Авиатор

Виктор Вигни запечатал банку, обдумывая ответ.

— Вообще-то я рассчитываю, Конор Брокхарт, — но это между нами, — что мы будем учиться летать, и, когда этот день настанет и у нас будет наша замечательная машина, кто-то может попытаться ее украсть. Со мной такое уже случалось. Я построил из ивняка и шелка прекрасный планер. Воздух пел, когда он летел. Я пролетал под видом обезьяны больше тридцати метров. Шесть недель я был главной приманкой рынка. Каждый вечер шатер набивался до отказа.

Перед мысленным взором Конора возник этот планер. Обезьяна. Потрясающе.

— И что произошло?

— Был там один русский, метатель ножей. Однажды ночью он пришел к моей повозке в компании шести дружков. Они сожгли мой планер, так что остался лишь пепел, а меня как следует поколотили. Прогресс, видите ли, угрожал их благополучию. Если выбор такой: летающая обезьяна или метатель ножей, кому нужен метатель ножей?

— Возможно, матери метателя ножей.

Виктор провел пальцами по своим черным волосам, как бы желая удостовериться, что они по-прежнему торчат.

— Возможно, мой забавный jeune homme. Но с другой стороны, женщины любят симпатичных обезьян. Есть немало матерей, которые пренебрегут своей родней ради возможности поглазеть на летающую обезьяну. Суть в том, что, если нагрянут метатели ножей, ты должен быть готов.

Конор вспомнил визит маршала Бонвилана. «Будем надеяться, что ты не раздаришь другим свою удивительную удачу, юный Брокхарт. Тебе она еще пригодится».

— С чего начнем? — спросил он.

Виктор взял с подставки тонкое лезвие.

— Начнем с того, что является душой фехтования. — Он со свистом рассек воздух. — С рапиры.

Вот так и началась работа.

Позже, в тяжелые времена, когда Конор Брокхарт, одинокий и впавший в уныние, вспоминал свою жизнь, немногие годы в обществе Виктора Вигни всегда выделялись как самые счастливые.

Они изучали боевые искусства, бокс и оружие.

— Первым подлинным мастером фехтования, оставившим нам реальное руководство по ведению борьбы, был Ахилл Мароццо, — говорил Виктор своему ученику. — Его «Opera Nova» теперь наша библия. Читай ее, пока она не станет частью тебя. Когда эта книга истреплется, мы двинемся назад во времени к Филиппо Вади.[40]

Они проводили долгие часы на тренировочных матах, воплощая в практику теории этих мастеров.

— Прежде всего ты должен научиться держать меч. Думай о нем как о дирижерской палочке. Если использовать его правильно, ни один необученный человек в мире не выстоит против тебя.

Конор учился наносить удары, парировать, делать обманные выпады, ускользать и колоть. Каждое утро он терял с потом литры жидкости, а потом возмещал их кружкой мерзкого на вкус восточного чая Виктора.

Его первым оружием была короткая рапира, но по мере того, как крепли запястья, он перешел к шпаге, сабле и полномерной рапире. Месяцем раньше Виктор спилил гипс с ноги Конора, но вместо него заставил носить пропитанную чем-то повязку, от которой пожелтели и простыни, и сама нога.

— Еще один цирковой трюк? — спросил Конор.

— Нет, — ответил француз. — Один мой американский друг просто кудесник в том, что касается припарок и настоек. Это Ник посылал за ним. Я расскажу тебе больше, когда он закончит свою работу.

Этим его объяснения и ограничились.

Сам Виктор в основном предпочитал кортик.

— Уж конечно, не палаш, если только ты не собираешься в Крестовый поход, но даже и в этом случае вспомни, что случилось с крестоносцами. Пока они поднимали свои палаши, Саладин[41] успевал кривой саблей вспороть им животы.

Француз ознакомил Конора с трюком цирковых артистов — умением освобождаться от цепей.

— Ученые — враги традиций. — Он водрузил на стол ящик с самыми разными наручниками. — А именно традициям обязаны своим происхождением все тюрьмы.

В результате немало часов они потратили, открывая отмычкой замки и развязывая узлы. Конор по-настоящему оценил тайцзи, когда его привязали к креслу, а перед ним на стол положили аппетитное яблоко. Теперь он был способен растягивать отдельные части собственного тела, в то время как раньше не мог продуктивно пользоваться скребком для спины или разглядеть ее в зеркало.

Виктор был убежден, что каждый — специалист в том деле, которым занимается.

— Поговори с отцом об огнестрельном оружии, — наставлял он Конора. — Ник говорит, что Деклан Брокхарт — самый лучший снайпер, какого он когда-либо видел, а ведь мы провели целое лето с Диким Биллом Хикоком[42] в Абилине,[43] так что это очень высокая оценка.

Деклан был счастлив способствовать образованию сына и начал брать его с собой на Стену во время патрулирования и на полигон, прихватывая вещмешок с оружием. Он стрелял из кольта, ремингтона, веттерли-витали,[44] спенсера, винчестера и дюжины других моделей. Конор оказался от природы метким стрелком и учился быстро.

— На четырнадцатый день рождения ты получишь собственную винтовку Шарпса, — обещал ему отец. — К тому времени станет ясно, что лучше подходит для твоего плеча. Я подарил бы тебе ее и сейчас, но твоя мать считает, что для десяти лет это слишком рано.

Единственное оружие, из которого Виктор когда-либо давал пострелять Конору, был его наградной кольт «Миротворец», подаренный самим Диким Биллом.

— Он пригласил меня сопровождать его в Дедвуд,[45] — рассказывал француз Конору. — Но воздухоплавателю там делать нечего. Золотоискатели имеют привычку расстреливать аэростаты. Да и я слишком хорош для захудалого городка старателей.

Все занятия по укреплению тела были замечательны, однако по-настоящему Конор жаждал интеллектуального вызова. Виктор обещал, что они будут строить летающую машину, и не разочаровал его. Способность защищаться — без сомнения, хорошо, просто необходимо, однако Конор был одержим идеей полета.

— Это настоящая гонка, jeune homme, — говорил ему француз как-то утром, когда они натягивали шелк на раму крыла, сделанного из бальзы.[46] Дерево специально для них доставили морем из Перу. — Многие мировые изобретатели и искатели приключений ломают головы над этой проблемой. Человек будет летать, это неизбежно. Более двадцати лет назад триплан Кэйли уже перевозил человека. Венхам и Браунинг построили аэродинамическую трубу для изучения сопротивления движению тела сквозь газ. Альфонс Пено[47] был так уверен в своих расчетах, что разработал убирающееся шасси. Убирающееся! Гонка в разгаре, Конор, не стоит заблуждаться, и мы должны первыми добраться до финиша. К счастью, король поддерживает наши усилия, так что недостатка в средствах не предвидится. Николас понимает, что означает для Соленых островов возможность летать. Острова больше не будут отрезаны от мира. Алмазы можно будет транспортировать, не опасаясь нападения бандитов, а медикаменты доставлять по воздуху из Европы. Доставлять по воздуху, Конор!

Конор думал об этом. По правде говоря, он вообще больше ни о чем не думал. Каждую свободную минуту он использовал, чтобы набрасывать эскизы или строить модели. Об играх в пиратов и поедании насекомых он давно позабыл.

Иногда отца это огорчало.

— Неужели тебе не хотелось бы иметь друга? Просто поиграть, повозиться в грязи, пусть даже испачкаться?

Однако мать Конора восхищалась тем, что сын унаследовал свойственную ей любовь к науке.

— Наш мальчик ученый, Деклан, — говорила она, помогая Конору обтягивать крыло или вырезать пропеллер. — Гонку за возможностью летать не выиграешь, валяясь в грязи.

Конор сделал для лампы в своей комнате абажур — бумажный экран, украшенный изображениями летательного аппарата Леонардо да Винчи, аэростата Монгольфье[48] и парового двигателя Кауфмана,[49] теоретически пригодного для машины тяжелее воздуха. По ночам жар лампочки заставлял вращаться эти тени, и Конору нравилось лежать, глядя, как проекции удивительных машин скользят по потолку.

«Когда-нибудь, — засыпая, думал он. — Когда-нибудь этот день настанет».

ГЛАВА 3

Изабелла

Конору исполнилось четырнадцать, когда учитель и ученик пришли к выводу, что пилотируемый полет для них не за горами. Они построили сотню моделей и несколько планеров в натуральную величину; все эти творения закончили тем, что развалились на куски и были преданы огню. Их труды давали не только пищу огню, но и работу языкам в островной таверне. Общее мнение сводилось к тому, что француз чокнутый и, похоже, парень Брокхартов движется в том же направлении. Тем не менее излюбленным развлечением многих было пойти вечерком посмотреть, как взрослый человек прыгает с высокой стены, хлопая бумажными крыльями. К тому же король оплатил счета за доставку экспериментальных двигателей из Германии и специального дерева из Южной Америки.

«Волшебного дерева, — хихикали умники в таверне. — Пропитанного волшебной пылью».

Не то чтобы жители Соленых островов были недовольны тем, как Добрый Король Ник тратит свои алмазы, даже если львиная доля их уходила на какого-то французского летчика. Сейчас жизнь на Соленых островах была лучше, чем на протяжении многих поколений. Для тех, кто хотел, всегда имелась работа. И возможность получить образование тоже, а также продолжить его в Дублине и Лондоне — для наиболее одаренных, кого не удовлетворяла просто работа ради заработка.

Лазарет был укомплектован прекрасными инструментами и приборами. Канализационные трубы уносили нечистоты далеко в море, что значительно уменьшило заболеваемость. Крысы остались в прошлом, по крайней мере на Большом Соленом, и рыцарей Бонвилана держали на коротком поводке. Не стало ни избиений, ни заключения в тюрьму без расследования, к чему маршал, да благословит его Бог, питал особую склонность. Можно было получить ссуду для улучшения жилищных условий, планировалось протянуть телефонные кабели между Большим Соленым, Малым Соленым и даже материковой Ирландией. Поэтому никого не волновало, что король желает доставить себе удовольствие маленькими учеными побрякушками. Не похоже, чтобы этот француз когда-нибудь и впрямь полетел. Человек, даже в птичьем наряде, все равно человек.

Вес и размах крыльев оставались главными проблемами Конора и Виктора. Как может летать в воздухе то, что тяжелее него? Только если вытеснять воздух под крыльями достаточно быстро, чтобы создать подъемную силу, которая сведет на нет силу тяжести. А чтобы создать подъемную силу, нужны большие и, следовательно, тяжелые крылья. Если же сделать маленькие крылья, они должны быть соединены с машиной, которая сама по себе тяжелая. Любое решение создавало множество проблем.

Несмотря на более чем три года неудач, Виктор верил, что они идут правильным путем.

— Нужно научиться управлять, прежде чем лететь с двигателем. Планирование — вот первый шаг. Лилиенталь — вот наш образец.

Немецкий авиатор Отто Лилиенталь пролетел больше двадцати метров на своем планере «Derwitzer». Он был самым последним героем Виктора и Конора.

Щетка никогда не терял надежды больше чем на пять минут. И эти минуты он обычно тратил на то, чтобы растоптать последний неудачный прототип, после чего возвращался в классную комнату и начинал строить новые планы.

В конце концов Конор построил модель, одобренную его учителем. Ученик затаил дыхание, глядя, как учитель изучает его творение.

— Ты понимаешь, что вот это, возможно, никогда не полетит.

— Конечно, — ответил Конор. — Существенная часть этого корабля — летчик. Он управляет им, поворачивает горизонтальный руль влево; корабль накреняется вправо.

— Значит, мы не можем испытать эту модель.

— Нет. Если только у вас нет на примете чрезвычайно умной обезьяны.

Виктор улыбнулся.

— Помнится, я уже рассказывал тебе о летающих обезьянах. В любом случае обезьяны достаточно умны, чтобы оставаться на земле, где им и положено быть.

— А мы?

Виктор взял модель и взмахнул ею в воздухе, чувствуя, как она просто рвется в полет.

— А мы мечтатели, jeune homme. Обезьяна смотрит вверх, видит банан и дальше этого не заглядывает. Мечтатель смотрит вверх и видит луну.

Конор фыркнул: — Которая похожа на большой банан.

— Ого! — воскликнул Виктор. — Ты смеешься надо мной, своим учителем? Это дерзость, и ты за нее заплатишь.

Француз бросил модель на диван и кинулся к подставке с оружием. Конор опередил его и схватил свою любимую рапиру, которую, так уж получилось, предпочитал и Виктор.

— О, черная карта, monsieur. — Виктор выбрал для себя короткую спортивную шпагу. — Возьми что-нибудь достойное мужчины. Долго ты будешь держаться за эту рапиру?

Конор отступал на тренировочный мат, не спуская с учителя взгляда.

— En garde![50] — воскликнул Виктор и бросился в атаку.

В детские годы, когда Конор лишь начинал осваивать это искусство, француз, фехтуя, успевал давать ему инструкции.

«Удар, защита, ответный удар. Работай ногами. У тебя что, свинец на подошвах? Видишь?

Я наношу новый удар, так защищайся снова. И ноги, Конор, ноги».

Теперь было не до инструкций. Теперь французу приходилось сражаться за то, чтобы не выйти из поединка. Никаких щадящих ударов или снисходительных похлопываний боковой частью лезвия. Это была война. Они сражались в пространстве всей комнаты, иногда даже выходя на балкон.

«Он настоящий дьявол, — думал Виктор. — Ни капли пота на лбу. Всего четырнадцать — и уже превосходит меня. Но старый пес еще имеет в запасе несколько трюков».

— Это лучшая модель, которую ты построил, — тяжело дыша, сказал Виктор.

Удар и ответный удар.

Конор не отвечал. Он никогда не утрачивал сосредоточенности. Даже если противник отпускает остроты по поводу твоей матери, отнесись к ним как к неуклюжему выпаду. Оскорбления только в том случае заставляют истекать кровью, если ты позволяешь им проникнуть в свое сердце.

— Думаю, ей нужно дать имя, — продолжал француз.

Парируй концом шпаги, отступи назад и нанеси ответный удар. Сильным взмахом Виктор сбил с террасы карликовое деревце в горшке; снизу послышалось недовольное фырканье осла.

«Виктор в отчаянии, — подумал Конор. — Я одолел его. Наконец-то».

Он отскочил назад и применил атаку стрелой, которую Виктор еле-еле парировал.

Француз перенес тяжесть тела на левую ногу, но по-прежнему держал кончик шпаги по центру.

— Думаю, ты должен назвать ее «Изабелла».

Это имя отвлекло Конора всего на мгновение, которого Виктору хватило, чтобы пробить брешь в его защите. Он быстро пригнулся и нанес удар вверх в легком passata-sotto.[51] Если бы лезвие не имело на конце сферической головки, оно вошло бы под ребра Конора и вонзилось в сердце.

— Туше![52] — возликовал Виктор, на мгновение опустившись на одно колено.

Потом он со стоном выпрямился и вернулся в прохладную, затененную часть комнаты.

Конор вяло последовал за ним и поставил рапиру в кожаную муфту на подставке.

— Зачем вы сказали это? — спросил он.

Виктор пожал плечами.

— Какая разница? Ты утратил бдительность. Даже наш друг, летающая обезьяна, мог бы одолеть тебя.

Конор не отозвался на его шутку. Более того, он выглядел раздраженным.

— Это был грязный трюк, Виктор.

— Ну, я все еще жив, значит, это был удачный трюк. А ты остался с разбитым сердцем.

Конор взял в руки свою модель и стал выдергивать хлопковый пух с ее хвоста.

— Ох, не надо дуться, пожалуйста, — умоляющим, мелодраматическим тоном произнес Виктор. — Самое милое дело — любить принцессу. Это просто долг молодого человека — терять голову из-за принцессы. И тебе повезло, что одна как раз оказалась под рукой.

— Любить… принцессу? — пролепетал Конор. — Что? Я не знал…

Виктор налил себе стакан воды.

— Очень убедительное опровержение, jeune homme, ничего не скажешь. Но не переживай; я регулярно довожу людей до того, что они начинают бессвязно бормотать. Это галльский дар. Итальянцам он тоже свойствен.

Его ученик проявлял такие явные признаки замешательства, что в конце концов француз смилостивился.

— Прости, Конор, jeune homme. Я видел, что ты положил на нее глаз, но не осознавал, до какой степени ты задет. Стрела в сердце, да?