Тщеславие

Димка держался бодро, но его показная весёлость выглядела как-то истерично. Всегда, когда пытаешься бодриться в тяжёлой ситуации, — получается жалко. Денег нет, бабы нет, пришлось переехать обратно в двушку к родичам и деду, командиру пулемётной роты. Поселился с дедом в одной комнате. Дедова кровать у окна, Димкина — за шкафом. Начал работу искать — хуюшки. Думал актёром в эротические фильмы устроиться, трахаться перед камерой, но тут уже мы отговорили. «Ты впечатлительный, сопьёшься», — сказали мы. После этого Димка решил получить наследство от кого-нибудь. Недели три ждал, никакого наследства. Короче, полная жопа.

* * *

Пора было парня вытаскивать, мы же всё-таки друзья, по одной трубе в детстве ходили. Поросёнок сказал, что лучше всего от депрессии помогает цель в жизни. Если есть цель, то не до депрессии. У Поросёнка цель в жизни — вилла в Тоскане и особняк на Рублёвке. При удачном раскладе [20] ещё и пентхаус в Майами на Линкольн-роуд. У меня вот цели в жизни нет, правда, депрессий тоже. Ну какая у меня может быть цель? Я люблю кататься на доске под парусом. Люблю, когда нос доски колотит по волнам, люблю ловить ветер парусом. Иногда ветер опрокидывает тебя, а иногда ты обуздываешь ветер. Хочется так и жизнь прожить, играя с ветром. Хотя Тоскана, Рублёвка и Майами тоже не помешают. Но всё-таки не может же недвижимость быть целью жизни. Мелковато как-то. Правда, что я понимаю...

Короче, мы сосредоточились на поисках для Димки нового жизненного ориентира. Пересекая однажды Пушкинскую площадь, я обратил внимание на рекламный стенд, призывающий принять участие в молодёжном литературном конкурсе «Золотая буква». Приз — золотая буква «А», установленная на мраморной плашке, — выглядел очень убедительно. Кроме того, победителю полагались заветные пять тысяч баксов. «Димку спасёт только это. Награды вселяют веру в себя и привлекают баб не хуже газпромовской зарплаты», — в ту же минуту понял я и записал адрес сайта конкурса.

На сайте указывалось, что к участию допускаются литераторы до двадцати семи лет включительно. Димке как раз столько стукнуло в сентябре.

Мы с Поросёнком забрали у нашего, потерявшего интерес к жизни, друга его тетрадки с записями и принялись отбирать самое интересное.

[21] Оказалось, что Димкины записи довольно сумбурны и хаотичны. Обрывки какие-то. Или начало есть, или середина, или мысль какая философская, блуждающая в полном одиночестве. Я, честно говоря, ожидал большего. Мы с Поросёнком скомпоновали все эти обрывки в рассказы по своему вкусу. Подредактировали. А два рассказа про то, как туристка путает названия на карте и вместо монастыря по ошибке попадает в сумасшедший дом, и про первый поцелуй за школой, мы вообще сами сочинили. А что, один Димка, что ли, писатель? Лично меня ещё в школе за сочинения хвалили. Короче, отправили всю антологию со свежезарегистрированного адреса.

Димка тем временем то впадал в полную апатию, то становился нервным и обкусывал заусенцы. У него даже тик появился — носом дёргать. Превратился нормальный парень в неврастеника.

Я стал проверять ящик, а заодно разослал рассказы в несколько издательств. Ответа нет. Месяц нет, второй нет. Ждём, волнуемся. Димка совсем вид потерял, Поросёнок стал жаловаться на потенцию, даже у меня бессонница появилась. Эта литература нас всех троих чуть до ручки не довела. Уж лучше каждый день по трубе ходить, чем ждать от кого-нибудь ответа. Наконец из небольшого питерского издательства пришёл отказ, написанный высокопарным слогом. Типа многоуважаемый молодой автор, оттачивайте перо, какие-то нафталинные остроты про музу и вычурное [22] прощание. Всё лучше, чем ничего. А ещё через неделю получаем уведомление с конкурса. Димка с нашими, то есть со своими, сочинениями угодил в лонг-лист. Мы с Поросёнком купили ноль-пять и завалились к Димке отмечать, не врубаясь, правда, что такое лонг-лист. По-любому что-то крутое, раз туда не всех взяли. На середине бутылки Поросёнок догадался, что это третья ступень конкурса, типа полуфинал. Мы пошли за второй, и Поросёнок забил на семью и работу. Пока бухали, в почтовый ящик упало письмо более значительное. «Уважаемый такой-то... бла-бла-бла... имеем честь сообщить... бла-бла... Вы в шорт-листе... приглашаем Вас в исторический писательский дом отдыха «Полянка» для участия в пятидневном обсуждении литературных трудов участников конкурса». На шестой день согласно присланной программе было запланировано вручение премий в каждой из заявленных номинаций. Димка с нашими, то есть со своими, историями угодил в номинацию «рассказы». Ещё имелись: «крупная проза», «поэзия», «драматургия» и «литературная критика». Слёт в «Полянке» назначили на двадцатое января.

* * *

Даже после Нового года зима никак не хотела наступать. Всё из-за глобального потепления. На Европу обрушились снегопады и ураганы, а у нас [23] температура колебалась между десятью и пятнадцатью градусами выше нуля. Пели птицы, зеленела трава, набухали почки, пчёлы летали от цветка к цветку. Народ радовался, щеголял модной лёгкой одеждой и развлекал друг друга рассуждениями, что России, наконец, повезло, что глобальное потепление — подарок небес нашей исстрадавшейся родине. Во-первых, тупо тепло, а во-вторых, если Европу затопит, то они от безвыходности приедут к нам и наведут здесь марафет. Как говорится, британская оккупация ещё никому не вредила. Граждане стали интересоваться условиями выращивания теплолюбивых растений в открытом грунте. Поросёнок рассказал, что в продаже появились саженцы апельсиновых и гранатовых деревьев. В новостях предупреждали о злых медведях, не впавших в спячку и нисколько не обрадованных наступлением непривычного тепла.

Утром двадцатого января я забрал Димку у дома его родителей и подвёз на место сбора, к парадному подъезду серой унылой гостиницы, в которой на ночь разместили литераторов, понаехавших из других городов. Отсюда отходил автобус до «Полянки». Молодые люди, видимо литераторы, в тёмной, будто пыльной, одежде толпились возле забрызганного грязью «Икаруса» и курили.

— Ну чё, бодрячком? — спросил я Димку.

— Не знаю, чего я туда прусь. Стрёмный народ какой-то... Может, домой? — Димка нервно теребил пальцы, ковырял кожу возле ногтей.

[24] —Давай, не куксись! Тебе Юлька сказала, что ты нерешительный... Извини... Развеяться надо, людей новых увидеть. По-любому это успех. А получишь приз, вообще крутым станешь, Юлька на задних лапках прибежит! Чё ты руки ковыряешь, как больной?

— Ноготь отстриг вчера неудачно. — Димка показал большой палец с ногтем, отстриженным слишком коротко, отчего образовалась ранка. Такие ранки ужасно неприятны, уж лучше колено разбить или локоть, или головой об угол кухонной вытяжки стукнуться, чем иметь такую ранку под ногтем.

— Не ковыряй. — Я перегнулся через Димку и раскрыл дверцу: — Ну, ни пуха!

— Во что вы меня впутали... Ладно, звякну, если что. — Димка вышел из тачки и направился к «Икарусу». А я поехал бомбить по городу. Никогда не ходил на собеседования, не показывал никому свой университетский диплом. Вот денег подкоплю и махну на серфинг. Сейчас кризис, народ бухает, стреляется, а меня уволить некому. Я сам себе хозяин. У меня даже клиенты постоянные есть. Например, когда я в городе, то обязательно вожу одну девчонку от её квартиры на проспекте Мира до места заработка, гостиницы «Балчуг». Жду часа три и обратно. Тёлочка — загляденье. Из Ростова. Я к ней и так подкатывал, и сяк — ни в какую. Только за деньги. Штука баксов в час. Но это как-то не по мне.

[25] Штуку я, конечно, наскребу, но драйва никакого. Красивая сумочка в стразах, кстати, ей принадлежит.

* * *

— Здравствуйте, я Коз... Пушкер. Михаил Пушкер, — сказал Димка полной даме с завитым париком на голове и с какими-то бумагами в руках. Димка ещё не привык к псевдониму, который мы с Поросёнком ему придумали, когда отправляли рассказы на конкурс. Поросёнок тщательно изучил сайт и всмотрелся в фотографии членов жюри. Читая их фамилии, биографии и названия их произведений, Поросёнок дальновидно рассудил, что к таким людям лучше подкатывать с правильным псевдонимом. Ведь они вполне могут испытывать симпатию к начинающему еврейскому писателю типа Димки. То есть они, разумеется, будут судить по справедливости, но лучше подстраховаться. Поросёнок тот ещё пройдоха. Недаром он не только сохранил своё место, когда всех увольняют, а даже на повышение пошёл.

— Дмитрий Козырев, — произносил вслух Поросёнок. — Надо что-то делать, звучит простовато, им что-нибудь другое подавай. — Поросёнок стал прямо бродвейским импресарио, сочиняющим псевдоним для начинающей танцовщицы[26] певицы мюзикла. — Нужно что-то запоминающееся, типа Пушкин, Путин... — Поросёнок посмотрел на бутылку пива. — Паулайнер...

— Слышь, мне, честно говоря, по х#р.

— Похер! Есть у тебя всё-таки талант! — воскликнул Поросёнок. — Похер, Похен, Гретхен, Пушкин, Пушкер... Пушкер! Гениально! «Пу», как у Путина, «пушк», как у Пушкина, и звучит вполне по-еврейски! Имя мы уже придумали! — Поросёнок обнял меня за плечо, подчёркивая таким образом, что сочиняли мы вместе.

— Имя тоже менять надо? — без энтузиазма вздохнул Димка.

— Миша! Теперь ты не Димка, а Миша Пушкер, молодой еврейский гений, поднимающийся с колен русской литературы! — Последние слова Поросёнок произнёс с раскручивающейся интонацией телевизионного шоумена, приглашающего на сцену очередного участника. Димка взъерошил волосы, изображая на лице полную потерю понимания того, что происходит.

— У тебя залысины! — заметил Поросёнок.

— У меня всегда так было, — смутился Димка.

— Малыш, ты лысеешь!

— Да не лысею я! У меня лоб такой формы!

— Малыш, не кокетничай, мы все не молодеем! Да ты вообще на русского не очень-то похож! Если бы тебя на самом деле звали Миша Пушкер, никто бы не удивился!

— Да пошёл ты! Какой я тебе малыш!

[27] —Не грусти! Это даже хорошо для нашего дела. Ты не просто молодой гений. Ты молодой лысеющий еврейский гений...

—... поднимающийся с колен русской литературы! — закончил я.

Короче, Димкины рассказы были подписаны Михаилом Пушкером, и на конкурс был отобран именно Михаил Пушкер, а не Димка Козырев. Димке надо было привыкнуть откликаться на «Миша» или на «Пушкер», а также на «Миша Пушкер». Мы его даже подрессировали немножко: «Пушкер, ко мне!» или «Мишенька, пора играть на скрипочке».

— Пушкер? Прекрасно! — певуче ответила дама, окинув Димку плотоядным взглядом, и вычеркнула что-то в своём листке.

Вскоре «Икарус» был укомплектован и тронулся. Водитель включил радио, из трещащих колонок полились песенки про то, как мужика посадили, а его баба не дождалась, а мужик вышел, зарубил топором и бабу, и её нового и снова сел. Молодые литераторы сидели по-одному, молча уставившись в запылённые окна. Только малорослая девица с крикливым голосом и в шляпке принялась болтать с соседкой. То есть малорослая болтала, а соседка вынуждена была слушать. Между фразами малорослая громко хохотала. Она не замолкала во время всего пути, и не только соседка, но и все пассажиры «Икаруса» узнали о её жизни почти всё. Ей двадцать пять, раньше [28] она писала поэмы, потом сценарии для корпоративов, а недавно вернулась в литературу. Так и сказала: «Я вернулась в литературу». Любит петь, развелась со вторым мужем, готовится к защите кандидатской по филологии и ждёт ребёнка. Под пальто у неё и вправду что-то выпирало. Видимо, будущий ребёнок.

За пыльными окнами промелькнули окраины с панельными девятиэтажками и потухшими вывесками закрывшихся игровых клубов. После МКАДа потянулись придорожные автосервисы, вдоль которых выставлены колёса и глушители, напоминающие рога фантастических железных единорогов. «Икарус» свернул с шоссе и проехал мимо старых дачных посёлков, где среди линялых деревянных строений то и дело торчали свежие сооружения из красного кирпича с эркерами, башнями и стеклянными куполами. На повороте, над обрывом, Димка залюбовался видом — сосновый бор и небо. С обрыва, беря начало у дороги, сбегал поток мусора. Будто ледник сошёл. Пакеты с объедками, несколько автомобильных покрышек, унитаз, ржавый корпус стиральной машины, автомобильная дверца. «Икарус» проехал ещё немного и остановился у ржавых ворот с надписью: «Дом отдыха "Полянка"». В фильмах такие ворота обычно открывают путь в какой-нибудь заброшенный парк с домом, полным привидений и монстров. Молодые литераторы принялись гуськом протискиваться к выходу.

[29] Беременная рассказчица волокла гитару в чехле. Димка обратил внимание на её джинсы, укороченные под рост. Размер джинсов рассказчицы был изначально сильно велик, а обрезали их чугь ли не на уровне колен, исказив фасон до неузнаваемости. Чересчур длинное, в пол, пальто ещё больше уменьшало и без того невысокий рост беременной. Димке захотелось по доброте душевной посоветовать, что не стоит так себя уродовать, но он сдержался. Обидится ещё. А жаль, девчонка сама по себе симпатичная. Вместо этого он предложил помочь нести гитару.

— Тебя как зовут? — спросила рассказчица.

— Ди... Пушкер! — выпалил Димка. — То есть Миша.

— Ты любишь петь, Миша? — Глаза рассказчицы подёрнулись дымкой, свидетельствующей о романтических намерениях.

— Смотря что...

— Фу, какие тут все скучные! — фыркнула рассказчица и отвернулась.

Пройдя сотню метров под соснами, молодые писатели и писательницы вышли к большому серо-голубому двухэтажному особняку с двумя отходящими в стороны крыльями. Смесь русской усадьбы с колхозным домом культуры. Облупившиеся колонны подпирали широкий балкон второго этажа. Над балконом, на портике, красовались гипсовые цифры «1955» в обрамлении лепного дубово-фруктово-овощного венка. Листья [30] переплетались со всякими тыквами, грушами и другими витаминными плодами, частично осыпавшимися и потому не поддающимися опознанию. Такие же венки обрамляли пятиконечные звёзды под окнами. Пространство перед парадными дверями украшала полукруглая балюстрада с двумя гипсовыми шарами величиной с ядра Царь-пушки. На стене у дверей висел советский ещё почтовый ящик с распахнутой дверкой для забора писем, из-за которой торчало горлышко пивной бутылки. Напротив этого великолепного фасада рос высокий можжевельник. Вокруг, куда ни глянь, стояли высоченные сосны и берёзы. Влажный воздух пах корой, хвоей и палыми листьями. Чернота леса заставила Димку вспомнить сообщения о кровожадных медведях, страдающих бессонницей. Кроме того, Димка подумал, что к медведям вполне могут присоединиться волки. «Надеюсь, ни те ни другие здесь не водятся»... — Димка поёжился и шагнул внутрь особняка.

Преодолев дубовые, искромсанные многочисленными заменами замков двери, он оказался в тамбуре. В нос ударил запах мокрых тряпок. Его распространяли мокрые тряпки, обильно устилающие мраморный пол. Тряпки напоминали куски переваренного мяса. В летописях часто пишут про то, как войско взяло штурмом город, и земли не было видно от тел убитых детей, женщин и стариков. В тамбуре исторического дома отдыха [31] «Полянка» земли, то есть мраморного пола, не было видно от мокрых тряпок. В углу свернулась калачиком парочка безродных барбосов. Димка догадался, что мокрые тряпки положены для чистоты, и добросовестно вытер ноги.

За тамбуром открывался просторный холл с дежурной, сидящей за стойкой, и старинными высокими часами напротив. Стойка дежурной и часы были рыжими, юбочный костюм дежурной — тёмно-синим, волосы дежурной — фиолетовыми, циферблат у часов — белым, цифры и стрелки — чёрными, гири — ярко-жёлтыми и блестящими. Наверх барочно-дворцовым изгибом уходила лестница. Бетонные ступени с мраморной крошкой напоминали бруски холодца с разномастными кусочками мяса. Каждая ступень по центру истёрта сильнее, чем по краям, отчего казалось, что лестница подтаяла. На мраморных перилах, издавая знакомый уже запах, сушились тряпки, в точности такие же, как в тамбуре. Некоторые уже высохли и заскорузли, повторяя форму перил. Молодые литераторы принялись по очереди расписываться в журнале гостей, получая у дежурной ключи от комнат и чистое бельё.

— Скажите, пожалуйста, где девятнадцатая? — спросил Димка.

— Второй этаж, налево.

Сделав шаг, Димка заметил, что к правой подошве пристал противный жгут, оторвавшийся от тряпки. Пришлось наступить на жгут левой [32] ногой, чтобы освободить правую. Жгут отстал от правой, но прилип к левой... Потанцевав некоторое время и избавившись наконец от жгута, Димка поднялся наверх по отполированным брускам холодца. Прошёл по замковому дубовому коридору, нашёл нужный номер, отпер. Стал рассматривать своё новое место жительства слева направо: раковина, огромный крюк для полотенца, диван, окно, кровать, стол, стул, шкаф, прислонённая к шкафу раскладушка. Димка оглядел комнату в обратном направлении: шкаф, раскладушка, стол... Заглянул за дверь. Ни прибавить, ни убавить. Туалета и душа нет. Димка бросил рюкзак на диван и плюхнулся рядом. «Ну и местечко. Один крюк чего стоит, на нём можно хоть тушу быка подвесить или самому повеситься... Для писателя комфорт, конечно, не должен быть важен, но я-то ведь не писатель, просто жертва плохой памяти и амбиций собственных дружков...»

Стены были неровные, оклеены обоями в цветочек. Димка потрогал, мягкая стена пружинила, значит, слоев не счесть, переклеивали небось раз в два-три года, начиная с постройки здания. Напоминает торт «Наполеон». Димка подумал, сколько писателей утыкались в эти стены, отворачиваясь от женщин, лежащих рядом, сколько писателей тупо пересчитывали завитки повторяющегося растительного рисунка, пребывая в творческом кризисе, сколькие стукались в них [33] лбом по пьяни, вытирали о них пальцы, вынутые из носа.

От прежней роскоши в комнате осталась лишь лепнина с теряющимся под слоями краски узором. Пол — истёртый, посеревший паркет, под раковиной — линолеум. Прямоугольная расшатанная мебель оформлена клеёнкой с узором натурального дерева. Диван обтянут выцветшей тканью в пятнах. На потолке на тонкой золотой ножке висел большой блюдообразный плафон. Конструкция очень напоминала перевёрнутую поганку. Золотая ножка махрилась от пыли и паутинок, а сквозь плафон, как в театре теней, просвечивали силуэты дохлых мух и каких-то неизвестных Димке крупных насекомых. Димка вспомнил, как в детстве ездил в Грузию к дедовскому однополчанину Эмзари. Сначала старики пили из бокалов, потом из рогов, потом Димкин дед снял со стены самый большой рог и выпил за своего боевого друга. Тогда шатающийся Эмзари оглядел комнату мутным взглядом и заметил люстру. Точно такую же, какую теперь видел Димка. Несмотря на протесты жены Наны и Димкиного деда, Эмзари кое-как свинтил неверной рукой плафон, заткнул пальцем дырочку посередине и потребовал наполнить образовавшуюся чашу до краёв...

Текло через край, рубаха Эмзари стала красной на груди и животе, как будто ему расквасили лицо. Но старый пулемётчик всё выпил. Утёр гу[34]бы, передал плафон жене Нане и предложил покатать всех на белой «Волге». «Только у мэня и у Валэнтыны Тэрэшковой такая есть!» После чего рухнул на пол и заснул.

Не будь Нана чистюлей, не удалось бы Эмзари выкинуть такой финт. Вряд ли он стал бы пить из плафона, в котором за долгие годы образовалось целое кладбище летучих насекомых. Однако Димке не суждено было надолго погрузиться в воспоминания. Дверь распахнулась, вошли двое:

— Привет! Нас вместе поселили. Марат... Саша...

— Пушкер, то есть Миша... Михалыч... — Димка попытался выжать из своего неуютного псевдонима максимум простоты и пацанства, чтобы казаться своим. Вышло так себе, Димка смугился.

— Очень приятно... — Один из вошедших молодых литераторов оказался рассказчиком, другой — поэтом. Оба прижимали к груди стопки дырявого застиранного постельного белья. Предстоял делёж па троих двух спальных мест. Борьба за выживание всегда давалась Димке с трудом, но тут он решил не сдаваться. Оценив противника, Димка понял: Сашу, поэта с крашенными в белый цвет волосами, он дожмёт, а вот с прямым конкурентом по номинации — Маратом придётся повозиться.

— Кто успел, тот и съел, — полушутя-полусерьёзно сказал Димка, закидывая ногу за ногу и располагаясь на диване как можно удобнее.

[35] —Это не честно, давайте бросать жребий, что значит «кто успел», плебейство какое-то! — мрачно и настойчиво пробубнил Марат, дважды моргнув выпученными глазами. Его череп сзади был абсолютно плоским, из-за чего казалось, что всё содержимое головы Марата выпирает через эти выпученные глаза.

«Плебейство!» Нашёлся аристократ! Однако Димка решил не начинать знакомство с человеком, у которого нервный тик и нет затылка, со ссоры и сам не заметил, как дёрнул ноздрями, «Всё-таки пять дней вместе жить, — рассудил Димка. — Может, кроме частого двойного моргания, у Марата ещё какие-нибудь фишечки есть. Типа бросаться на соседей по комнате с толстой пачкой своих рассказов». Жребий так жребий. Димка вырвал из блокнота листок, разорвал на три равные части. Марат-рассказчик внимательно следил за его руками — как бы не намухлевал. Димка взял ручку.

На одной бумажке ставлю крест, значит диван, ноль — кровать. На третьей ничего не ставлю. Кому пустая достанется, тот спит на раскладушке.

— Нет, не пойдёт, — запротестовал Марат.

— А что не так?

— Кровать лучше дивана, обозначай её крестиком, — Марат дважды моргнул. — Диван лучше раскладушки, значит галочка. А раскладушка хуже и дивана, и кровати, то есть — ноль.

[36] Димка взглянул на рассказчика с недоумением. Крашеный поэт пугливо потупился.

— Как скажешь. — Димка пометил бумажки в соответствии с пожеланиями пучеглазого, скрутил в трубочки и бросил в лежащую под рукой шапку.

— Протестую! Это твоя шапка!.. — воскликнул Марат и заморгал пулемётной очередью. По всему было видно, что предпринятая попытка захвата дивана спровоцировала в нём паранойю и обострение тика.

— Ну и что с того, что моя? — поинтересовался Димка, начиная раздражаться. Марат, кусая губы, взглянул на поэта и моргнул вопросительно. Поэт неуверенно пожал плечами.

— Тяни, — сказал Димка, которому вся эта волокита стала надоедать. Марат сурово посмотрел в Димкины глаза, изо всех сил стараясь не моргнуть в этот величественный момент. И сунул руку в шапку. Долго рылся, наверное, искал потайные карманы с заготовленными бумажками с крестиками и, наконец, вытянул белый комочек. Развернул.

— Йес! — Марат радостно обнажил свои большие горчащие зубы и помахал перед Димкиным и Сашиным носами бумажкой с крестиком.

В шапку полез Саша.

Галочка.

В коридоре заливисто хохотала беременная рассказчица. Димка принялся изучать устройство раскладушки.

[37]

* * *

Перед обедом молодые литераторы собрались в холле второго этажа. Попечитель конкурса произносил речь. Кустистые чёрные брови, по-барски выпяченная нижняя губа и живот. Екатерининский маршал, по нелепой случайности облачённый не в расшитый камзол и белые рейтузы, а в серую пару, подпоясанный не широким шёлковым кушаком с усыпанной бриллиантами шпагой, а узким ремешком из кожзама с мобильником в дурацком чехле. Рядом с ним сидели члены жюри: модный писатель Гелеранский, диссидент-шестидесятник Зотов, авторша сериалов и пьес Окунькова, литературный критик Мамадаков и председатель жюри, старенькая поэтесса Липницкая. Молодые литераторы и две жены членов жюри сидели напротив. Одна жена, лицо которой показалось Димке знакомым, спрашивала у другой, натуральная ли бирюза у той в индийском браслете. Обладательница браслета гордо отвечала, что украшение куплено ею у вполне настоящего индуса, «чёрненького такого», в переходе со станции «Охотный ряд» на станцию «Театральная», а значит, бирюза очень даже натуральная. Когда маршал-попечитель взял слово, обе примолкли.

- Рад приветствовать вас, друзья, на очередном заседании нашего клуба молодых литераторов! Сегодня же, после обеда, мы начнём обсуж[38]дения. Прошу читать произведения друг друга... — Он похлопал пухлой ладонью по высоченной стопке бумаг. Прямо уголовное дело Ходорковского с сотнями свидетельских показаний и экспертиз. — ...И принимать активное участие в обсуждениях.... — Тут его прервал собачий лай, донёсшийся снизу. Выпятив губу сильнее, маршал продолжил: — Пользуйтесь счастьем...

«Гав-гав-гав», заливались внизу уже не одна, а целых три псины. Видно, к тем двум барбосам, которых Димка уже видел, заглянул в гости приятель.

— ...счастьем побывать здесь... — (Гав-гав-га-а-а-в)... — Да что же это такое, Людмила Степановна?! — воскликнул наконец маршал, обращаясь к координаторше, той самой полной даме в завитом парике, которая встречала молодых литераторов у автобуса. Она была в большом шёлковом платье и туфлях по моде двадцатилетней давности. Димка не спец в моде, но похожие туфли он видел в немецком каталоге недорогой одежды. Давным-давно кто-то подарил каталог Димкиным родителям, и они всей семьёй его рассматривали, восхищаясь чужой яркой жизнью, которая для них была недоступна. Один только дед фыркал, не для того он, мол, сражался. Зато, когда пошли страницы с девицами в купальниках, даже дед перестал вредничать и присоединился к просмотру. В детстве Димка листал каталог всегда, когда было [39] скучно, и помнил картинки наизусть, поэтому, увидев теперь туфли на Людмиле Степановне, сразу их опознал.

—Сию минутку, Виктор Тимофеевич! — воскликнула Людмила Степановна и поцокала вниз по лестнице.

— Это святое место для русского литератора. Здесь подолгу жил поэт Арсений Тарковский...

— Рядом с м-медицинским к-кабинетом он жил. В седьмой комнате. Некоторые его п-приви-дение до сих пор встречают, значит так, — вставил, заикаясь, бывший диссидент Зотов.

— Надо как-то собачек успокоить, — донёсся снизу приглушённый голос Людмилы Степановны.

— Гав-гав, — ответили собачки хором.

— Как я их успокою? — огрызнулась дежурная.

— У нас конкурс, молодые писатели приехали со всей страны... Пошли, пошли отсюда! Брысь! Ой! Ах ты дрянь! — Людмила Степановна хотела ещё что-то прибавить, что-то нецензурное, но осеклась, вспомнив, видимо, о молодых литераторах, приехавших со всей страны и прислушивающихся теперь к каждому её слову. Людмила Степановна забулькала, и цоканье туфель стало подниматься обратно по ступеням. Некоторые молодые литераторы захихикали.

— ...Бродский здесь живал... — продолжил маршал, лицо которого успело порядочно посереть от всего происходящего, а брови сгустились па переносице.

[40] —Что-то вы п-путаете, Виктор Тимофеевич, — снова встрял диссидент. — Б-бродского здесь никогда не было...

— Меня псы покусали! Надо срочно в Москву, делать прививку от бешенства! — перебила запыхавшаяся Людмила Степановна.

— Людмила Степановна, вы что, хотите открытие сорвать?! — в надменном негодовании крикнул маршал, и брови его ощетинились навстречу Людмиле Степановне, словно штыки русских гренадёров навстречу французской коннице.

— Не ожидала такого к себе отношения, Виктор Тимофеевич! Ох, не ожидала! — Людмила Степановна, подвывая, задрала подол платья, обнажив мясистую икру с едва порванным чулком. — Прививку от бешенства! Срочно!

— Поздно вам прививку делать, Людмила Степановна!

Многие молодые литераторы гоготнули, Димка прыснул в кулак.

— Ах... ах... — запыхтела Людмила Степановна, колыхаясь всеми складками, как шёлковая медуза.