Помоги проекту - поделись книгой:
— Людмила Степановна, давайте открытие закончим, а потом мой водитель отвезёт вас к доктору, — смягчился маршал-попечитель и царственно дал понять, что эпизод с покусанной ногой исчерпан. — Прошу прощения, друзья, за эту заминку. Итак, на чём я остановился...
[41] —На Бродском, — подсказал крашеный поэт. Услужливо, будто рюмочку поднёс.
— Ну да, Бродский, значит, здесь подолгу живал, иногда целыми зимами...
— Да не было здесь никакого Б-бродского! Он в ссылке б-был, — перебил диссидент. У маршала вид такой, что не перечь, но диссидент упёрся.
Да какая разница! Был не был! Тоже мне, птица! — взвизгнул маршал, называя птицей то ли Бродского, то ли диссидента, то ли кого ещё, присутствующим неизвестного. Сзади к нему на цыпочках подкралась покусанная Людмила Степановна. Она обеими руками ухватила стопку
—Общайтесь со своими старшими, умудрёнными опытом коллегами... — продолжил маршал-попечитель. Тут Людмила Степановна споткнулась и плашмя растянулась на полу. Романы, рассказы, стихи, пьесы и литературная критика рассыпались по лоснящемуся от мастики паркету. Листы залетели под стулья, соскользнули с лестницы. На этот раз уже никто из молодых литераторов не смог сдержать смеха. Маршал-попечитель, увлёкшийся собственной речью, не расслышал шума от падения Людмилы Степановны, не увидел разлетевшихся листков и потому принял хохот на свой счёт.
— Что смешного?! Ну перепутал Бродского с кем-то ещё, ну и что?! — обиженно возмутился
[42] маршал. Тут он заметил, наконец, барахтающуюся на скользком полу Людмилу Степановну, которую уже пытались поставить на ноги модный писатель Гелеранский и авторша сериалов и пьес Окунькова.
— Я могу продолжить, Людмила Степановна? — строго поинтересовался маршал.
— Конечно, Виктор Тимофеевич, извините, — произнесла та, оправляя платье в жёлтых от мастики пятнах.
— Итак, вам предоставили прекрасные условия, так что постарайтесь вести себя прилично. Не напивайтесь и не хулиганьте! Ну а если уж выпили, сидите тихо в номере... А теперь обед. — Маршал-попечитель закончил скомканно, как сплюнул, явно переживая, что выходки Людмилы Степановны и исправления въедливого Зотова не позволили ему произнести эффектную речь.
Молодые литераторы помогли собрать с пола листки с сочинениями, которые перемешались и перепутались. В итоге решили всё просто поделить на равные части и раздать каждому. Договорились, что если кто обнаружит фрагмент какого-нибудь романа, или рассказа, или чего ещё, то должен будет найти обладателя оставшейся части и так далее. Получив причитающуюся пачку, Димка вернулся в комнату. Марат и Саша поспешили на обед, и он остался один. Захотелось отлить. Перспектива надевать ботинки и идти через весь коридор в общий туалет показалась ужас[43]ной. Димка подошёл к раковине, уровень подходил, тютелька в тютельку. Будто для этого и делали. Нервы щекотало ощущение мелкого, неопасного нарушения правил. «Никому ведь хуже от этого не станет. Не удивлюсь, если этот фаянс помнит яйца многих писателей, которым было лень переться в общий сортир, — подумал Димка и включил воду. — Может, и сам великий поэт Арсений Тарковский, отец великого кинорежиссёра, устав на старости лет от хождения на костылях по коридору, точно так же отливал в раковину в своей седьмой комнате рядом с медицинским кабинетом»...
* * *
Из всех участников конкурса Димка особенно запомнил нескольких. Прежде всего, конечно, соседей по комнате: пучеглазого моргальщика-рассказчика Марата Губайдуллина, пишущего сентиментальные поучительные истории из жизни провинции, и Сашу Майского, худого поэта с испуганным лицом, крашенного, как уже отмечаюсь, в блондина. Саша гордился, что за его стихи администрация родного посёлка подала на него в суд. В глаза бросался долговязый и нервный сказочник из Петропавловска-Камчатского, примчавший с большим эпосом. Дагестанский фантаст запомнился внешностью этакого физика-оч[44]карика с усами, топорщащимися щёточкой. Ещё один рассказчик — бритый наголо крепыш, ветеран Чечни, был немногословен и мужествен. В треугольном вырезе его грубого свитера всегда проглядывала тельняшка. Привлёк внимание Димки также драматург-революционер, видный парень с властным подбородком, русой чёлкой и коварными глазами. В своих пьесах революционер призывал к борьбе с антинародным правительством, погрязшим в гламуре. По коридорам «Полянки» драматург расхаживал в футболке с картинкой во всю грудь: омоновцы задерживают его, драматурга, на оппозиционном митинге. Омоновцы пытаются вырвать знамя, а революционер не отдаёт. Был ещё жизнелюб Армен, сын великого советского писателя. Армен приехал с чемоданом на колесиках, обклеенным бирками таможенных досмотров разных стран. Чемодан был набит толстенными кирпичами Арменовского романа, отпечатанного на плотной белоснежной бумаге. Армен каждому раздал лично по экземпляру.
Из девушек запомнились дородная поэтесса с мужиковатым лицом и необъятной грудью, болтающейся под футболкой без всякого лифчика; уже знакомая беременная соискательница кандидатской степени по филологии, которая оказалась автором кровавых рассказов про скинхедов. А ещё рассказчица из Кургана. Высокая, фигуристая, с пухлыми коралловыми губами, немного [45] выпирающими клыками, заметной грудью красивой формы и густой рыжей чёлкой, спадающей на зелёные глаза. Носик рассказчицы был обсыпан веснушками. Она напоминала лису. Димка её так и прозвал — Лиса.
***
В первую ночь Димка пролежал часа три-четыре в провисшей металлической сетке раскладушки, провалившись, словно в гамаке. Заснуть не удавалось. Будто это не сетка, а живот железной самки на последнем месяце беременности. Вот-вот родит его. На пол. При малейших Димкиных движениях и вздохах все суставы мамы-раскладушки скрипели. Вдобавок Марат время от времени издавал громкие всхрапы, которые каждый раз звучали очень неожиданно. Димка вертелся, вертелся, а потом сложил чёртов механизм, бросил матрас на пол и наконец заснул.
***
Кормили трижды в сутки в столовой, освещенной мертвенным светом энергосберегающих ламп,, вкрученных по три-четыре в восьмирожковые бронзовые люстры. Обслуживали две официантки. Одна — худая, высокая, другая — толстая, [46] маленькая. Обе в джинсах, расшитых какими-то непонятными узорами, в обтягивающих леопардовых маечках и сапогах на шпильках. Толстая умела носить грязные стаканы особым образом. Составляла стаканы один в другой, пока не вырастет стаканный ствол чуть не до потолка. Верхушка стаканного ствола загибалась и опасно покачивалась, как пальма на ветру. Официантка же как ни в чём не бывало шла на кухню, лавируя этой самой верхушкой между люстрами. На донышках плескались чаинки и кофейная гуща. Как официантка удерживала равновесие, расхаживая на шпильках, и не задевала люстры, оставалось непостижимой тайной. Мастерство эквилибристики! Димке тоже захотелось научиться так носить стаканы. Хотя бы просто в кроссовках, а не на шпильках.
Меню состояло из пережаренных котлет, набитых луком, овощного супа цвета тряпок в тамбуре, с плавающими на поверхности шлепками майонеза, жёсткой рисовой запеканки на десерт и сладкого чая на запивку. Всё пересолено и переперчено. Так обычно поступают, когда хотят отбить вкус несвежих продуктов. Димка не обратил бы на это внимания, если бы не слабый желудок и язва. Он вынужден соблюдать хоть какую-нибудь диету. Иначе боли, расстройство. Познакомившись с литераторским меню, Димка решил ограничиться чаем и кашей.
Путь в столовую проходил мимо комнаты № 7, той самой, где жил поэт Тарковский. В первый же [47] вечер Димка увидел, как из комнаты вышел небритый, лысоватый брюнет в спортивном костюме, в шлёпанцах и с полотенцем через плечо. Из-под ворота майки, из рукавов и штанин торчали пучки чёрных волос.
***
Вечером молодые литераторы устроили литературную дискуссию. Из-за этих самых дискуссий Димка и начал нарушать диету. Всё необходимое закупалось в магазинчике неподалёку от дома отдыха. Магазинчик закрывался в восемь вечера, а то, что водки на вечер не хватит, молодые литераторы понимали не раньше девяти. Тогда они отправляли гонцов, и те стучались в опущенные ставни, из-за которых доносились звуки новостей или сериалов. Сторож сидел взаперти и смотрел телик. Если он был выпимши, то приоткрывал окошко, брал деньги и просовывал бутылки, которые литераторы выбирали, всматриваясь в прилавок.
— А это что у вас там ?
— «Столичная»...
— Дайте две!
Впускать молодых литераторов внутрь сторож категорически отказывался. Вокруг полно шпаны. А может, он тоже боялся медведей, страдающих бессонницей. Откроешь дверь, и вместе с [48] молодёжью мишка завалится. Из-за шпаны и медведей молодые литераторы не рвались идти в магазинчик — как только доходило до дела, народ тут же отыскивал причины отказаться. Димка же прогулки любит и вызывался сам.
Если после продолжительного стука окошко не открывалось, приходилось топать к станции, где круглосуточно работал магазин под управлением того самого волосатика, из комнаты Тарковского. Если в России мужчина является волосатым брюнетом, то он скорее всего торгует овощами и фруктами. Так уж повелось. У меня, например, только ноги волосатые, вот я извозом и занимаюсь. А будь у меня волосатыми не только ноги, но руки, грудь и спина, стоял бы стопудово за прилавком с помидорами и бананами.
Тропинка к станции шла вдоль автодороги, мимо старых писательских дач и писательского кладбища. Куда ни плюнь — везде писатели, хочешь мёртвые, хочешь живые. Драматург-революционер рассказал историю этого места, подчеркнув ненароком древность своей семьи. Последнее заключалось в том, что три поколения жили в одной и той же квартире в большом жёлтом доме на Смоленке и знали бесчисленные слухи про известных людей. Димка оказался благодарным слушателем, он совсем ничего не знал про жизнь писателей полувековой давности. Итак, согласно рассказу революционера, всё началось лет восемьдесят назад, когда это живопис[49]ное место было выбрано для концентрированного проживания советских литераторов. Тогда выстроили дачи и заселили первую партию. Поселенцы освоились и стали писать всякую, совсем не подходящую для советских читателей, всячину. Их всех арестовали, и в освободившиеся дома въехали другие писатели с шумными семьями, детьми, нянями и приживалками. Эти оказались более покладистыми, но и среди них нашлись неблагодарные, гадящие под нос правительству, которое тогда почему-то приравнивалось к родной семье. Этих тоже пришлось ликвидировать. И так далее. Кто победил в этой борьбе, не ясно: тех писателей нет, прежнего государства тоже. На дачах осталось мало старых хозяев. Среди старожилов, задирающих нос перед нуворишами, выделяется популярная писательница, сочиняющая романы про месть мужикам-уродам, шоколадные конфеты и кошек. Её отец якобы охотно выступал свидетелем обвинения на судебных процессах против соседей.
В первый же вечер в магазин на станции отправились трое: Димка, драматург-революционер и питерский романист.
— Кто пегвый до того столба добежит? ! — сразу же предложил революционер. Он не выговаривал «р». — Газ, два, тги! — и побежал. Димка с романистом переглянулись недоумённо и нехотя припустились следом. Революционер коснулся столба раньше всех. — Я пегвый! Я пегвый! —
[50] После чего он, собственно, и рассказал историю про дачи.
В магазине, пока романист занял место в очереди, состоящей из выпивших работяг, Димка с революционером ходили между полками, думая, чего бы взять на закуску. В уголке, где их никто не видел, революционер сгрёб пачку вафель в шоколадной глазури и сунул в карман чёрной кожаной куртки. Димке за пазуху революционер пихнул две упаковки сушёных кальмаров. Димка отрицательно покачал головой и положил кальмаров обратно на полку. Революционер одними губами спросил: «Ты чё?», Димка жестом показал, что не будет красть кальмаров, революционер повторил молчаливый вопрос, сопровождая его жестами, что никто не увидит, что это только спортивный интерес, а не кража, и что не стоит париться. Димка упёрся. Революционер пожал плечами, выразил на лице презрительное «свяжешься с шизиком — сто раз пожалеешь», взял одну упаковку со скукожившимися ленточками и открыто понёс на кассу.
***
Первая литературная дискуссия произошла в комнатке беременной, расположенной через три двери от Димкиной. Из-за маленьких габаритов присутствие всего нескольких человек создавало [51] ощущение огромного приёма. Гости болтали, перекрикивая друг друга, пили, курили и флиртовали. Хозяйка комнаты не делала ничего из вышеперечисленного. Она взяла гитару и принялась петь громким голосом. Беременная нарядилась в большую оранжевую футболку с надписью «За-жйга». Даже самые тупые поняли: она девушка зажигательная. Голос беременной ярко, точнее громко, иллюстрировал иронию природы, когда она одаривает одно и то же существо двумя диаметральными по силе качествами: насколько рассказчица была мала, настолько её голос был звучен. У рассказчицы, как у многих людей, наделённых голосом, имелось заблуждение, что её пение всем приятно слушать. Она пела громко и не фальшиво, растягивая слова и обводя взглядом примолкших молодых литераторов. Репертуар составляли песни из советских мультфильмов и сентиментальных кинороманов. Некоторые из гостей местами подпевали, остальные же сидели насупившись, пытаясь заглушить алкоголем чувство тоски, нагоняемое пением. Димка потом рассказывал, что многие были готовы вытолкать поющую рассказчицу в окошко вместе с её гитарой. Вовремя вспомнили, что она на седьмом месяце, а лишать жизни неродившееся дитя — грех. Ведь нет гарантии, что ребёнок рассказчицы будет так же горланить где-нибудь лет через двадцать и му-чить этим окружающих. Впрочем, даже если бы такая гарантия была, всё равно бы не вытолкали.
[52] После нескольких рюмок Димку стали расспрашивать: москвич ли он. Москвич. Чё, прямо в Москве родился? Чтобы не расстраивать собеседников, не строить разделительную стену в начале знакомства, Димка сказал, что в Москве с детства, а родился в Потсдаме. Типа отец военным был в Западной группе. Потсдам Димка вспомнил потому, что Поросёнок там родился. Собеседники обрадовались, что уличили Димку. «В Потсдаме родился, а говоришь, москвич». Димка виновато улыбался.
На соседнем стуле подёргивала голыми плечами рассказчица Лиса из Кургана.
Холодно?! — крикнул ей Димка.
— Немного, — ответила Лиса, почти коснувшись своими коралловыми губами его уха. «Интересно, — подумал Димка. — Она колет в губы ре-стилайн, чтобы они такие пухлые были? И своя ли у неё грудь?» Пожив с Юлькой, он много всего про косметологию узнал. Окно открыли, чтобы выветрить клубы сигаретного дыма. Димка накинул на Лисьины плечи свою олимпийку.
Поэт с еврейской фамилией рассказывал двум критикессам о своём испанском происхождении.
— В тебе правда есть что-то испанское! — щебетали критикессы, а одна то и дело поправляла сползающую с плеча бретельку прозрачной блузочки. Поэт кокетливо теребил бородку кастильского гранда и подбрасывал критикессам новые факты сочинённой биографии. Ногти его выгля[53]дели так, будто с пальцев соскребали кожицу, пока не доскребли до ногтей. Скребли неаккуратно. Атмосфера всеобщего флирта накалялась. Долговязый сказочник делился экстравагантными рецептами:
— Мы с пацанами из больнички мешаем спирт с жидким азотом. Получается желе.
— И что?
— Кормим друг друга с ложечки. Эффект любопытный...
Драматург-революционер курил трубку. Марат сообщил бритоголовому ветерану, что его, ветеранские, рассказы ему, Марату, не понравились. Бритоголовый ответил, что Марат дурак, и отвернулся. Димка почувствовал, что частота взглядов, которые бросает на него беременная поверх гитары, превышает допустимую норму, и повернулся к Лисе.
Лиса увлечённо болтала с Арменом. Его рука, касаясь Димкиной олимпийки, покоилась на её бедре. Вспомнилось забытое со школы чувство, как будто девочка, которой ты подарил редкий вкладыш, взяла и отдала его другому мальчику. Ты-то думал, что, подарив ей вкладыш, станешь её возлюбленным, а у неё, оказывается, уже есть возвлюбленный, а подарки она от всех принимает.
— Слушай, я выйду проветриться... Можно? — улыбнулся Димка, кивая на свой предмет одежды. Армен отвёл глаза, Лиса окинула Димку долгим взглядом:
[54] —Конечно.
Накинув олимпийку, хранящую Лисьино тепло, Димка вышел в коридор. «Смотаюсь в парк, подышу воздухом».
Из комнаты поэта Тарковского и волосатого ларёчника доносились звуки ментовского сериала, скрип кровати и стоны:
— Руки за спину... Да, да... Давай, дэвочка... Всё равно посажу!.. Ой, Гусейн, ой-ой-ой, мамочки...
Ларёчник отдыхает с продавщицей.
— Бдыщ-бдыщ... — хлопают выстрелы в телике.
* * *
Димка вышел в вечерний парк. Редкие фонари горели скупо. Вокруг каждого подрагивал нимб медного света. Через подошвы ботинок чувствовалась склизкость мокрых листьев. Корни деревьев пересекали старый асфальт вздувшимися венами. Навстречу, по варикозной дорожке, прошёл литературный критик Мамадаков под руку с супругой, чувственной брюнеткой, лениво стрельнувшей б##дскими глазами. Днём её лицо показалось Димке знакомым, теперь он вспомнил. Однажды в баре, не успели они с Поросёнком войти, как на Димке повисла пьяная леди за тридцать. Леди принялась целовать Димку и лезть к нему в трусы. Димка в принципе не обломался, но уж больно она была пьяна, совсем лыка не вязала. Лестно, конечно, ког[55] да эффектная баба сама вешается, но если она при этом ничего не соображает... Димка усадил пьяную в уголок и заказал ей воды. В ближайшие полчаса девушка успела присосаться ещё к нескольким мужчинам, последний из которых не побрезговал и уволок горячую прелестницу в туалет.
С тех пор Димка не раз видел её в городских кабаках. Она обыкновенно танцевала с каким-нибудь мужиком, крепко к нему прижавшись, а сам Мамадаков появлялся позже, тяжело дыша, бледный, похожий на расхристанную и потерявшую косынку бабушку. Со скомканной, растущей клочками, как плохой газон, бородой и вечно одутловатым лицом. К взмокшему лбу липла длинная прядь, а раскосые глаза дико вращались в поисках жёнушки.
В Димкином кармане дважды пропищал мобильный. Эсэмэска. «Козырев — мудак», — высветилось на экране.
— Ха-ха! Ха-ха-ха! — Димка сначала засмеялся урывками, а потом заржал уже безудержно. Сообщение от Юльки. Её манера кокетничать. Точнее, не только её. Димка обладает какой-то странной формой обаяния, девушкам он нравится, но они при этом называют его мудаком. Причём преимущественно в письменной форме. Впервые, классе в пятом-шестом, Яна Красикова вывела эти слова забелкой на его пенале. В институте Люба Николаева посылала ему эти же слова по имэйлу. Затем появились мобильники с латин[56]ским алфавитом, и он стал получать от девушек «Kozirev — mudak». Димка часто показывал эти сообщения мне, пытаясь разобраться в причине такой общности женского мнения относительно его персоны. Незнакомые друг с другом, совершенно разные девицы будто сговорились! Я предположил, что женщины, как дети, когда им кто-то нравится, предпочитают оскорбления, а не ласки. А может, им просто цветы надо чаще дарить? Или бриллианты? Не поймёшь. И вот теперь, впервые после расставания с Юлькой, он получил весточку. «Соскучилась со своим газовщиком», — подумал Димка самодовольно. Он не знал: это я сообщил Юльке о его выходе в финал и шансах на победу. Вот в Юльке и ожили старые чувства.
Димка подумал, потянул время для формы и написал Юльке в ответ: «Дура» и смайлик поставил. И стал ждать. Он шёл мимо огромных окон бассейна. От бортика к бортику, выныривая и погружая обратно под воду свои скользкие спины, плыли юные спортсмены. У бортиков пловцы перекувыркивались. Мелькали круглые попки девочек с натянутыми на промежности купальниками. У лесенки стояла тренерша со свистком на шее и что-то выкрикивала. Дом отдыха сдаёт бассейн под тренировки. Пловцы, молодые мальчишки и девчонки с бляшками очков вместо глаз, хватают ртом воздух и пересекают бассейн раз за разом, раз за разом. И каждый думает, как опередить всех и заполучить кубок, сверкающий на горизонте.
[57]
***
Юлька на эсэмэску не ответила.
***
Обсуждения сочинений молодых литераторов происходили в просторном холле второго этажа. Там же, где было открытие. Молодые рассаживались полукругом перед метрами и принимались слушать и высказываться. Скучающие могли вдоволь любоваться соснами, берёзами и можжевельником за огромными окнами. Начинали сразу после завтрака и продолжали до обеда. А затем после обеда и до самого ужина. Вели обсуждения члены жюри попеременно за исключением председательши, старенькая поэтесса наведывалась нерегулярно. Из-за путаницы в текстах, вызванной падением Людмилы Степановны, и ежевечерних творческих дискуссий с водкой и песнями, затягивающихся порой до утра, Димка смог прочесть лишь немногое из произведений конкурентов. Прочёл и решил, что у него есть шанс. Почему он так решил — не ясно, он ведь не читал внимательно даже то, что мы с Поросёнком слабали из его записок. И тем не менее решил, что он не хуже многих, а может, и лучше.
Жизнь не баловала Димку призами. Даже пустяковая грамота за участие в лыжных соревнова[58]ниях среди второклассников ему не досталась. Метров за двадцать до финиша у Димки соскочила левая лыжа. Димка не растерялся и побежал к финишу на одной оставшейся. Пришёл третьим, но исхудавшая от принципиальности физручка его дисквалифицировала. Финиширующий второклассник обязан иметь при себе обе лыжи.
Лет в десять Димка увидел, как из окна соседского домика по даче полыхнуло пламя. Сам сосед ремонтировал дверцу летнего туалета, уткнувшись в неё толстенными очками профессора математики, и разгорающегося пожара не заметил. Он бы его не заметил, даже если бы рядом стоял. Рассеянный, зрение плохое, учёный, короче. Димка завопил: «Пожар!», его отец бросился с ведром и быстро залил пламя. Сосед так и не успел ничего предпринять, топтался у бочки. Оказалось, он забыл выключить кипятильник. Просто положил кипятильник на стол.
Всё оставшееся лето и часть осени Димка тайно мечтал о получении медали за подвиг на пожаре. В детской газете писали, что подросткам, проявившим различный героизм, будь то спасение утопающих или подвиг на пожаре, полагаются медали, Димка, конечно, понимал, что никого не спас, но дом-то он спас. Кроме того, профессорский кот Капица спал и мог погибнуть, не заметь Димка пламени. Подвиг. Димку беспокоило, как об этом узнают в школе. Он искренне надеялся, что слухи распространятся каким-нибудь магиче[59]ским образом, и первого сентября на торжественной линейке, среди прочего директриса объявит его имя, вызовет из строя и прикрепит золотую медаль к синей форменной курточке. Однако ни первого сентября, ни второго ничего подобного не произошло. Не вручили Димке медаль и в октябре. Постепенно случай был Димкой забыт, но послевкусие неоценённости осталось на всю жизнь.
Погружённый в воспоминания и размышления, Димка отправился мыться. Душей на втором этаже «Полянки» имелось два, мужской и женский, но опознавательных значков на дверях не было. Задумавшийся Димка зашёл в мужское, как ему показалось, отделение. Раздеваться в общем коридорчике не хотелось, и он распахнул дверь помывочной кабинки.
Раздался визг.
Димка ойкнул, вздрогнул и стукнулся головой о косяк. Перед его глазами предстала замечательная картина: голая рассказчица-филологиня в пластиковой шапочке, прикрывающаяся полотенцем. На крючке висел пакет со шмотками. Филологиня только закончила мыться. «Значит, голову она моет реже, чем всё остальное, — первым делом подумал Димка. — Девочки так часто делают, если фена нет. А живот у неё поменьше, чем утром...»
— Где ребёнок? — спросил Димка тоном человека шокированного, но не утратившего связь с действительностью.
[60] —Хочешь отсосу? — решительно предложила филологиня и отняла полотенце от тела. Вместо надутого живота имелся живот приятно округлый, а также красивая грудь, покрытая каплями воды. Димка захотел принять предложение филологини, но не захотел, чтобы она от него откупилась. Откуда в нём взялась эта практичность, он сам потом не мог понять. Димка никогда не был шантажистом, не наживался на чужих промахах. Ощущение того, что ситуацию можно повернуть в свою пользу, пришло из воздуха. Прострелило как молния. Раньше бы Димка оттолкнул такое желание, постыдился бы его. А теперь решил довериться.
—Потом, — ответил Димка, будто читая по губам невидимого суфлёра. Он нехорошо улыбнулся и, пританцовывая от бодрящего ощущения собственного коварства, попятился из кабинки.
***
После ужина Димка вышел проветриться. Пошёл снег. Вот тебе и глобальное потепление. Снег посыпался вдруг и сразу. То не было, а то густо-густо, как на рождественской открытке. В глубине парка Димка набрёл на старую танцевальную площадку — дощатый помост под деревьями. Доски уже покрывал белый ковёр — ровный пушистый квадрат лежал у Димкиньгх ног, когда он взошёл на помост. То тут то [61]там стрельнёт блеском снежинка. Димка сделал шаг, другой, пересёк квадрат по диагонали, вернулся к центру, посмотрел на тёмное небо. В сосновых ветвях послышалось шуршание. Вниз по стволу, выгибая спинку, сбежало мелкое существо с пышным хвостом. Белка! Внутри Димки будто взорвалась граната с радостью. Сразу захотелось поймать зверька непонятно зачем. Димка уставился на белку, а белка, как ему в темноте показалось, уставилась на него. Посмотрели друг на друга. Белка махнула хвостом, как светская кокетка полой шубки, и ринулась обратно в свою сосновую высь.
Восторг от появления белки зарядил Димку. Его будто на мгновение подсоединили к небесному аккумулятору. Димка понял, что должен победить. Должен получить приз. Золотую букву «А» на мраморной плашке и деньги. Деньги, деньги. Пять штук зелёных. Только победа! Чтобы юльки всякие на эсэмэски отвечали!.. Он дёрнул головой, будто ударил кого-то в нос. Само как-то вышло, непроизвольно. Димка сжал кулак и нанёс удар в пустоту. Снизу в челюсть. Под дых. Об колено. По почкам. Поскользнулся, упал. Вскочил. Огляделся, по увидел ли кто. Стыдно... А чего стыдиться? Может, он тренируется. Отряхнулся и давай молотить кулаками вокруг себя, укладывая воображаемых молодых литераторов-конкурентов. Поверженных допинывал ногами. Чужие зубы и кровавые сгустки разлетались по свежему снегу. Димкино лицо растягивала дикая, злая улыбка.
[62] Устав, он отдышался и спрыгнул с площадки на землю. Снегопад закончился, как выключили. Димка обернулся, его следы на белом снегу читались немного путаной, но яркой и заметной строкой.
* * *
Через десять минут Димка был уже на очередной литературной дискуссии, опрокидывал в себя одну за другой рюмки, балагурил и впервые за много дней чувствовал себя прекрасно. Конкурентка, рассказчица-филологиня, неожиданно оказалась у него в кулаке и теперь бросала тревожные взгляды из угла. А он её как бы не замечал. Теперь она на коротком поводке. В любой момент можно довести до сведения жюри, что она мошенница. Тоже мне будущая мать-одиночка! На жалость решила взять. Да и рассказы у неё слабенькие, фальшивые. Пока же основным достижением было то, что она больше не пела. Только начала, но Димка попросил прекратить, и фи-лологиня покорилась. Остальные были поражены, никому до этого не удавалось унять певицу.
Поделиться книгой: