Два гения и одно злодейство

– Помолчи, старая, – отмахнулся Ставров. – Хорошо, будут тебе стекла на колесах. И пора отсюда убираться, надоело мне лежать без дела.

– Точно, пора, – согласился Леха. – Я хоть сейчас.

Сима собрала тарелки, оставила еды на полк, и Тимур повез ее в особняк.

Лина позвонила Лазарю поздно ночью:

– Разузнал?

– Звонил секретарше, сказала, что он на лечении, но не сказала где.

– Значит, он жив? – оживилась Лина.

– Жив, – буркнул Лазарь. – Тебя, слышу, это радует.

– Да. Ты знаешь почему.

– Знаю. Но мне вся эта возня осточертела.

– Потерпи, пожалуйста, – уговаривала она, почувствовав, что Лазарь уже на пределе. – Осталось совсем немного…

– Когда приедешь? – перебил он поток обещаний, которыми сыт по горло.

– При первой возможности. Пока не могу сказать точно. Лазарь…

– Да?

– Прошу тебя, наберись терпения. (Пауза.) Мне тоже плохо без тебя… (Пауза.) Больше ничего не предпринимай, хорошо? (Пауза.) Почему ты молчишь?

– Набираюсь терпения.

– Я понимаю, тебе трудно. Дождись меня, мы спокойно все обсудим. Пока.

Терпение… Зачем и для чего? Он только и помнил себя в тисках терпения, оно стало его вторым «я», ненавистным горбом за плечами и палачом, потому что терпение заставляло сносить унижения и физические истязания. Оно подчиняло и не кончалось. Теперь оно требовало ждать. Чего? Хорошего. Терпи, и придет день абстрактного хорошего. Что заключает в себе хорошее, Лазарь уже и не знал, но ждал, терпел. Впрочем, терпение всегда связано с ожиданием, потому что ожидание – это и есть не что иное, как терпение. По-видимому, Лазарь подбирался к финишу, оттого что не мог больше ждать. Не хотел.

Он осторожно положил трубку, словно она из хрусталя, и неизвестно кому были предназначены слова:

– Я покончу с тобой.

Возможно, терпению…

ПАРИЖ, СЕРЕДИНА НОЯБРЯ

Снова конура под крышей, которую, по счастью, не заняли. Для нищего она дорогая, для человека с маломальскими средствами убога. Несколько дней Володька провалялся на кровати, ничего не делая, уговаривая себя, что Полин не было. Однако, закрывая глаза, видел ее, как наяву. Однажды, когда встал открыть окно, вдруг зашумело в голове. Вспомнил, что почти ничего не ел все эти дни, а так недолго и на тот свет отчалить. «Стоп, – сказал себе, – в мои планы это не входит». Он, как оказалось, ранимый и впечатлительный, но не до такой же степени, чтобы расстаться с жизнью. Пора кончать с переживаниями – надо пахать, завоевывать столицу живописи, а не сопли размазывать. Осталось немного денег, на некоторое время хватит. А вот на средства производства снова предстояло заработать.

И Володька двинул к Муангме, выходцу из Центральной Африки, который помогал нелегалам – безвизовым эмигрантам – найти работу, несомненно, имея с них барыш. С Володькой дело обстояло иначе, он с документами – Полин продлила визу, – а таким значительно легче устроиться. Первое, что сделали Томас Муангма и «рюс Володья», – напились. Ну, попойка есть попойка, сближает народы, языки всех народов становятся доступны. Володька дополз до своей комнаты и отключился. Тоже полезно, ибо утром хандры как не бывало, голова раскалывалась, но на работу – разгружать ящики с провизией на рынке – мужественно пошел в сопровождении Томаса.

К концу рабочего дня устал, как последняя собака, свалился и заснул. Позже Томас пожаловал, напомнил, что Володька хотел его рисовать, даже сделал сангиной наброски, которые подарил ему. Художник искренне удивился, глядя на собственные творения, так как не помнил, когда их сделал. После тяжкого труда грузчика не до художеств, но упрямый гений, несмотря на боли в мышцах всего тела, усадил Томаса на стул, заставив обнажить торс. Черный, как антрацит, Томас с великолепным мускулистым телом, на котором играли блики света, – это что-то. Пальцы плохо слушались, труд грузчика не для живописца, однако усилием воли смог подчинить их. Мелки пастели вырисовывали чернокожего гиганта, а Володька вновь ощутил азарт, ту страсть, которая восстанавливает внутренние ресурсы. Эх, маслом бы написать Томаса! Ничего, напишет!

А Полин искала его по Парижу. Объехала все точки, где обычно базируются художники, побывала в частных картинных галереях, в парках, на набережной, под акведуками. Позвонила Владу, но «юный друг» не давал о себе знать и ему. Влад расценил бегство «рисовальщика» как очередной заскок. Высказался, что простота Володьки есть продукт российского менталитета, который называется – быдло неблагодарное.

– Но у мальчика талант, – пробовала возразить Полин. – Если бы ты видел его последние работы. Это гениально, не боюсь так выразиться.

– Вдвойне печально, – был непреклонен Влад.

– У меня к тебе просьба. Я должна съездить в Швейцарию, вдруг ты встретишь его, не упускай из виду, хорошо?

– Договорились, – нехотя согласился Влад. – Полина, на кой черт ты возишься с ним? Что у тебя общего с нашим отпрыском гегемона?

– Я обидела его, очень обидела. И не стоит о нем говорить в оскорбительном тоне, нам с тобой далеко до Володи. Ему надо помочь.

– Даже так? Ладно, езжай в Швейцарию, постараюсь отыскать его.

– Спасибо.

Влад и не думал тратить время на поиски «юного друга», а совершенно случайно встретил Володьку на рынке. Тот таскал ящики с овощами. Влад сделал вид, что не в курсе его побега с виллы:

– Ба! Кого я вижу! Ван Гог переквалифицировался в кули. Что так?

– На вилле жиром оброс, – ничуть не смутившись, вторил ему тот.

– А, ну-ну. Потянуло к народу поближе?

– Точно. Не могу работать в атмосфере комфорта. Хочешь погубить талант, дай ему все, слышал такое? Это про меня.

– Слушай, может, тебе помочь вернуться в Россию? – вдруг предложил Влад.

– Не-а. Мне здесь неплохо. Извини, тут не приняты перекуры.

Ну и расстались. Ни намеком не дал понять Володьке, что Полин его ищет. Влад человек прагматичный, это качество считает достоинством и залогом успеха, и к Полин подходил с позиции прагматика. У него родилась мысль, что он и она могли бы соединить свои судьбы, это выгодно обоим. В чем выгода? У нее есть деньги, которые Полин тратит бездарно, он же умеет управлять денежными средствами, приумножать их. Полин хороша собой, равно как и он, оба наделены умом, прекрасно воспитаны, хотят жить в Париже, а не на просторах криминальной России. Разве этого мало для обоюдовыгодного союза? Но почему-то Полин предпочла несносного мальчишку, возомнившего о себе бог весть что. Самолюбие Влада задето. Тем не менее с бегством Володьки у него появился шанс.

«Покоритель Парижа, – усмехнулся Влад, оглянувшись назад и высматривая в толпе фигуру Володьки с ящиком на плечах. – Место свое ты определил точно, мой юный друг. Здесь и торчи, а не лезь со свиным рылом в калашный ряд».

А однажды Володьку увидела на рынке Софи и несказанно обрадовалась, затараторила скороговоркой, тянула куда-то… а он ничего не понимал, только долдонил:

– Je travaille. (Я работаю.)

На хорошеньком личике Софи сменялись эмоции – она сердилась, ругалась, что-то объясняла ему, в конце концов ушла. Часом позже атаковала с Одетт. Вдвоем они умудрились стащить с него униформу, поругавшись из-за этого с хозяином лавки, впихнули в автомобиль и повезли черт знает куда, чуть позже выяснилось – в кабаре, где они танцевали. Оказалось, нужен художник для реставрации декораций. Сможешь? Естественно! Платят больше, чем на рынке, да и работенка – не бей лежачего: там замазал краской, сям замазал, и ближе к творчеству. Володька готов был расцеловать госпожу удачу, если б только мог загрести ее в объятия.

Он попал в мир закулисной суматохи, полуобнаженных девушек, красочных костюмов и страусиных перьев, огней софитов, музыки. Вот он, Париж, вечный праздник, – лицевая сторона медали для туриста. Но Володька, делая эскизы с танцовщиц, запечатлевал оборотную сторону медали: каторжный труд, сродни грузчику, пот, усталость, измождение. Но при всем при том искренне восхищался красотой, а она для него заключалась не в длинных ногах и хрупком теле… Красота для Володьки – это нечто неуловимое, проявляется в глазах, губах, позах тела…

Он подружился с Софи и Одетт, девчонки оказались неунывающими болтушками, приглашали на вечеринки, что пришлось очень кстати. Обе здорово танцевали, Володька часто из-за кулис глядел на сцену во время их выступления. Софи вообще всякую свободную минуту проводила с ним, поправляла речь, давала дельные советы по эскизам. А он думал, думал, что писать? Хотелось создать нечто особенное, наподобие Юдифи. Собственно, Полин подсказала тему: библейские женщины. Тема могучая и вечная, складывалась в серию. Авось богатый коллекционер купит все сразу? А? Вот было бы недурственно. Снова грезились слава, масса заказов, деньги. Полин еще пожалеет, но он, встретившись с ней, пройдет мимо, будто не узнает ее. И вот в голове родилось несколько образов, но все связывались с Полин, она так и маячила перед взором, черт ее дери. Старался о ней не вспоминать, заполняя дни и вечера работой. А если похожая женщина вдруг мелькала в толпе, учащенно билось сердце, и он бежал вдогонку. Рассмотрев ее ближе, разочарованно брел прочь, посмеиваясь над собой. Ну, допустим, не ошибся бы, и что? Разве заговорил бы с ней? Ни за что! Однако это повторялось, а время летело с неумолимой скоростью.

РОССИЯ, ДВАДЦАТЫЕ ЧИСЛА НОЯБРЯ

Ставрова и Леху выписали, Кеша еще прохлаждался в больнице. Его место за спиной Марка занял один из охранников, теперь следовавший за Ставровым, как и Кеша, повсюду. Впрочем, следовать особо было некуда. Ставров ходил с тростью, прихрамывая, потому маршрут оставался неизменным: дом – офис – дом.

Вскоре, однако, разнообразие в жизнь внесли дальнейшие события. Внезапно Клара, тетя Алисы, исчезла. Тимур к ней ездил каждый день, как на работу, и не заставал. Мало того, приезжал поздно вечером – на звонок в дверь никто не отвечал. Вроде бы исчезновение обоснованно: тетя носится по России в поисках единственной племянницы, однако самое интересное ждало впереди.

Леху отличает уникальная подозрительность, уж если что втемяшится в голову – не успокоится, пока не проверит. Оклемавшись после аварии, он проехался по частным телевизионным каналам. Собрав сведения, привез в офис под вечерок новости, от которых шарики за ролики заехали. Ни о каком объявлении о пропаже Алисы не слышали ни на одном телевизионном канале! Леха дунул в милицию, там аналогичный сюрприз: заявлений от упомянутой тети не поступало.

– Смылась с бабками, – заключил Леха. – Ей же и на детектива выдали. Шесть плюс пятнадцать, получается двадцать одна штука.

– Это не те деньги, чтобы с ними линять, – фыркнул Тимур.

– Как знать, – пожал плечами Леха. – Для некоторых это целое состояние. Босс, твое мнение по поводу?

– У меня нет мнения. – Ставров был чернее тучи.

– А такой вариант: тетя Алисы сообщница мотоциклиста и нашей ведьмы? – предположил Леха. – А знаешь, что меня натолкнуло на подобную мысль? Она ведь выгнала племянницу на улицу, выгнала безжалостно. А когда Алиса пропала, разыграла перед нами любящую мамашу. Одно с другим не сходится. Да по ее роже видно, какая она продажная тварь.

– Меня трудно сейчас удивить, – неопределенно высказался Ставров.

Жизнь в личном плане не баловала Марка, потому рассчитывал провести ее без семейных скандалов и компромиссных примирений. Так удобней. Было. Появление Алисы изменило многое, не сразу пришел к выводу, что без семейных оков жизнь не полная, а ломать себя трудно, трудно сказать: ты мне нужна. И вот когда наконец перестроился, Алиса улетучилась. Ко всему прочему, в Алисе растет его продолжение, которому, по подсчетам, шесть с половиной месяцев. У Марка предприятия, выпускающие предметы первой необходимости, вложены деньги в нефть и прокат, кандидатура Ставрова одна из немногих выдвинута губернатором на пост директора крупного завода. И кому достанутся плоды его труда? Что, государству отойдут в случае смерти? Значит, о Марке забудут, только родная кровь способна помнить. Мысль о наследнике или наследнице грела, да сгорела. Куда делась Алиса? Испарилась, как пар? Немыслимо! Тут еще и Клара пропала! Вокруг Ставрова происходил большой-большой идиотизм, впору самому идиотом стать.

– Что касается меня, я перестал удивляться еще в детстве, – после паузы сказал Леха, – не об этом речь. Я, Марк, не представляю, что нам делать. Ситуация раздвоилась, на два фронта нас не хватит.

Тем временем Тимур тоже шариками ворочал, ворочал и сложил:

– Выходит, Клара должна знать, где Алиса. Что, если девушка прячется, от нового покушения бережется? Тетя хочет помочь ей. Ну, почему не допустить и такую версию?

– Ой, да хватит в Шерлока Холмса играть, – состроил кислую мину Леха. – Хапнула бабки и дунула на южные пляжи. Потом приедет и расскажет, какие тяжкие были поиски. «Я ей как мать!» – вякала. Мать, только та, к которой посылают.

– Давайте поступим так. – Ставров резво вскочил с места, поразив Тимура живостью. – Ищи, Леха, теперь сам детектива. Пусть он занимается Алисой и чертовой тетей, которая где-то работает, с соседями общается, возможно, им и проговорилась о своих планах. Выяснить, где может находиться Алиса, под силу лишь специалисту, я это понял. О наших делах ему ни слова, пусть занимается только ими. Возможно, он без наших предположений выйдет на похитителей, тогда поможет нам вдвойне. А мы продолжим работать в направлении поисков сладкой парочки, устроившей мне горькую жизнь. В эту часть я никого лишнего посвятить не могу.

– Почему? – задал глупый вопрос Тимур.

– Ты лучше посиди с закрытым клювом и не маши крыльями, – огрызнулся Леха. – Я все сделаю, босс. Только есть маленькая закавыка: детективу желательно фотки дать, а у тебя, как мне известно, нет фотографий даже Алисы, не говоря уже о чертовой тете.

– Видеозапись есть с Алисой, с нее фотографии можно сделать. А Клара… фоторобот смастерим. Я ее с закрытыми глазами нарисую, калошу напомаженную.

Стемнело, все трое спустились вниз. Тимур завел отечественный автомобиль, чтобы следовать за боссом, как было договорено, и ждал, пока рассядутся Марк, Леха и новый охранник в «Ауди», наблюдая за ними в лобовое стекло. Но машина с Марком, тронувшись с места, почему-то притормозила на воротах, он высунул голову в окно, напрягая зрение и пытаясь разглядеть в темноте, из-за чего произошла заминка. И вдруг… Тимур от неожиданности вздрогнул, инстинктивно втянул голову в плечи и зажмурился.

Без сомнения, выстрел!

Следом за выстрелом взревел мотор мотоцикла. Затем раздался вопль Лехи и два выстрела подряд. Тимур, к сожалению, не мог преследовать мотоцикл – автомобиль Ставрова перекрыл выезд. Он выскочил из машины и опрометью бросился к «Ауди». Заглянув внутрь, в ужасе замер.

В салоне горел свет. Тимур увидел откинувшуюся на спинку сиденья голову, лицо, залитое кровью, струйки стекали по шее, на глазах намокал белоснежный воротничок, меняя окраску. В сгустках крови была вся машина, они выглядели почти черными, красные потеки сползали по заднему стеклу. В нос ударил сладковатый, непривычный запах, запах крови. Тимур непроизвольно сделал несколько шагов назад, натолкнулся спиной на стену здания и сполз по ней вниз. Его вырвало.

ПАРИЖ, 2 ДЕКАБРЯ

Володька стоял перед холстом у себя в комнате, прислушивался. Из коридора доносилось множество звуков. Этот дом в районе трущоб переполнен людьми, ринувшимися в Париж за призрачными мечтами, он заглотил в свое кирпичное чрево представителей всех рас со всех континентов. Бывало, сюда наскакивала полиция, и тогда люди разбегались, как тараканы после санитарной обработки. Нелегалы боялись каждого звука снаружи, заставляли дежурить денно и нощно детвору, которая должна сообщать об облаве. А дети не всегда бывали начеку, для них куда важнее игры. Хотя некоторые подростки уже проявили коммерческую жилку: перепродают всякую всячину на улицах, развозят наркотики по клиентам, танцуют под магнитофон на тротуарах, занимаются проституцией – кто на что способен. В этом мире каждый с детства привык выживать и лелеет мечту взлететь на высоты, неважно на какие и каким способом. Володька истребил в себе жалость к тем, кого судьба бросила на дно. Он не стал черствым, отнюдь нет, просто не в его силах изменить мир и распределить блага поровну, сам в шкуре отброса. Посему обитатели дома скорее воспринимаются им как живописные натуры для холстов, нежели объекты для сострадания.

Он прислушивался к жизни в доме, не высовывая нос. Видимо, идет очередной шмон. Были слышны плач, вопли, ругань, тяжелые и стремительные шаги по коридорам. Володька с легкой дрожью в ногах ждал, что и к нему зайдут полицейские, поэтому бросил работать. Ничего подобного не случилось, а постучал представитель хозяина дома, потребовав плату. Самого хозяина Володька в глаза не видел. Возникает вопрос: а почему, собственно, домовладелец пускает на квартиры нелегалов? Ответ, как всегда, на поверхности: деньги. Ему выгоднее платить штрафы и врать, что мерзавцы из Африки или Китая его надули, предъявив липовую ксиву.

Расплатившись, упал на кровать, поражаясь себе: документы в порядке, чего волноваться? А все ж пробирает дрожь при мыслях о полиции. Где-то в мозжечке сидит страх депортации, тогда все мечты разом потерпят крах, как у большинства квартиросъемщиков. Работать надо, спешить, чтобы укрепиться и выплыть со дна. Надо заработать, снять приличное жилье, ведь здесь большое значение имеет, где ты живешь. Если в трущобах – одно отношение, такому человеку мало доверяют; если в престижном квартале – другое отношение, значит, ты добился успеха, раз можешь оплатить дорогую квартиру, следовательно, ты и твое творчество чего-то стоите. Покосился на полотно.

На первом плане мужские руки, протягивающие на подносе завернутую в мешковину голову. Саломея изображена по пояс, она брезгливо отвернулась, краем глаза смотрит на поднос. Удалось поймать движение, но не получается лицо. Это тоже Полин, но жестокая и капризная. Голова ей не нужна, это так, мимолетная причуда. А вот Креститель получился классно. Обескровленный профиль выглядывает из складок мешковины, а в нем черты Володьки. Да, себя изобразил, а что? Полин поступила с Володькой с жестокостью Саломеи, разве что не уничтожила физически. Пожалуй, должен быть конфликт каприза и жестокости, с одной стороны, и несправедливых мук – с другой. Не пошла работа. И дело в Полин-Саломее. Тащит ее на холст, а она не влезает в образ.

Он приблизился к незавершенной работе, придирчиво осмотрел и взялся за кисти.

Полин с Владом в то же время в ресторане коротали вечерок. Влад развлекал ее всеми средствами, в основном блистая эрудицией. Впрочем, он на самом деле обладал энциклопедическими знаниями и остроумием, вечер не заладился из-за Полин. Они танцевали, пили отличное вино, а она была рассеянной, слушала его с отсутствующим видом. Влад старался не замечать этого, прилагал усилия, чтобы склонить Полин к флирту. После очередного танца она вдруг «вспомнила»:

– Да, что насчет Володи? Ты разузнал?

– Я ждал, когда ты спросишь, – улыбнулся Влад. – Ничего не слышно.

– Жаль, – огорчилась она. – Я ведь не расплатилась с ним.

– Не исключено, что наш Пикассо отчалил домой.

– Не думаю. Он слишком много сил затратил, чтобы оказаться здесь. А ты не знаешь, где он раньше жил? Я подвозила его, но не запомнила ни квартал, ни дом.

– Нет, не знаю, – соврал, не моргнув глазом. – Обычно он сам меня находил. Да и не любитель я таскаться по клоповникам. Полин, меня приводит в смятение твой повышенный интерес к Вовику. По моим наблюдениям, художники, практически без исключений, какие-то недоделанные. У них сдвинуты нормы, поступки их неадекватны, просто ввергают в шок. Они удивительно невоспитанны, зато все вывихи называют красиво – богема. Наш Вован типичный представитель богемы.

– Может, ты знаешь Володю лучше меня, не знаю, но мне он не показался невоспитанным и недоделанным. Напротив, он… как бы точнее сказать… да, деликатен.

– Полина, ты преувеличиваешь, – рассмеялся Влад, подливая ей в бокал вино.

– А еще, – задумчиво продолжила Полин, не обращая внимания на Влада, – еще он чистый человек. Откровенный. Бескомпромиссный. Да, согласна, импульсивен. Но в его импульсивности есть некий шарм, присущий только Володе, ему прощаешь многое, чего не прощаешь и не простишь другим. Он отличается от всех.

– Полина, очнись. Он туп, как башмак на ноге гегемона. Беспардонен, нахален и невежествен. Я поражаюсь, откуда у него дар к живописи? От бога? Почему же бог распорядился так неудачно? Впрочем, это его дело, а мы давай выпьем. Попробуй вот это бордоское вино, оно обладает изысканным букетом…

Влад долго распространялся о винах, французской кухне, о тонком вкусе, царящем в Европе от Атлантического океана до границ бывшей советской державы. Полин не спорила. Владу нелегко во Франции, подозревала Полин, но он изо всех возможных сил сооружал из себя преуспевающего господина по всем статьям. Честно сказать, утомил уже на пороге ресторана. А ее пребывание здесь обусловлено лишь тем, что надеялась вызнать, где искать Володьку. Полин не глупа, ясно считывала за обходительностью Влада натиск чувственности, что и подтвердилось в конце вечера. Влад, накидывая шубку на плечи Полин перед зеркалом, прильнул губами к шее, не нагло, скорее прикосновение его губ больше походило на нечаянный порыв мужа. Он становился неприятен. Полин не хотела его обидеть, все же в мягко сказанной фразе не избежала холодка:

– Не стоит, Влад.

В такси не разговаривали. Полин с сожалением думала, что многие люди после неудачной попытки обольщения впоследствии относятся враждебно к предмету вожделения. «Влад не исключение. Обиделся, надулся. Следовательно, он не допускал мысли, что не нравится мне. Глупо. А у меня без того масса проблем, которые предстоит решить…»

РОССИЯ, ЭТО ЖЕ ЧИСЛО (2 ДЕКАБРЯ), НО ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Вынужденное затворничество и одиночество постепенно приводили к ухудшению состояния. Если раньше Лазарь в людях видел только врагов, подозревал всех без исключения в желании причинить ему вред, то, когда судьба подарила ему Лину, царство тьмы осветилось, он ощутил себя полноценным человеком. И, главное, появилась уверенность, что так будет вечно. Однако все равно наступали дни, когда он попадал в окружение видений, мозгу становилось тесно под черепом, тесно было и телу в четырех стенах. Устоять против «оккупации» Лазарю помогала воля и опять-таки Лина – единственная из людей, сумевшая найти к нему подход в такие моменты. Лечила она его самостоятельно, прочитав массу литературы, правдами и неправдами консультировалась у врачей, добывала лекарства, не только уничтожавшие галлюцинации, но и выжимавшие душу, как тряпку. Тогда Лазарь становился вялым, сутками лежал на кровати, ничего не делая, а Лина терпеливо ухаживала за ним. Никогда его агрессия не устремлялась на нее, в глубине сознания семафорило: нельзя! Он ценил ее и в плохие времена.

Лина уехала, и теперь что-то изменилось. Воспоминания все чаще мучили Лазаря. К нему стали приходить те, кого он убил, – доктор с раной на горле, девушка, сжимающая руками окровавленную комбинацию, мужчина… Лазарь не видел его лица, поэтому мужчина из автомобиля, которому перегородила дорогу лежащая Лина, появлялся без лица. Вместо лица – пустой овал. Воздух наполнялся голосами и звуками. Но когда слышал: «Аня, ты?» – Лазарь оглядывался, ища брата, и не находил. Вот и сегодня раздался тот же вопрос, давивший на мозг:

– Аня, ты?

– Это я, – сказал Лазарь, зная, что встречи не избежать.

Вдруг абажур настольной лампы трансформировался в старшего брата, а остальные пришельцы растворились. Вновь обида сжала горло Лазаря. Прошлое это или настоящее?