Остатки былой роскоши

Запомнив совет Куликовского ничему не удивляться, Степа выполнял его неукоснительно, но только внешне. Внутренне он был поражен услышанным бессовестным враньем, не верил ни одному слову. Однако мысленно просчитывал все ходы. Недвусмысленное предупреждение начальника «заводи дело хоть на мэра» разбудило хорошее тщеславие. А почему, собственно, и не упечь глубокоуважаемого вора на нары? Губернатор терпеть не может Сабельникова, следовательно, премией наградит, газеты распишут о его подвиге, впереди слава, почет и звездочки на погонах.

Соблазнившись перспективами, Степа перестал смотреть на семерку собравшихся как на помешанных. Он попросил пересказать события ночи по порядку, вдумчиво выслушал, не перебивая. Но говорили они с неохотой. Ежов вообще повернулся спиной и бросал через плечо отдельные фразы с презрительной интонацией. Пожалуй, лишь газетчик Медведкин да все еще перепуганный Хрусталев охотно делились впечатлениями о покойном Рощине. Когда факты были заново изложены до момента появления Рощина в часовне, Степа спросил:

– Можно мне забрать фотографию? – Банкиру фото жгло карман, и он с удовольствием отдал снимок Степану. – Еще меня интересует, почему Рощин или его призрак в качестве жертв избрал именно вас? – Пауза, наполненная глубокомысленным молчанием. – Угу, я понял так, что вы не можете это объяснить, да? – Некоторые кивнули. – Ладно. Я слышал от кого-то из вас мнение, будто Рощин не кто иной, как его двойник...

– Ну я так думал. – Ежов не удосужился повернуться анфас. – Только теперь мое мнение изменилось. Мы хотели схватить Рощина, он стоял в часовне, но потом исчез.

– Как же это? – недоумевал Степа.

– А вот так, – буркнул Ежов. – Мы ворвались в часовню, а его там не было. Так может сделать только призрак – исчезнуть, пройдя сквозь стены.

– Не смею вас задерживать, поскольку у всех скоро начнется рабочий день, – сказал Степа, посмотрев на часы. – Но у меня есть просьба. Не мог бы кто-нибудь из вас показать мне часовню и рассказать на месте, как все происходило?

– Наверное, я вам помогу, – устало поднял руку Бражник.

– Буду вам чрезвычайно благодарен, – улыбнулся Степа. – Да, запишите мой номер мобильного телефона...

Хрусталев, Бражник и Медведкин записали, остальные не соизволили. Степа вышел на улицу, где его ждал личный автомобиль Куликовского с водителем. Тот встретил Заречного с искренней радостью:

– Степа, меня к тебе назначил Кулик. Сказал – возить днем и ночью.

– Ништяк! – восторженно присвистнул Степа и обратился к Бражнику: – Прошу вас в салон, гражданин. Вези нас, Толян, на старое кладбище, да с ветерком.

Дорогой Заречный подремал. Жаль, коротка она была. Выйдя из машины, сладко потянулся и зевнул. Денек обещал быть жарким, уже сейчас солнце палило. Кинув Бражнику: «Пошли», Степа поспешил бодрой походкой по аллее, напомнившей Геннадию Павловичу ужасные перипетии ночи. А для Степы это было просто кладбище, где произошло нечто диковинное.

Перед часовней и могилами, утопающими в высокой и сочной траве, Заречный огляделся:

– Ну дает нынешний май, заросли как в джунглях. Где вы находились?

– Вот тут, – отступил Бражник на место ночного пребывания.

– Там и стойте. – Степа подошел к входу в часовню, внимательно рассматривая стены. – О, а это что?

Выщербины. Заречный взгромоздился на высокое каменное надгробие, расположенное близко у стены часовни, присмотрелся. Свежие следы от пуль. Настолько свежие, что без эксперта можно определить, когда стреляли и сколько. Степа оглянулся, с укором посмотрев на Бражника. Тот стал топтаться на месте, изучая землю под ногами, а опер вслух принялся считать метины от пуль:

– Раз... два... пять... восемь... одиннадцать... А не скажете ли, гражданин Бражник, что это за выщербины? Одиннадцать... двенадцать...

– Это? Не знаю, – соврал тот.

– ...Четырнадцать... – продолжал считать опер и прокомментировал: – Мощно атаковали, залпом, мощно. Пятнадцать... семнадцать! Значит, не знаете. Хорошо. – Степа вернулся к Бражнику, оглядел землю, ногой отодвигая траву, а где надо присев и разгребая ее руками. – Ага, вот и гильзы. Раз, два, три... в траве затерялись... шесть, семь... Ну хватит. – И поднялся.

Он стал напротив сжавшегося Бражника. Слегка подбрасывая на ладони гильзы и едва сдерживаясь, чтобы не наорать на члена обреченной семерки, процедил:

– Вы меня за идиота держите? Что здесь было ночью? Говорите, не то я вас арестую и заведу сразу два дела: за укрывательство преступления и за использование оружия. Что выбираем?

– Хорошо, – сдался Бражник, поглядывая исподлобья на молодого оперативника, оказавшегося далеко не лохом. – Дело в том... Вы только представьте: ночь, кладбище...

– Труп в часовне, – ухмыльнулся Степа, – который вам пригрозил, что за семь дней укокошит вас. Я большой, в сказки не верю.

– Но это было действительно так! – вскипел Бражник. – Он показался в проеме... вон в том. Не скрою, было очень страшно. Все начали стрелять бессознательно, из чувства самосохранения.

– То есть вы стреляли по нему? По призраку?

– Именно так, – сознался Бражник.

Степа снова двинулся к часовне, на пороге задержался. «А сбежать отсюда действительно невозможно, только через вход. Но вход был под обстрелом, – рассуждал он, осматривая небольшое помещение часовни. – Так, площадь приблизительно четыре метра на четыре. Два проема по обеим сторонам входа примерно по полтора метра высотой и в метре от пола. Кстати, вход закрывал щит, его разбили потом, вон обломки валяются. Так как он исчез? А через крышу? Вон дыр сколько в крыше. Не годится – чересчур высоко. Надо действительно быть привидением, чтобы взлететь и неслышно приземлиться за часовней. Так-так... Значит, Рощин, или хрен знает кто это был, стоял вот в этом проеме».

Степа крикнул:

– Он полностью закрывал проем или видна была только его часть?

– Полностью закрывал проем, – отозвался снаружи Бражник.

– А какой примерно рост у вашего... привидения?

– Рост Кима метр семьдесят пять.

Степа, переступая через груды мусора, взял в углах два ящика, поставил их друг на друга и взобрался на них у противоположной проему стены. Осмотрел стену, прищурившись, так как света сюда через проемы проникало мало из-за раскидистых крон деревьев. «Оп-ля! – воскликнул, трогая пальцами еще несколько выщербин на кладке. – Выходит, они попадали в него?!! Пули насквозь прошили тело и врезались в стену? А где кровь? Крови-то нет. Чертовщина».

– Он здесь стоял? – взобрался на ящики Степа и показался в проеме, держась за решетки, очень крепкие.

– Да. А потом упал навзничь.

– И вы хорошо его различили в темноте?

– Он был освещен таким... желтоватым светом.

– Желтоватым... – задумался Степа. – Похожим на электрический?

– Ну, в общем-то да.

– Что значит – в общем-то?

– То и значит, – раздраженно сказал Бражник. – Свет, падающий на него, был неярким, но достаточным, чтобы разглядеть Рощина. Когда его увидели, Туркина закричала и первая начала стрелять. За ней все, у кого было оружие: Сабельников, Фоменко, Ежов, я взял пистолет у Хрусталева, этот едва в штаны не наложил.

– Через какое время вы вошли в часовню?

– Минуты через три-четыре, наверное. Мы шли медленно, огибали могилы, останавливались и... Вы понимаете наше состояние?

– Честно говоря, я пока ничего не понимаю. А как он говорил? Откуда?

– Отовсюду. Я еще подумал тогда, что через динамики вещает.

– Больше ничего не хотите мне сообщить?

– Больше нечего, – развел в стороны руки Бражник.

– Тогда вы можете быть свободны. Да, и позовите ко мне водителя.

Бражник ушел ссутулившись, – видимо, устал зверски после потрясений и бессонной ночи. А Степа, оставшись в одиночестве, попытался представить события прошедшей ночи и должен был признать: картина здесь была кошмарная. Пришел к мнению, что вряд ли семь человек способны так складно врать. Раз открыли пальбу по часовне, значит, находились под воздействием паники и ужаса. Потом побоялись рассказать о стрельбе. Это тоже говорит о растерянности – все же стреляли на кладбище. Но они забыли, что от пуль остаются следы и гильзы. Однако самое жуткое в этой истории и не объяснимое вообще никак – они ведь попали в так называемого Рощина. Как это понимать? Что же это тогда было?

Прибежал Толик, сорокалетний улыбчивый и говорливый водитель. Повидал он за время работы в УВД много, посему не удивился просьбе Степы:

– Осмотри деревья вокруг и под ними. Твоя задача – отыскать свежесломанные ветки, следы людей, может, какие-то предметы... Найдешь – позови меня. А я осмотрю часовню. И не торопись.

Степа принялся выносить мусор, складывая его перед часовней. Доски, шесть кирпичей, два деревянных потрепанных ящика. Нашел керосиновую лампу, видимо, оставленную здесь ночевавшими бомжами, полусгнившее воняющее одеяло, башмак, консервные банки. В уголке лежали горкой бутылки, которые не берут в пунктах приема стеклотары. Часовня пуста, и он не обнаружил ни единого уголка, где можно спрятаться.

– Такого не может быть! – присел Степа на единственный оставленный в часовне ящик. – Остается признать, что привидения существуют. Невероятно, но факт. Или столпы города безбожно врут. Тогда это сговор с какой-то целью. Других объяснений нет.

Выйдя на воздух, вдохнул глубоко, все-таки дух в часовне стоял неприятный. Зазвонил мобильный телефон.

– Заречный слушает, – Степан поднес к уху мобильник.

– Это редактор газеты «Наш город» Медведкин Арнольд Арнольдович. Мы сегодня с вами встречались у мэра в доме. Я хотел бы с вами поговорить конфиденциально.

– Согласен. Где и когда?

– Приезжайте ко мне в редакцию, очень вас прошу.

– Хорошо, ждите. – Отключил телефон. – Толик, что у тебя?

– Есть, – отозвался тот, и Степа поспешил к нему. – Смотри: ветка сломана, листья с нее ободраны и валяются на земле, можно сказать свежие. И кора содрана на ветке. Больше ничего не нашел.

– Понятно, – отозвался Степа, рассматривая сломанную ветку. Вполне возможно, ветку ободрал шнур или провод. Следовательно, здесь действительно мог висеть динамик. – Ты молоток, Толян, наблюдательный.

– С вами поведешься, не того наберешься, – хохотнул водитель.

– Ага, а вот и следы обуви... Дело-то после дождя было, земля не успела высохнуть. Так, тут отпечатки твоих ног, а тут... – Степа продвигался по следам, но они затерялись в траве, однако вели к дереву. – Вот еще. Смотри, на стволе грязь, оставленная подошвами ботинок, явно. Получается, некто взбирался на дерево. Едем в редакцию газеты «Наш город».

Степа торопливо зашагал к выходу с кладбища, перескакивая на ходу через могилы и бормоча:

– Динамики... а что, вполне может быть. Иначе зачем лезть на дерево, да еще на кладбище? Только затем, чтоб смотреть с него или повесить какую-нибудь вещь, например динамик. Но само привидение куда испарилось? Привидение, которое убили! Я такого даже в кино не видел!

4

Медведкин ждал Заречного с нетерпением. Плотно закрыв дверь за Степой, суетливо ринулся на свое место за рабочим столом. Некоторое время смотрел на оперативника с блаженной улыбкой болвана, затем спохватился, пересел поближе. Степе стало жаль Арнольда Арнольдовича: кожа серого цвета, скорбные морщины у носа и губ делали его лицо страдальческим и несчастным, глаза спаниеля полны отчаяния, руки дрожали, плешь на макушке покрылась капельками пота. Заметив, с каким выражением оперативник наблюдает за ним, Арнольд Арнольдович вздохнул:

– Плохо выгляжу? Ладно, не убеждайте в обратном, я по вашему лицу понял. Итак, к делу. Я пригласил вас, потому что... – Он стушевался, но все же нашел в себе мужество признаться: – Потому что боюсь. Да-да, боюсь. Ким слов на ветер не бросает, я его знаю.

Лицо редактора исказила мука. Степе стало немного неловко от подобного откровения, все же он видел перед собой мужчину, а мужчина и трусость несовместимы. Заречному всегда бывало неловко, когда из человека лезла его настоящая, низменная суть, а он этого не скрывал, не стеснялся. В такие моменты Степе становится еще и скучно, ибо человек раскрывался полностью, с ним становилось уже неинтересно.

– Вы говорите о нем как о живом, – вступил в диалог опер.

– О живом? Вот-вот, в этом все и дело, – торопливо подхватил Медведкин. – Понимаете, я был на похоронах, я видел Рощина в гробу, гроб закрыли крышкой, опустили в яму, забросали... Я видел все это своими глазами. Но... встретил его позавчера вечером у редакции. Идемте к окну... Вон там он стоял, чуть-чуть наискосок, на другой стороне улицы. Я видел его как вас! Живого и невредимого. Мне стыдно было признаться при всех, но он меня ударил... по лицу. Он дал мне пощечину, представляете? Лучше бы нож в сердце вонзил.

Медведкин прикрыл веки и очень тихо застонал.

– Скажите, – осторожно прервал стоны Степа, – у него были причины так поступить? Только откровенно, хорошо?

– Хорошо, – очнулся Арнольд Арнольдович, шмыгнул носом и заговорил не торопясь, доверительно: – Понимаете, Степан, я сейчас скажу вам то, чего ни одна сволочь из нас не скажет. Они все будут молчать и фальшиво удивляться, почему к ним пришел покойник. Иезуиты! Инквизиторы! А я не удивляюсь, я ждал этого... Ну, или чего-то подобного. Господи! Это был камень на моей шее, петля, которая душила меня. Я виноват перед ним, очень виноват. С Кимом поступили... подло. И я тоже. Он был, как бы вам это точнее сказать... он был сила, да, сила. И дело не в деньгах, которых у него было очень много, а в чем-то другом. Внутри он был глыба. Но в нашем городе, – Медведкин перешел на шепот, – непозволительно быть глыбой. Что вы! И его оклеветали, разорили, а в довершение ко всему посадили. Представляете? Еще его предали! А знаете, кто предатель? Я. И Бражник. Мы оба. Вообще-то его предали все, кому он делал деньги, – друзья, сотрудники... И вот Ким вернулся.

Степа про себя подумал, что редактору срочно нужен врач-психиатр.

– Так он жив? – осторожно спросил Степа.

– Да! – торжествующе заявил Медведкин, улыбаясь.

– А как же тогда «лежал в гробу»? Как Рощин исчез из часовни? А ведь вы в него стреляли и, судя по всему, попали.

– Откуда вы знаете? – переменился в лице редактор, сразу посерьезнев и помрачнев. И вдруг проявил парадоксальную для помешанного сообразительность: – А, да, ведь должны остаться следы от пуль... да-да, следы. Но я не стрелял. У меня нет пистолета. И стрелять я не умею. Знаете, я бы не стал стрелять, даже если бы имел пистолет. Я уже один раз убил... Не смотрите на меня так, я выражаюсь фигурально, ведь все равно я тоже помог Киму отправиться на тот свет. И сегодня ночью именно тот факт, что в него наверняка попали, меня сильно потряс. В Кима стреляли, а он... немыслимо. Я не знаю, как объяснить это. Может, вы объясните?

– Извините, пока не могу. Жду, что это сделаете вы.

– И я не могу. Боже мой! – схватился за голову Медведкин. – Неужели есть и бог, и тот свет, и придется там отвечать за свои поступки здесь? Страшно. Что я скажу? Что испугался и лжесвидетельствовал? Что по моей вине умер человек? Кого же я испугался? Ежова, этого негодяя, Туркиной – подстилки белодомовской, Сабельникова, у которого давно белка.

– Какая белка? – С каждой минутой Степану все больше казалось, что у Медведкина крыша отъезжает, причем с космической скоростью.

– Белая горячка. В просторечье – белка, – пояснил тот, не глядя на Степу. – Да, наш мэр допился до белой горячки, гоняет чертей. Вы обратите как-нибудь внимание, он все время что-то сбрасывает с себя. Чертей и сбрасывает. Скажите, Степан, – Арнольд Арнольдович поднял просящие глаза на опера, – что же мне делать? Я хочу жить... мне осталось работать два года до пенсии. Знаете, о чем я мечтал? Что буду наконец ходить на рыбалку с внуком, займусь дачей. Мы сейчас печатаем дневники огородника, а на даче я бываю крайне редко, все жена да дочь... Мечтал перечитать классику, резать из дерева фигурки – в общем, делать все, что хочется, а не что надо. Я хотел, наконец, ощутить себя независимым. Ах, Степа, как же бывает велика жажда независимости! Я хотел свободы. Понимаете – свободы! И вот пришел Ким... Неужели я так и умру, не освободившись? А?

«Нет, он не сумасшедший. Он трусливый и подлый говнюк», – вывел Степа. Теперь ему не было жалко редактора, потому что раскаявшийся грешник должен быть готов принять наказание. Арнольд Арнольдович, напротив, наряду с раскаянием страшно боялся Кима и был уверен, что наказание обязательно придет от покойника. «Что заставило Рощина вернуться с того света? – думал Степа, уже не слушая излияния Медведкина. – Они ведь боятся его все семеро. Боятся панически, до смерти».

– Куда вы? – дернулся Медведкин. – Я же не договорил.

Степа не заметил, как очутился у двери. Он резко развернулся и, увидев плаксивое выражение на лице редактора, не смог подавить брезгливость:

– Я иду работать. У меня всего десять дней, чтобы разобраться с вашим Рощиным, а вы придумали очень неудачный способ сделать из меня телохранителя. И еще знаете что мне хочется вам сказать? Чтобы не дрожать от страха, что за вами придут с того света, надо было жить по совести. До свидания.

– Простите меня! – перегородил собой дверной проем Медведкин, он нервно мял руки, речь его стала торопливой и обрывочной, он все время проглатывал комок то ли страха, то ли волнения, стоявший в горле. – Я опять сделал что-то не то. И так всю жизнь: я делаю не то и не так. Я не потому вас позвал сюда, что хотел спрятаться за вашей спиной.

– А зачем? – зло огрызнулся Степа.

– Я хотел попросить вас... Если вы найдете Кима... то есть обнаружите его... если он каким-то образом остался жив... я прошу вас: не выдавайте его. Что бы он ни сделал с нами, он будет прав. А вы не выдавайте его, не дайте вновь торжествовать этим палачам.

Степа, подивившись странностям редактора и понимая, что вразумительного рассказа о Рощине от него не добиться, выскочил на улицу. Автомобиль стоял неподалеку. Но Заречный не спешил сесть в него. Он постоял немного на пороге редакции, глядя на то место, где, по словам Медведкина, ему явился призрак Рощина. Который, оказывается, еще и драчун. Что он был за человек, Ким Рощин? Кстати, был или есть? Это тоже надо уточнить. И вообще, следует начать с Кима – что он, кто он и за что он их. А тогда уж думать, где он.

5

Куликовский, выслушав просьбу Степы, поскреб четырьмя пальцами бороду слева. Хлебнул чаю, поскреб ее справа. Затем добавил сахара в чай, долго звенел ложкой в чашке, основательно растворяя сахар, и приступил к неторопливому чаепитию. У Степы терпение лопнуло, и он напомнил:

– Тик-так, тик-так, тик-так...

Куликовский из-под нахмуренных бровей бросил на него сердитый взгляд:

– Не хами. Не мешай думать, не то выговор впаяю. Повод для этого всегда найдется. – И задумался до опустошения чашки. Отодвинув ее, сказал: – Я мог бы достать из архива дело Рощина, но это тебе мало что даст, только время упустишь и запутаешься. Есть один человек, способный дать объективную оценку. У Рощина был адвокат, баба толковая, хваткая. Она вела его дела и подробно знает все тонкости. Только захочет ли она тебе что-то рассказывать?

– А вы ее уговорите, – подсказал Степа.

– Нынче молодежь пошла... – набирая номер, проворчал Куликовский. – Но я сегодня хоть и злой, но добрый, на твои безобразия смотрю сквозь пальцы. Указывать он мне будет... Алло! Дайте Ольгу Борисовну. Это Куликовский, здравствуй. У меня есть дело... Ладно тебе, шутки в КПЗ, дело действительно серьезное. Ты по Рощину, надеюсь, все помнишь?.. Ага, отлично. Сейчас подъедет к тебе мой оперативник... молодой, немножко красивый, множко спортсмен. Так ты изложи со всей откровенностью, как когда-то посвятила меня. Это возможно?.. Ах по пьяни было? Оля, будь человеком... Да, очень надо, очень. С меня раки и шампанское... Конечно, помню, ведь только тебе в голову взбрело раков запивать шампанским. Счастливо и тебе. – Положив трубку, он назвал адрес, фамилию адвоката и предупредил: – Мне вся эта чертовщина с мистикой не по душе. Будь осторожен, Степа.