Помоги проекту - поделись книгой:
Хотел бы я вернуться в тот октябрь? — думал старик, покачиваясь в кресле. Я никогда не понимал Марка… и никогда не смог бы его остановить. По чести сказать, я его не любил и не пытался почувствовать что-то родное. Его трудно было любить, как и меня. Но мне, как младшему, как способному и удачливому доставалось больше тепла. Мы сосуществовали в одном пространстве, Марк и я — не слишком раздражая друг друга, ведь наши орбиты пересекались редко.
Но если пересекались…
Странно было вспоминать детские грезы и трудности. Ренато, как только подрос, научился получать то, что хотел — но сейчас сидевшему в качалке старику и это казалось ненужным, давным-давно распавшимся в прах.
Он порой задумывался, живет ли на самом деле.
Когда фирме внука грозил удар, мозг, привыкший просчитывать варианты, заработал как в прежние дни, и несколько советов и телефонных разговоров поправили дело. В том, что Ренато воистину жив, убедились все, кроме него самого.
Он ощущал, как мир просачивается сквозь пальцы — не песком или водой даже, а тенью — и думал: может, потому и удается решать здешние проблемы, не тратя сил?
Потому что в мире вымышленном возможно все, что угодно?
Марк ревностно оберегал свои секреты, а Рении особо не интересовало, что скрывает старший брат. Хотя к нему в стол Рении несколько раз залезал. Вырезки из порножурналов, постеры невесть каких групп, порой заметки из печатных изданий, смысл которых Ренни до конца не мог уловить. Знал только, что это связано с политикой — некоторые фразы Марк обвел красным карандашом.
Другие заметки касались истории, оружия, партизанского движения и уголовных расследований. Несколько биографий личностей, на взгляд Ренни сомнительных — диктаторы, фанатики-революционеры, головорезы… как еще назвать людей, сколотивших банду в конце прошлого века и терроризировавших округ добрых пять лет? Их потом изрешетили пулями, не осталось целого кусочка…
Когда Ренни устраивал налеты на стол брата, было ему лет десять-одиннадцать. Никакой особой радости от собственного детства мальчик не испытывал. Ему хотелось скорей вырасти, чтобы рамки «можно-нельзя» устанавливать себе самому. Огрызаться, как Марк, отстаивая свое право на самостоятельность, Ренни смысла не видел.
К нему вечно липли всякие двоечники, ныли, чтобы помог с домашним заданием или дал списать. Первых мальчишка чаще всего игнорировал, со вторыми возился время от времени. Лучшим учеником Ренни не был, но в пятерку первых входил неизменно.
А Марк учился порой откровенно плохо, но иногда вдруг брался за ум. Мать ставила ему в пример младшего брата.
"Это лучший способ испортить день, почему она не понимает?" — размышлял Ренни, слыша, как мать в очередной раз шебуршится на кухне, пытаясь успокоить нервы.
Домашняя атмосфера все больше напоминала корабль перед бунтом команды — вроде все идет, как обычно, однако люди бросают друг на друга косые взгляды, отмалчиваются в ответ на прямой вопрос или срываются по любому пустяку — но корабль плывет, и он далеко от земли… и может попросту потонуть, если начнется разлад.
Не только Марка это касалось — родителей в куда большей степени. Но Марк чувствовал это сильней… и тогда, и позже.
Да… потом он хлопнул дверью, едва не выворотив петли, сбежал по крыльцу, едва касаясь ступеней, и не ночевал дома. Кажется, тогда он поссорился с Аурелией… впрочем, память сохранила только обрывки.
Ренато не было нужды смотреть на фотографию старшего брата. Нет, уродом он не был — хотя тогда, в двенадцать лет, Ренни только согласно хмыкнул, услышав такое от Марка.
Смотреть не было нужды — старик помнил.
Парень на старых снимках выглядел дико неуверенным в себе, но лицо ему досталось обыкновенное, по-своему привлекательное. И отталкивающим казалось лишь однажды — тогда, под мелким дождем, восковое на фоне красных досок.
Но даже тогда лицо Марка не было уродливым.
А корабль плыл…
В течение года Ренни видел мать с заплаканными глазами, отец появлялся дома все реже, а потом его позвали и сообщили, что намерены развестись.
В груди больно кольнула льдинка, но мальчик, выслушав мать и отца — оба глядели на него, как на судью, кивнул и вышел из комнаты.
Так и не узнал, какова же была первая реакция Марка на это заявление. С братом поговорили на другой день, и он неделю не ночевал дома.
Время не многое изменило. Марку тяжело давался развод родителей. Он смотрел на мать с глубочайшим презрением и стыдом — та брала деньги у человека, оставившего ее! У отца…
В год, когда они расстались, Марк почти ни с кем не разговаривал — только смотрел фильмы да пропадал невесть где. Вся комната его была завалена кассетами. Разное было там, но чаще — боевики.
Ренни порылся в них, но не заинтересовали краткий пересказ и коробки…
А раз в ванной Ренни заметил капли крови, и запястье Марка перевязано было бинтом, тоже красным с одной стороны.
Несмотря на совсем юный возраст, мальчик понял — и долго еще смотрел на Марка, будто на плешивую уличную собаку — со страхом, легкой жалостью и отвращением.
Марку исполнилось шестнадцать…
Теперь Ренато Станка желал возвращения в собственное тело — да, только такое, мальчишеское он и мог назвать своим. Любой скажет "это я", показывая фото себя в юности, а вот когда тебе очень много лет, постаревшую оболочку так называть не всегда получается… не считать же себя в самом деле отжившей все сроки развалиной?
Особенно если можно иначе…
На сей раз вокруг был осенний парк, и Ренни шел домой, покачивая сумкой с учебниками. Кричали вороны, плотной стайкой кружась в небе; дворник ворчал — развелось, отстреливать некому.
Слова его вызвали в памяти охоту — сам Ренни никогда на ней не был, и по сему малейшего сожаления не испытывал, но старший брат…
Прошлое, само себе прожектор, подсвечивало ярким лучом то, что давно скрылось в недрах памяти.
Когда по возвращении кто-то из родных обмолвился о неудавшейся личной жизни второго внука, старик даже не удивился — куда подевалась его жена, полноватая верная хохотушка?
Ренато не смог вспомнить, как звали того человека. Но помнил, как к нему привязался Марк. Тогда старшему брату было пятнадцать…
Тот, однокашник отца, приезжал в Лейвере на охоту — в здешних заводях водились дикие утки, в лесах — вальдшнепы и тетерева. Марк приклеился к нему сразу, таскался хвостом. Гость брал его с собой на охоту. Приезжал два года подряд, осенью, на полтора месяца, и это время было самым счастливым для Марка.
Кажется, братец и ночевать порывался у него, домой не казал носу. Родители поначалу были довольны, что сын под присмотром и занят делом — хотя какое там дело охота…
Потом радости у них поубавилось. Мать сердилась, что Марк предпочитает чужого, да еще приятеля отца… у них уже было неладно все. А отец опасался, что подросток надоест другу хуже горькой редьки, и вдобавок страдало его самолюбие — больно уж показательно Марк выбирал общество приезжего. Мол, родители не нужны, никчемными воспитателями оказались.
Эх, Марк, Марк…
Когда ты возвращался от того, гостя, с тобой можно было разговаривать. А потом улыбка сходила с лица, и ты отвечал грубостями или отмалчивался, и закрывался в своей комнате.
Ренато явственно представлял то, чего никогда не видел — осенний лес, желтоватый отсвет повсюду, неяркий, несмотря на буйство теплой палитры красок, горьковатый запах умирающих листьев, черная земля. Легкий хруст под ногами — сучки трескаются, когда на них наступаешь. Озеро, почти круглое, сероватая осока по краям. Плеск крыльев, и взлетает селезень; раскатывается выстрел…
Селезень, мокрый, лежит на мелководье, среди осоки. Рука поднимает его, и покрытое перьями горло мертвой птицы отсвечивает зеленым и синим. Ее бросают в охотничью сумку, и обратный путь через лес, и потрескивают сучки под ночами.
Когда товарищ отца снова уехал, Марк его ждал — ожидание прорывалось в неожиданных рассказах об охоте, не рассказах даже, коротких репликах. И глаза старшего брата выдавали надежду. Ренни злился — ему казалось, что Марк выпендривается, строит из себя опытного охотника, а самого брали в лес из милости, и наверняка гостю он надоел хуже горькой редьки.
Осенний день…
И тогда была осень.
Марк поднялся в полвосьмого утра, заправил постель, не стал завтракать. Ушел, ни с кем не поговорив — никто особо и не стремился. Только потом стало ясно, что перед уходом он делал в своей комнате…
Тогда, утром, всем было без разницы.
Ренато едва заметно шевелил губами, подсчитывая потери. Сначала — такса Денизы. Потом этот, как его… некромант? пироман? ах, да — спирит. Доктор Челли. Потом жена внука. Вчера — приятель с Кленовой аллеи.
Заманчиво списать все это на склероз или маразм, но, вспомнив про Лейвере, старик решил доверять самому себе. Выходит, все эти люди — и такса — действительно были. И теперь исчезают, как раз по числу погружений Ренато в прошлое.
Когда-то в он видел фантастический фильм о том, как сущая мелочь изменила историю, и герой, вернувшись из прошлого, никого не узнал.
Однако в этой реальности Лейвере никогда не существовало. Не только семьи Станка, но и столетий, погребенных под слоем земли, событий, надежно упрятанных в архивы.
Не на кого было влиять, ничьи судьбы не могли измениться или вовсе прерваться.
Он уже с трудом понимал, в каком мире живет — здесь, где его звали Ренато, он был глубоким старцем, за окнами падал снег, ровным слоем покрывая газоны, уютно и мертво висели на окнах темные тяжелые занавеси.
А там, где его окликали — Ренни, каждый раз было другое время года — и сырая, дарящая надежды весна, и полное сочных пыльных запахов лето, и осень, нежная и властная, из драгоценных металлов и паутинок… Только одно было неизменно — мальчишечье тело, легкость в движениях, и опасение ошибиться.
И Марк.
C друзьями у Марка всегда было негусто, а в выпускном классе остался только Дин, да приятели по игре, командной стрельбе шариками с краской в противника. И то — с товарищами этими Марк виделся лишь на полигоне.
А девушка у брата появилась неожиданно для всей семьи, когда он выиграл подряд два соревнования, и об этом написали в газетах. Аурелии понадобился чемпион, а Марк был настолько неискушен в подобных делах, что клюнул моментально. Благо девица попалась вполне себе привлекательная.
Романа хватило на три месяца, после этого Марк с Аурелией несколько раз ссорились и мирились, и всем, кроме Марка, ясно было, что ничего из этого не выйдет, уже не вышло.
У Аурелии были и другие кандидаты на ее благосклонность, но Марк все-таки оставался одним из чемпионов — это девушке пока еще льстило.
Аурелии нравился Марк, хотя в последнее время становился менее интересен. Девушка отдавала себе отчет, что в нем привлекает преданность ей вкупе с непредсказуемостью. Он мог наорать на Аурелию… А потом старался загладить свою вину, неловко, будто щенок, пытающийся идти на задних лапах.
С Марком было нелегко. Мог на ровном месте сцепиться с подвыпившей компанией, несмотря на присутствие девушки рядом… это заставляло ее кровь бежать по жилам быстрее. Мало ли, как могло обернуться.
Порой она стеснялась Марка, порой гордилась им.
Аурелия не считала себя красивой и надеялась, что никто об этом не догадается. Потому что в центре внимания быть любила. А Марк… все, что он мог дать, уже отдал. Дело было отнюдь не в деньгах, хотя некоторые считали Аурелию особой довольно корыстной.
Мальчишка… и останется вечным мальчишкой, считающим круче того, кто громче кричит.
Пока девушка не хотела прощаться.
Однако они ссорились постоянно. "Уходи и не возвращайся!" — оба хоть по разу заявили нечто подобное.
Не было сомнений, что пара вот-вот расстанется, вопрос оставался — кто уйдет первым. Аурелия мысли не допускала, что это сделает Марк. Сколько бы он ни злился…
Поделиться книгой: