Восемнадцать роз Ашуана

      — Я вообще не стал бы ввязываться в стрельбу.

      — Струсил бы? — нотки презрения задели Дина.

      — Раньше питекантропы решали все проблемы с помощью каменной дубины. Сейчас — с помощью огнестрелки… невелика разница.

      — Раньше честнее была жизнь, — Марк уставился в небо, отказавшись от еды.

      Конечно, журналисты не упустили случая поговорить с ним. Дин выглядел растерянным — при всем его стремлении быть на виду случай оказался больно уж неподходящим. И он не был идиотом, прекрасно понимал, что спасло его чудо.

      — Мы были рады, когда после школы поступили на один факультет. Но почти сразу нам стало не о чем разговаривать. Я видел, что у Марка все в порядке; если понадобилась бы помощь, я бы откликнулся, конечно. А так мы просто стали разными людьми. В школе еще велика была сила инерции… Нет, я не считаю себя виновным в том, что случилось. Мы уже не были друзьями — приятелями только. Марк стал более агрессивным, замкнутым… В чем мне себя обвинять, если я чудом остался жив?

      Аккуратный, в темно-синем костюме, он выглядел старше своих лет. Им с Марком и впрямь не о чем было разговаривать. В прежние дни Рении предпочел бы такого брата — умного, выдержанного, очень способного. Сейчас — ненавидел.

      В отделение полиции Ренни не хотели пускать — но мать убедила; а может, попросту всем стало ясно, что без поддержки сына женщина сломается. Стены в отделении выкрашены были какой-то отвратительной кремовой краской… кроме стен, он ничего не запомнил.

      Только записи. Видео, и голоса…

      А еще — фото, лица крупным планом. Живые, серьезные или смеющиеся. Вот какими они были.

      Ренни узнал Серену — уже видел ее на фотографии с первого курса, где группка молодежи сидела прямо на траве в парке после занятий. Светловолосая девушка с полным, глуповато-удивленным лицом. Ее последними словами были "Марк, не надо!" — за миг до того, как прогремел выстрел. Этот голос врезался в память куда отчетливей, чем лицо со снимка.

      Марк однажды убрал с дороги кузнечика, не желая, чтобы кто-то на него наступил.

      "Он не для того родился, чтобы мнящие себя венцом эволюции ходили по нему", — сказал Марк. Выходит, у кузнечика было больше прав жить, чем у Серены?

      Спросить об этом уже не получалось.

      Как принято писать о таких событиях, был обычный осенний день, ничто не предвещало…

      Будто смерть всегда нуждается в предвестниках!

      Университетские стены — из белого с искринкой камня, серые в пасмурную погоду… Стояли, как и стоят.

      Группа, точнее те, кто был в тот день на занятиях — двадцать один человек. Погибли семнадцать — почти все, кто был в аудитории, помимо студентов один случайно заглянувший к товарищу юноша. Марк не знал его, и вряд ли желал его смерти. Но остановиться уже не мог.

      Интересно, если бы зашла Аурелия — осталась бы она в живых? — думал Ренни. Вряд ли… В последние дни Марк скорее ненавидел ее, чем любил. Если то, что испытывал к этой девушке, можно назвать любовью.

      Марк появился в аудитории последним — преподаватель и без того постоянно опаздывал, а на сей раз, как выяснилось позже, Марк постарался его задержать наверняка.

      И глаз закрывать не требовалось, дабы представить. Дверь почти в углу, на другой стороне — два больших окна. Парт нет, три ступени, будто в амфитеатре, на них сиденья, мягкие, обитые кожей — и один длинный стол у окна, напротив двери. Подле него сбились в стайку несколько девчонок, болтали, смеялись. Одна из них хваталась новеньким диктофоном — на него и записался голос Серены…

      Так он и лежит, наверное, в доме ее родителей до сих пор.

      Ах, нет… столько ведь лет прошло…

      У Марка был пистолет-автомат. Сефи, коротышка, однажды передавший Ренни тетрадку для Марка, погиб первым — он сидел ближе всех. Потом серия выстрелов пришлась по той девчоночьей стайке.

      Окна были закрыты — в октябре уже холодно в Лейвере. Двое, парень и девушка, попытались выпрыгнуть, он — разбив стекло, она — открыв раму. Парня пуля настигла на подоконнике, так он и повис, и в одежде застряли осколки; девушка оказалась более удачливой — ей удалось выпрыгнуть…

      Она поскользнулась и была доставлена в больницу с переломом основания черепа. Всего третий этаж, говорили потом. Люди выживают, упав с десятого…

      Выстрелов было много — две полных обоймы ушло.

      И самодельная граната в противоположный угол. Аммиачная селитра, алюминиевые опилки, сахар, или что-то в этом роде, вполне обыденные ингредиенты. Оболочка и запал от гранаты — взяты на полигоне. А один из товарищей отца работал в химической лаборатории университета…

      Все заняло от силы десять минут.

      Только один остался полностью невредим. Его бы назвали трусом в книгах про героев. Он упал возле шкафа в углу. Марк то ли не заметил, то ли посчитал его мертвым. У этого парня не оказалось даже царапины.

      В аудитории была одна камера. Она располагалась под самым потолком и не пострадала от взрыва, который произошел на той же стороне, но в другом углу. Так что увидеть, что произошло в Лейвере, могла вся страна. Правда, стране показывали не более пары кадров…

      Стрелять Марк умел — отнюдь не так хорошо, как герои боевиков, но в комнате трудно было промахнуться… Почему, когда началась паника, никто, кроме нескладного мальчика, чье имя Ренато забыл, не бросился на Марка? Два или три парня могли бы выбить у него оружие… может быть, ценой собственной жизни. Они побоялись за эту самую жизнь… и потеряли ее.

      Съемка получилась вполне отчетливо, и Ренни, ощущая в желудке слипшийся ком, раз за разом прокручивал перед мысленным взором кадры, которые им с матерью показали в участке. Он убедился в одном — жизнь оставила Марка до того, как тот приставил дуло к собственному виску. Поворот головы, вялое движение руки и пустые глаза.

      И на спусковой крючок тот нажал легко: в телесной оболочке уже не осталось души.

      Несколько месяцев спустя Ренни дал себе слово, что не умрет так, как Марк — опустошенным, что прочувствует смерть всем своим существом, поборется с ней, а не склонится безвольно.

      Он почти презирал Марка — не за то, что тот сделал, а за бессмысленные глаза в миг, когда дуло коснулось виска.

      А потом был парк, дорожки университета, санитарные машины и носилки, целиком закрытые тканью. И много людей, за полицейским оцеплением и внутри него. Кленовые листья падали, каркали вороны, иногда раздавались переговоры по радио…

      А по телевизору показывали разрозненные кадры, и молодую с виду женщину, которая кинулась к «скорой», увозившей ее дочь — или все же сестру? Крик этой женщины Ренато запомнил на долгие годы…

      И время никак не кончалось, хотя по всем законам день давно был должен завершиться.

      Если бы Марк остался жив… там, в стенах университета — он все равно заслужил высшую меру. Уйти из корпуса у него не было шансов. Он ведь не являлся героем приключенческого романа, способным раскидать вооруженный отряд. Его пристрелили бы на месте, или взяли живым. А потом… шумный процесс. Газетчики обожают подобные. И — приговор.

      Весьма справедливый, кстати. Даже их мать, наверное, не смогла бы с чистой душой заявить, что ее старший сын имеет право остаться на этом свете.

      И Марка бы уничтожили… как бешеную собаку.

      Ренни сжал виски.

      Он не понимал.

      Зачем идти на верную смерть, если «наградой» будет только плевок на могилу? Ради чего? Те семнадцать не были врагами Марка. Он мог их не любить… но врагами? А может, слава? На славу Марку вроде как было начхать, но кто знает, что он думал на самом деле.

      Понять — не значит оправдать и простить, подумал Ренато. Многие считают иначе, и они неправы. Но Марк… ни на что не мог опереться, родной брат предпочел забыть его имя, так может, у парня и впрямь не было иного выхода? Или он выхода не увидел.

      Ренато не оправдывал Марка. У того было все — по крайней мере, самое необходимое. И выбор его внушал отвращение, а не жалость.

      Однако и Марк умел мечтать и смеяться, у него, как у любого, от волнения колотилось и замирало сердце, он терпеть не мог пенки на молоке и тупые комедии… Он не был кровожадным злодеем — но по доброй воле лег под каменную плиту, забрав с собой таких же юных и обыкновенных.

      Проще оказалось перечеркнуть родство с Марком, саму память о нем, чем понять старшего брата.

     …Потом следователи будут удивляться меткости его выстрелов и несчастливому стечению обстоятельств — из двадцати с лишним человек, находившихся в аудитории, семнадцать погибли, причем одна девушка разбилась, выпрыгнув из окна, а из получивших тяжелые раны выжил только один…

      Будто смерть стояла за плечом Марка, помогая ему целиться, разбросав нужным образом осколки самодельной гранаты — и не тронув его самого, пока он не сделал последнего выстрела.

      Когда-нибудь, подумал Ренато, писатель мог вдохновиться этим сюжетом, создать из Марка трагическую фигуру, из тех, что заставляют ахать и лить слезы чувствительных школьниц.

      Все его недостатки были бы подсвечены так, что показались бы скорее достоинствами, Марк обрел бы красоту и значительность, комплексы его заменились нервами, сжатыми, как пружины, протестом против серой постылой действительности…

      Но этого не будет, поскольку не стало мира, где подобное произошло. Или — не стало Ренни в том мире?

* * *

      Ренато смотрел на фото и слышал голос, которого не знал. Но интонации казались знакомыми, и легкое придыхание, и тембр — низкий, темно-серебряный. Неуверенный голос, робкий, как и его обладательница.

      — Я тогда проспала, и решила не ходить на занятия, на первые пары. Нет, я ни о чем не догадывалась…

      Эти фразы были напечатаны в газете. Но Ренато слышал сейчас и другие слова.

      — Он очень нравился мне. Но… понимаете, он был эдакой "вещью в себе", с девушками не больно общался, да и с парнями… У него была Аурелия, но я все надеялась — это ненадолго, она ведь такая кокетка, и Марк ей был нужен "для галочки". Он меня однажды поцеловал — в щеку, по дружески. На новый год… когда сдали первую сессию. Мы тогда отмечали в кафе, все слегка выпили, было весело. Больше он ничего с нами не отмечал. Если бы только знать… Иногда я думаю — неужто он выстрелил бы, окажись я перед ним? Очень хочется верить, что нет. Но остальные девушки тоже не сделали ему ничего плохого. Мы дружили с Бианкой, не то чтоб очень, так, были приятельницами. Вместе ходили по магазинам…

      Альма, однокурсница Марка. Ее фамилию Ренато забыл — кажется, нечто легкое, щебечущее. Слабо подходящее непримечательной девочке.

      Ренато не мог понять, что эта серая мышка нашла в его брате… потом осознал. За его замкнутостью, отгороженностью от всех она видела силу. Дурочка… Только такая неопытная, до дикости застенчивая девочка и могла углядеть в Марке — крутого стрелка, загадочную натуру, хранящую в глубине своей нечто уязвимое, способное раскрыться навстречу кротости и пониманию.

      Но Марк сам был существом диким.

     …Если бы он хотел учиться и делать карьеру, то не сумел бы — его способностей не хватало на освобождение от платы за университет. А деньги платил бросивший их отец…

      Ренато вспомнил — ведь Марк собирался идти работать, не подрабатывать, как это делал порой, а устраиваться куда-то всерьез. Но мать уговаривала… и он поплыл по течению.

      Да… осознать, что не годен ни на что, кроме как закручивать гайки — от такой мысли Марк должен был лезть на стену.

      Учебе ему не слишком давалась, и он занялся тем, что умел — стрельбой… хотя бы в виде игры. Хоть там добился успеха. И даже подцепил девушку… а ей очень хотелось, чтобы Марк тратил на нее деньги.

      Наверное, он ненавидел благополучных однокурсников, по крайней мере тех, у кого все обстояло благополучно внешне. Некоторые имели собственные машины, модно одевались, учебный материал давался им без труда…

      Кажется, Марка они не отталкивали, но вот принимали или же нет? Или он сам отталкивал всех?

      Мама, подумал Ренато. Мама… Ты мне давала тепло, и отец… а мне не сильно и было нужно. Вы все разрешали мне, и считали меня своим даже после развода — оба. Вы гордились мной и почти ничего не спрашивали с меня, да и нечего было.

      А Марку… в лучшем случае прощалось, как всегда прощала мать — от души, но всегда давая почувствовать вину в полной мере. Одни слезы или опущенная голова дорогого стоили…

      Фильмы как попытка отвлечься. Там порой были красивые кадры — медленно летящая пуля, горящий автомобиль, срывающийся с моста. А еще там умирали, уложив груду врагов или нелепо, став жертвой судьбы. Уже не узнать, какие именно моменты нравились старшему брату.

      Может быть, в голове его подсознательно отложилось — можно все переиграть, если после смерти заново поставить фильм, это же не окончательно… А может и нет — фильм всегда одинаков.

      Тогда, окровавленный бинт на руке. Похоже, Марк испугался… А потом, хотя не видел для себя перспектив, особенно в горячке юношеского максимализма — потом он поступил на свой лад умнее.

      Не хотел позволить сокурсникам презрительно посмеиваться над его уходом. Кое-чего он добился. О Марке заговорил весь город, что там — вся страна знала его имя и видела фото. Неплохо, едва отметив девятнадцатилетие, достичь таких результатов.

      Пожалуй, это вызывало в Ренни легкое раздражение и едва заметную зависть.

      Так просто. Сказал преподавателю, что того просили зайти в деканат, защелкнул на двери замок…

      На подоконник медленно спланировал сухой коричневый лист, один из последних в этом году.

      Тринадцатилетний мальчик сидел на кухне, глядя в окно, почти такое же, как в том, другом мире. Дом был пустым, и впервые в нем не ощущалось ни детства, ни юности, словно все завершилось давным-давно, и Ренни лишь по ошибке не успел постареть и оказаться намного взрослее своего старшего брата.

      Было ли тому страшно? О чем он думал, пряча во внутренний карман две запасные обоймы? Ренни пытался представить Марка в эти минуты — еще не заряженный пистолет лежит на коленях, черно-белая повязка удерживает волосы, лицо сосредоточенное и холодное. Марк, всегда остро чувствующий, способный взорваться из-за любого пустяка — тут Ренни не мог представить его испуганным или взволнованным.