. Въ такомъ случаѣ не будетъ поздно, если мы на полчаса завернемъ къ вамъ въ половинѣ десятаго?

— О, нѣтъ, это совсѣмъ не поздно, — сказалъ м-ръ Винкель. — Я буду имѣть честь представить васъ почтеннымъ членамъ нашего клуба, м-ру Пикквику и м-ру Топману.

— Это, безъ сомнѣнія, доставитъ мнѣ большое наслажденіе, — отвѣчалъ докторъ Слеммеръ, нисколько не подозрѣвая, кто таковъ былъ м-ръ Топманъ.

— Такъ вы придете? — спросилъ м-ръ Снодграсъ.

— Непремѣнно.

Этимъ временемъ они вышли на большую дорогу и послѣ дружескихъ пожатій разошлись въ разныя стороны. Докторъ Слеммеръ и пріятели его отправились въ Четемскія казармы; м-ръ Винкель и неразлучный его другъ воротились въ свою гостиницу.

Глава III. Еще новый пріятель. — Повѣсть кочующаго актера. — Непріятная встрѣча

М-ръ Пикквикъ уже начиналъ серьезно безпокоиться насчетъ необыкновеннаго отсутствія двухъ своихъ пріятелей и припоминалъ теперь съ замираніемъ сердца, что они все утро вели себя чрезвычайно страннымъ и нѣсколько загадочнымъ манеромъ. Тѣмъ сильнѣе была его радость, когда онъ увидѣлъ ихъ опять, невредимыхъ, здоровыхъ и даже способныхъ къ поэтическому изліянію своихъ чувствъ. Очень естественно, что онъ позаботился разспросить прежде всего, гдѣ они пропадали цѣлый вечеръ. Обнаруживая полную готовность отвѣчать на эти вопросы, м-ръ Снодграсъ собирался представить подробный историческій отчетъ обо всемъ, что происходило за крѣпостью Питта на закатѣ солнца, какъ вдругъ вниманіе его было привлечено неожиданнымъ замѣчаніемъ, что въ комнатѣ присутствовали не только м-ръ Топманъ и дорожный ихъ товарищъ вчерашняго дня но еще какой-то другой незнакомецъ замѣчательной наружности. То былъ джентльменъ, очевидно знакомый съ горькимъ опытомъ жизни. Его померанцевое лицо и глубоко впалые глаза казались чрезвычайно выразительными отъ рѣзкаго контраста съ черными густыми волосами, падавшими въ поэтическомъ безпорядкѣ на его лобъ и щеки. Взоръ его искрился почти неестественно пронзительнымъ и яркимъ блескомъ; высокія его скулы страшно выдались впередъ по обѣимъ сторонамъ лица, и челюсти его были до того длинны и отвислы, что съ перваго раза можно было подумать, что вся кожа сползла съ его лица вслѣдствіе какихъ-нибудь конвульсій, еслибъ въ то же время полуоткрытый ротъ и неподвижная физіономія не доказывали убѣдительнымъ образомъ, что такова была его обычная наружность. На шеѣ красовалась y него зеленая шаль съ огромными концами, подвернутыми подъ грудь, и выставлявшимися наружу изъ подъ изорванныхъ петель его стараго жилета. Верхнимъ его одѣяніемъ былъ длинный черный сюртукъ, нижнимъ — широкіе штаны изъ толстаго сѣраго сукна и огромные сапоги съ заостренными носками.

На этой-то особѣ сосредоточился взглядъ м-ра Винкеля при входѣ въ комнату президента. М-ръ Пикквикъ спѣшилъ рекомендовать:

— Почтенный другъ нашего друга. Сегодня мы узнали, что общій другъ нашъ состоитъ на службѣ въ здѣшнемъ театрѣ, хотя онъ собственно не желаетъ приводить это въ извѣстность. Почтенный джентльменъ принадлежитъ тоже къ обществу актеровъ. Онъ собирался разсказать намъ маленькій анекдотъ изъ жизни людей этой профессіи.

— Кучу анекдотовъ! — подхватилъ зеленофрачный незнакомецъ вчерашняго дня. Онъ подошелъ къ м-ру Винкелю и продолжалъ вполголоса дружескимъ тономъ. — Славный малый… тяжкая профессія… не то, чтобъ актеръ… всѣ роды бѣдствій… горемычный Яша… такъ мы его прозвали.

М-ръ Винкель и м-ръ Снодграсъ учтиво раскланялись съ "Горемычнымъ Яшей" и, потребовавъ себѣ пунша, въ подражаніе членамъ остальной компаніи, усѣлись за общій столъ

— Теперь, стало быть, вы можете разсказать намъ свою повѣсть, — сказалъ м-ръ Пикквикъ. — Мы съ удовольствіемъ готовы слушать.

"Горемычный Яша" вынулъ изъ кармана грязный свертокъ бумаги и, обращаясь къ м-ру Снодграсу, поспѣшившему вооружиться записной книгой, — спросилъ охриплымъ и басистымъ голосомъ:

— Вы поэтъ?

— Я… Я… немножко: поэзія — мой любимый предметъ, — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ, нѣсколько озадаченный неожиданнымъ вопросомъ.

— О! поэзія — то же для жизни, что музыка и свѣчи для театра: она животворитъ и просвѣщаетъ всякаго человѣка, выступающаго на сцену жизни. Отнимите y театра его искусственныя украшенія, и лишите жизнь ея фантастическихъ мечтаній: что тогда? Лучше смерть и безмолвная могила.

— Совершенная правда, сэръ! — отвѣчалъ м-ръ Снодграсъ.

— Сидѣть передъ сценой, за оркестромъ, — продолжалъ горемычный джентльменъ, — значитъ то же, что присутствовать на какомъ-нибудь блестящемъ парадѣ и наивно удивляться шелковымъ тканямъ мишурной толпы: быть на самой сценѣ, значитъ принадлежать къ дѣйствующимъ лицамъ, посвятившимъ свои способности и силы на забаву этой пестрой толпы. Неизвѣстность, голодная смерть, совершенное забвеніе — все можетъ случиться съ человѣкомъ. Такова судьба!

— Истинно такъ! — проговорилъ м-ръ Снодграсъ.

Такъ какъ впалые глаза горемычнаго джентльмена были исключительно обращены на его лицо, то онъ считалъ своей обязанностью сказать что-нибудь въ подтвержденіе его словъ.

— Пошевеливайся, что ли! — сказалъ съ нетерпѣніемъ испанскій путешественникъ, — раскудахтался, какъ черноглазая Сусанна… тамъ въ переулкѣ… Ободрись и начинай!

— Передъ началомъ не угодно ли еще стаканчикъ пунша? — спросилъ м-ръ Пикквикъ.

— Не мѣшаетъ. Вино и поэзія — родныя сестры, и я не думаю, чтобъ кто-нибудь изъ людей съ джентльменскими наклонностями сомнѣвался въ этой истинѣ, утвержденной вѣками.

Горемычный джентльменъ, проглотивъ залпомъ полстакана пунша, принялся читать и въ то же время разсказывать слѣдующій анекдотъ, отысканный нами въ "Запискахъ клуба", подъ заглавіемъ:

Повѣсть кочующаго актера.

"Нѣтъ ничего чудеснаго въ моей исторіи, — сказалъ "Горемычный Яша", — ничего даже необыкновеннаго не найдетъ въ ней человѣкъ, хорошо знакомый съ разнообразными явленіями житейской суеты. Болѣзнь и нищета — обыкновенные спутники человѣческой жизни. Я набросалъ эти строки единственно потому, что лично зналъ несчастнаго героя своей незатѣйливой исторіи. За нѣсколько лѣтъ передъ этимъ я слѣдилъ за нимъ шагъ за шагомъ, до тѣхъ поръ, пока онъ, наконецъ, тѣломъ и душой, не погрузился въ мрачную бездну, откуда уже никогда не могъ выбраться на божій свѣтъ.

"Человѣкъ, о которомъ намѣренъ я говорить, былъ скромный пантомимный актеръ, и слѣдовательно — горькій пьяница, какъ почти всегда бываетъ y насъ съ людьми этого разряда. Въ лучшіе дни, прежде чѣмъ ослабили его развратъ и болѣзнь, онъ получалъ порядочное жалованье и, при воздержной жизни, могъ бы, вѣроятно, получать его еще нѣсколько лѣтъ. Говорю н_ѣ_с_к_о_л_ь_к_о, потому что эти люди всего чаще оканчиваютъ свою карьеру ранней смертью, или вслѣдствіе неестественнаго изнуренія и возбужденія тѣлесныхъ силъ преждевременно утрачиваютъ тѣ физическія способности, на которыхъ единственно основываются ихъ средства къ существованію. Какъ бы то ни было, господствующая его страсть возрастала и усиливалась съ такой быстротой, что въ скоромъ времени оказалось невозможнымъ употреблять его въ тѣхъ роляхъ, гдѣ онъ исключительно былъ полезенъ для театра. Трактиръ имѣлъ для него чарующую силу, и никогда не могъ онъ устоять противъ искушеній соблазнительной влаги. Запущенная болѣзнь и безнадежная нищета, сопровождаемыя преждевременной смертью, неизбѣжно должны были сдѣлаться его удѣломъ, еслибъ онъ упорно продолжалъ идти по той же дорогѣ. Однакожъ, онъ дѣйствительно шелъ по ней очертя голову, не оглядываясь назадъ и не видя ничего впереди. Послѣдствія были ужасны: онъ очутился безъ мѣста и безъ хлѣба.