Он не ангел

Пикап приближался. Несколько минут Дреа не смотрела в зеркало заднего вида — ее глаза были прикованы к дороге, которая, петляя и извиваясь, то поднималась вверх, то шла под гору. Сейчас они взбирались по склону холма, не очень высокого и довольно пологого, однако малейшая оплошность на крутом изгибе, и ее водительское мастерство, которое она порядком подрастеряла и за прошлую неделю так и не успела восстановить, подвергнется суровому испытанию. Впрочем, восстановить его за прошлую неделю было нельзя: ездить ей приходилось в основном по ровной местности.

Знак с номером шоссе Дреа увидела не сразу, а увидев, начала волноваться, не пропустила ли поворот: минут пять ей не встретилось ни одной машины, к тому же шоссе заметно сузилось. Не сбилась ли она с дороги в Денвер? Но остановиться и посмотреть карту она не имела возможности. Дорога была без обочины, не говоря уж о киллере у нее на хвосте.

Отважившись наконец бросить взгляд в зеркало, Дреа увидела, что пикап всего лишь ярдах в пятнадцати от нее и сокращает расстояние между ними с пугающей скоростью.

Сердце ударилось в горло, руки мертвой хваткой, так что побелели суставы пальцев, вцепились в руль. Убийца явно решил приступить к действиям: дорога пуста, ждать больше нечего. Дреа надеялась, что вот-вот стемнеет, надеялась…

Она и сама не знала, на что надеялась. Что он подождет, пока ей представится удобный случай ускользнуть от него? Как же, размечталась! Ничего другого не могло быть.

Он сократил расстояние еще ярдов на двадцать и теперь ехал почти впритык — Дреа могла разглядеть даже темные очки на его лице.

Сколько же, интересно, ему пообещал Рафаэль? Может, она сможет дать больше? Может… Да что толку отвлекаться на такую чушь? Можно подумать, он вступит с ней в переговоры. Не станет же он, ей-богу, разводить с ней канитель, обсуждая ситуацию, — молча пристрелит ее и вся недолга… Всех дел на тридцать секунд.

Проклятие! Злость на себя, на киллера, на Рафаэля и вообще на всех и вся внезапно захлестнула Дреа. Не может быть, чтобы все так закончилось. Она отказывалась в это верить. Ее жизнь кончится не Рафаэлем. Ведь он, подлец, должен ей за те два года, что она терпела все это дерьмо: улыбалась, когда хотелось врезать ему по морде, делала ему минет и вообще всем своим видом показывала, что счастлива. Какой идиот решил, что делать минет приятно? Рафаэль должен ей за то, что отдал ее попользоваться другому мужчине, за то, что обращался с ней как со шлюхой и заставил почувствовать себя таковой.

И тот, другой, тоже будь проклят — за то, что он это он, за то, что обращался с ней не как со шлюхой, что был нежен и доставил ей незабываемое удовольствие, а потом, бросив в лицо: «Одного раза достаточно», — ушел и даже не обернулся. Неужто это ей наказание за всех мужчин, которыми она вертела как хотела, за мужчин, которых она использовала? Какая ужасная ирония: стоило ей раз подумать… впрочем, не важно, что она подумала, нужно забыть, как она просилась с ним. Не важно, что она думала, их мысли не совпадали.

На очередном повороте, который она прошла на слишком высокой скорости, машину слегка занесло. Картина окружающего пейзажа, предельно четкая в мягком свете заходящего солнца, вдруг расплылась. Глаза Дреа обожгли слезы, которые она сдерживала из последних сил. Хватит, довольно уж она их пролила из-за него. Дреа приучила себя никогда не оглядываться назад, не давать судьбе второго шанса дать ей по зубам.

— Да пошел ты! — процедила она сквозь зубы, глядя в зеркало заднего вида на неподвижное лицо в темных очках.

Дорога впереди извивалась буквой S, и Дреа вошла в поворот, прежде чем осознала, насколько он опасен. Почувствовав, что заднюю часть машины снова заносит, она ударила по тормозам, и машину отбросило вправо, к краю дороги, за которым зияла пустота.

— Сбрось скорость! — рявкнул Саймон, увидев, как заднюю часть машины Дреа занесло, хотя знал, что она его все равно не услышит. Перед очередным изгибом он отпускал педаль газа, и машина, замедлившись, плавно входила в поворот. Быть может, если б он слегка отстал, она бы так не гнала. Пикап не такой верткий на поворотах, как легковушка.

Задние колеса ее автомобиля соскользнули с дороги, посылая во все стороны струи гравия. Саймон в гневе наблюдал за ней, зная, что бессилен что-либо сделать.

Машину стало относить к краю дороги. У Дреа захолонуло сердце. Ее охватило парализующее ощущение беспомощности: законы физики всесильны и непобедимы.

Она находилась в самой крайней точке изгиба дороги, впереди и справа была пустота. Время на миг замерло, потом с щелчком перескочило в новый кадр, за ним — в следующий, перед глазами словно замелькали слайды, которые переключала чья-то невидимая рука. Дреа точно знала, что будет в каждом из них — ее мысли летели вперед, обгоняя картинки.

Первый слайд: за долю секунды она поняла, что, повернув руль в сторону заноса, непременно съедет с дороги и полетит прямо в поросший лесом котлован между двумя изгибами S-образного участка дороги. Даже если она не погибнет, любая авария для нее все равно смерть, потому что сзади он и он в любой момент может выстрелить.

Второй: в ту долю секунды, что задние колеса оказалась в опасной близости к краю дороги, машина стала крениться. У Дреа перехватило дыхание, как на «американских горках». Ее глаз успел ухватить в зеркале заднего вида большой пикап и человека внутри. Из-за острой боли, пронзившей Дреа, сердце дало перебой. Она ему не нужна. Ах, если б только он протянул ей руку, когда она умоляла взять ее с собой. Но он этого не сделал и не сделает никогда.

Третий: задние колеса вдруг получили сцепление с дорогой и, поднимая огромные облака грязи и гравия, зарылись в осыпающийся край. Руль как живой вдруг вырвался из побелевших от напряжения рук и дернулся в сторону. Машина рванулась вперед и полетела вниз. Возможно, Дреа закричала, а может, и не переставала кричать все это время, хотя слышала только одну лишь тишину.

Четвертый: машина, казалось, зависла в воздухе на несколько долгих, мучительных секунд. Дреа бросила взгляд через пропасть, на второй изгиб буквы «S». Если бы дело происходило в кино — пришла ей в голову странная мысль, — машина перелетела бы этот разрыв и приземлилась на дороге, дико сотрясаясь и, возможно, лишившись бампера, но в остальном чудесным образом невредимая. Однако жизнь не кино. Двигатель перевесил, и автомобиль полетел носом вниз. Дреа увидела деревья, летящие на нее, как мачты из пусковой установки.

Прошли какие-то доли секунды, крошечные осколки времени, но Дреа все видела предельно ясно, а ее мысли были четки и упорядочены. Это конец, подумала она. Дреа уже однажды заглянула смерти в глаза, в отличие от большинства людей ее возраста — когда плацента в ее утробе отделилась на двадцать второй неделе беременности. Она едва выжила, а ребенок умер. Умер, еще во чреве. Его извлекли из ее тела еще теплого, но уже неподвижного, навсегда лишив надежды и мучительно-страстной любви к нему. Его тельце было таким крошечным, таким хрупким и вялым. Оно синело у нее на глазах, несмотря на все ее рыдания и мольбы Богу или кто там еще оставить невинное дитя жить и вместо него забрать ее, никому не нужную и никчемную. Однако этот обмен, как видно, оказался невыгоден на небесах, потому что ребенок умер.

А она выжила — в некотором смысле. Или делала вид, что жива. Она по своей сути была борцом, а потому не уставала бороться за жизнь в любых обстоятельствах, даже зная, что детей у нее больше не будет. С тех пор любовь не приживалась в ее душе, пока чуть больше недели назад он, чьего имени она даже не знала, не оживил ее своим прикосновением. И вот теперь он убил ее.

Лобовое стекло лопнуло и оторвалось, как искусственный ноготь. Возможно, в этой машине когда-то и была подушка безопасности, но только не теперь: она ниоткуда не вылетела и не прижалась с хлопком к ее лицу. Удар был такой сокрушительной силы, что Дреа сразу отключилась, лишь где-то в уголке сознания еще теплилась жизнь, которую она удерживала лишь усилием воли: ее натуре было свойственно бороться до конца.

Нет подушки безопасности — ну и что: убил ее все равно не первый удар. А второй.

— Черт! — яростно выругался Саймон, дав по тормозам. Пикап остановился как вкопанный, так резко, что задымились шины. Поставив рычаг переключения скоростей в исходное положение, он выскочил из машины, еще продолжавшей покачиваться. — Вот дерьмо!

Секунду он раздумывал, где лучше спуститься, затем сломя голову бросился вниз по крутому склону. Он падал на колени, цеплялся за кустарник и, когда удавалось, тормозил, врезаясь в землю каблуками.

— Дреа! — закричал он что было мочи, хотя не надеялся услышать ответ. На миг остановившись, он прислушался, но не уловил ничего, кроме вибрации воздуха от мощного удара, скорее ощущавшейся, чем слышимой.

Слишком большая высота, и внизу много деревьев. В противоборстве машины с деревом обычно побеждает дерево. И все-таки, все-таки, быть может, она еще жива, только без сознания. Ведь сколько людей выживает в авариях, даже в страшных, когда, казалось бы, невозможно выжить, хотя в незначительном ДТП можно запросто сломать позвоночник — и пиши пропало. Все решают обстоятельства, момент, в конце концов, везение, черт побери!

Саймон не смог бы объяснить, отчего его сердце так бешено колотится в груди, к которой подступал лед. Он много раз близко видел смерть. И чаще всего сам являлся ее причиной. Переход в мир иной происходил мгновенно, короткая вспышка, полет пули — и все. Не бог весть какое дело.

Но сейчас он чувствовал совсем другое. Он чувствовал… Господи, он сам не знал что! Наверное, это можно было бы назвать паникой. Или болью, хотя почему — он не понимал.

Продираясь сквозь заросли кустарника, Саймон оступился и последние двадцать футов проехал на заду. Он увидел машину, лежащую справа, наполовину скрытую за сломанными ветками деревьев и кустарником, груду искореженного железа, над которой еще висело облако пыли. Все вокруг было усеяно битым стеклом фар и габариток. Красные, белые, янтарные стекляшки блестели на солнце. Одно колесо отлетело, шина взорвалась от удара. Повсюду валялись изогнутые, искореженные куски металла.

Саймон подошел к автомобилю сзади и увидел над подголовником затылок Дреа. Она так и осталась на своем месте. Дверь со стороны водителя отвалилась, и оттуда безвольно свисала ее рука, с пальцев капала кровь.

— Дреа, — произнес он еще раз, но уже тихо.

И не получил ответа. Продираясь через заросли и обломки машины, Саймон подобрался к ней и застыл на месте.

Молодая сосенка прошла сквозь лобовое стекло — или, вернее, через то, что им было, — и пронзила грудную клетку Дреа. Поэтому она осталась сидеть прямо, пригвожденная к спинке сиденья, которое уже стало черным от ее крови. Саймон протянул руку, но тут же уронил ее. Ничего уже нельзя было сделать.

В ветвях дрожал легкий ветерок, какие-то птицы пели свои вечерние песни. Клонившееся к горизонту солнце жгло спину и плечи, заливая все вокруг золотым и ясным светом. Все в окружающем мире вырисовывалось предельно отчетливо, но казалось странным образом оторванным от реальности. Время продолжало свой ход, но Саймону казалось, будто он вместе с Дреа заключен в какую-то капсулу, где оно остановилось. Он должен был убедиться. Склонившись, он стал щупать пульс на шее у Дреа.

Как странно: ее прекрасное лицо почти не пострадало — на нем виднелось лишь несколько пустяковых царапин. Ясные голубые глаза открыты, голова повернута в его сторону. Создавалось впечатление, будто она смотрит на него.

Ее грудь медленно приподнялась, и Саймон вдруг понял: она действительно на него смотрит. Жизнь стремительно покидала ее, но ей хватило времени увидеть и узнать его.

— Господи, милая моя, — прошептал Саймон, внезапно вспоминая, какие сладкие у нее губы, какая мягкая и бархатистая грудь, каким волнующим был ее запах, пробивающийся сквозь аромат дорогих духов. Он вспомнил, как держал ее в своих объятиях и с какой жадностью она принимала его ласки. Он снова почувствовал упругий, влажный жар ее лона и ее потерянный взгляд, когда он уходил. Он снова слышал ее смех, ласкавший слух, похожий на звон колокольчиков, и, осознав, что никогда больше не услышит его, почувствовал боль в груди, от которой чуть не задохнулся, как от удара.

Вряд ли она его слышала. На белом, фарфоровом лице Дреа застыло безмятежное выражение. Казалось, она уже покинула этот мир. Но ее взгляд был по-прежнему прикован к нему. Вот ее лицо смягчилось и выразило удивление. Губы зашевелились, беззвучно произнесли единственное слово, а потом… ее не стало. Глаза остекленели. Тело по инерции сделало еще один вдох, цепляясь за жизнь, которая уже его покинула, и окаменело.

Ветерок, балуясь ее локоном, сдул его на ее бледную щеку. Саймон очень осторожно коснулся пальцами этой пряди, теперь темной и прямой, но по-прежнему шелковистой, как и тогда, когда она была вьющейся и светлой, и заложил ее Дреа за ухо. Нужно было кое-что сделать, но Саймон продолжал стоять, не в силах оторвать взгляда от Дреа, и ему казалось, будто он потерял почву под ногами. Он все еще надеялся, что она шевельнется. Но увы, ее душа уже отлетела, и он знал это.

Судорожно вздохнув, Саймон наконец заставил себя выпрямиться и отойти от машины. В его жизни нет места сантиментам. Нельзя допустить, чтобы кто-то или что-то нарушил это положение, пробив броню, оберегающую его голову и сердце.

Он живо сделал все необходимое. Отыскав глазами ее сумку (она валялась в нескольких ярдах), Саймон вытащил из нее сотовый телефон, а из бумажника — права. И то и другое спрятал в своем кармане. Ни кредиток, ни каких-то других документов, по которым можно было бы установить личность Дреа, там больше не было, и он сунул бумажник обратно в сумку, которую, в свою очередь, бросил на пол под переднее сиденье. Найти лэптоп оказалось проще — он лежал сзади, — хотя добраться до него было гораздо труднее. Наконец Саймону это удалось.

Еще одно: купчая на машину. Обогнув автомобиль, Саймон подобрался к нему с другой стороны и карманным ножом вскрыл разбитый бардачок. Забрав купчую, он на миг остановился, размышляя, по каким еще признакам можно установить личность Дреа. Да нет, он все сделал.

Напоследок он сфотографировал на мобильник Дреа. Ужасно, но без этого нельзя.

С лэптопом в руках он снова вскарабкался вверх и вышел на дорогу. С момента аварии прошло пять минут, если не меньше. В течение этого времени по дороге не проехало ни одной машины: шоссе было малолюдным — оно соединяло два штата. Мотор пикапа продолжал работать на холостом ходу. Открыв дверцу, Саймон положил лэптоп на пассажирское место, затем, вытащив из кармана мобильник Дреа, проверил, работает ли в этих местах сотовая связь. Связь работала, но плохо. Однако шансы дозвониться все же имелись. Он набрал 911 и, услышав оператора, сказал:

— Я хочу заявить о ДТП со смертельным исходом на шоссе…

Он продиктовал всю необходимую информацию, а когда оператор начал задавать дополнительные вопросы, отключился.

Он дождется воя сирен. Он посторожит ее тело, побудет с ней, чтобы ей не было очень тоскливо, пока не убедится, что к ней кто-то едет.

Стоя — одна нога в машине, одна рука — на крыше, — Саймон наблюдал, как солнце исчезает за горами, стремительно разливая по небу закатный пурпур. Наконец вдалеке в чистом и сухом воздухе послышался вой сирен, и в нескольких милях от него показались красные огоньки.

Саймон сел в машину и мгновение сидел неподвижно, скрестив руки на руле. Он вспомнил, как она смотрела на него, как смягчилось ее лицо и как она произнесла единственное слово: «Ангел…»

И умерла.

Он выругался и ударил кулаком по рулю. Затем включил сцепление и уехал.

Глава 17

Больно не было. Хотя, наверное, должно было, думала Дреа. И это хорошо — она всегда боялась боли.

Все вдруг показалось далеким и нереальным. В голове свербела мысль, что нужно подняться и срочно бежать, но шевелиться не хотелось. Бесполезно. Надо посидеть еще немного, и вот тогда, быть может, она встанет.

Но не стоит лгать себе. Она умирает. Дреа вполне сознавала это, но сердце ее оставалось спокойно. Будь у нее шанс, она бы продолжала бороться, но этого шанса ей не дали. Смирившись со своей участью, она ощутила что-то вроде облегчения. Она умирала и чувствовала, как слабеет ее дыхание. А сердце… да билось ли оно, ее сердце? Его будто не было вовсе. Возможно, оно уже остановилось. И это ее тоже больше не волновало — оно и так после смерти ее ребенка работало чисто механически и очень устало от этого.

Ее ребенок… она не успела даже дать ему имя. Когда крошечное тельце унесли, она была в шоковом состоянии от кровопотери — врач никак не мог остановить кровотечение. Свидетельство о рождении не оформляли: ребенок не сделал ни единого вдоха. Мертворожденный. Так это называется. Он появился на свет неподвижным, хотя всего за час до этого озорничал у нее в животе, крутясь и молотя ее по ребрам. Затем вдруг ее пронзила адская боль, и началось кровотечение. Одежда вся насквозь пропиталась кровью. Дреа сидела дома одна. Ни машины, ни даже прав она не имела: шестнадцать ей должно было исполниться только через месяц. Дреа еле добралась до больницы, но было уже слишком поздно. Ребенок так и остался безымянным.

В голове одно за другим проплывали воспоминания, такие живые, словно давние события вновь повторялись наяву, но только теперь, глядя на маленькое тельце своего ребенка, Дреа знала, что скоро встретится с ним. «Уже скоро, родненький мой, скоро», — пообещала она.

Окружающий мир, тонущий в туманном сумраке, приобрел для нее какие-то причудливые формы. Перед ее глазами возникло лицо. Оно было ей знакомо. Она уже видела эти темные опаловые глаза — они оказались для нее и сбывшейся мечтой, и кошмаром одновременно, — эти резко очерченные скулы, эти мягкие и нежные губы. Когда-то она боялась его, но сейчас уже нет. Ей захотелось погладить его по щеке, ощутить ладонью его жесткую щетину, его прохладную кожу, под которой бежала горячая кровь. Но руки ее не слушались. Тело перестало ей подчиняться.

Интересно, он — реальность или такой же призрак, как и ее ребенок, которого она только что видела? Дреа услышала шепот — повторение сделанного ею несколько минут назад обещания встречи. И в то же время, глядя налицо, склонившееся над ней, Дреа удалось почувствовать отголосок тех эмоций, которые, как она думала, больше никогда не испытает. Ей захотелось сказать ему об этом. Она попыталась, но в глазах потемнело, и она перестала его видеть.

Но тут свет вернулся вновь — ослепительный и чистый. С каждой минутой он становился все ярче, пока наконец лицо над Дреа не превратилось в темный силуэт на его фоне. Ее взору явилось нечто прекрасное и одновременно ужасное. Оно пришло за ней, поняла Дреа.

— Ангел, — прошелестела она и умерла.

Но смерть нечто иное. Смерть — это небытие. А Дреа парила, взирая на него с высоты, наблюдая, как он достает что-то из ее сумочки, забирает лэптоп, но все это теперь не имело для нее никакого значения. Какая-то неведомая, могучая сила увлекала ее прочь, несла куда-то, но Дреа уже не чувствовала скорости, расстояния и даже самого движения. Все это скорее походило на изменение состояний: вот она одно, а в следующий момент — совсем другое.

Дреа ждала, когда померкнет свет. Когда наступит небытие. Хотя не представляла себе, как определить этот момент, — ведь только с помощью самого сознания можно понять, что оно, сознание, исчезает, а вместе с ним и твое «я». Но сознание оставалось при ней, и это сбивало с толку.

Стало быть, небытия, возможно, не существует, и после смерти есть продолжение. Скорее всего смерть не конец, а переход в иное состояние. Что тогда будет с ней? Она обреет другую сущность? Или останется собой, став где-то другим человеком?

И разве не должен в таком случае появиться какой-то туннель с ярким светом в конце, где вновь прибывшего встречают близкие, покинувшие этот мир? Она уже видела яркий свет и нечто, что приняла за ангела. Но ангел ли это был? Ведь она никогда раньше не видела ангелов. Однако ни туннеля, ни очереди желающих поприветствовать ее не было, и Дреа забеспокоилась.

— Где же все? — с раздражением спросила она. Голос прозвучал до странности глухо. Ерунда какая-то. Если она все-таки существует, значит, должно быть какое-то пространство, а она, кажется, нигде. Вокруг — ничего и никого.

Выходит, что смерть — это не отсутствие сознания, а отсутствие бытия, а значит, штука дерьмовая.

— Где я? — выкрикнула Дреа, не в силах сдержать досаду. Столько лет она не позволяла себе распускаться, и вот тебе, пожалуйста — не успела умереть, как потеряла самообладание.

— Здесь, — ответил женский голос, и Дреа сразу же ощутила себя в какой-то реальности, хотя, что это было, понять не могла. Она находилась среди зеленеющих холмов, покрытых душистой травой, и вбирала в себя напоенный весенними ароматами воздух. Погода была идеальной — ни жарко, ни холодно. Вокруг слышалось жужжание пчел, впереди, на лугу, виднелись яркий калейдоскоп цветов на громадных клумбах и редкие деревья, с голубого неба, по которому гуляли прозрачные облака, светило солнце. Вдали сияли белизной какие-то постройки. Красота и абсолютная гармония окружающего пространства поразили Дреа. От всего этого великолепия даже глазам стало больно. Но людей, несмотря на доносившийся до ее слуха голос, не было видно.

— Я вас не вижу, — произнесла Дреа.

— Подождите немножко. Вы попали сюда так быстро, что опередили время. — С этими словами перед Дреа возникла женщина. Стройная и пышущая здоровьем, с темными волосами, сколотыми сзади с очаровательной небрежностью, она казалась примерно того же возраста, что и Дреа, которая не могла взять в толк, откуда та взялась: неужто в самом деле из ничего, хотя именно такое создавалось впечатление. Женщина постепенно, по фрагментам, словно приподнимая сценический занавес, явила себя перед Дреа.

Рядом с ней стали возникать и другие люди, которых с каждой секундой становилось все больше. Кто-то из них стоял неподалеку, кто-то прогуливался или занимался своими делами. К Дреа, стоящей с женщиной, присоединились еще девятеро, образовав широкий круг. Кто это? Реальные люди или галлюцинации ее умирающего мозга? Дреа не понимала даже, реальна ли она сама. Пытаясь определить это, она дотронулась до себя и, несмотря на странно притупившееся сознание, с удивлением обнаружила свою физическую оболочку в целости и сохранности.

Удивительным было и ощущавшееся почти на физическом уровне… умиротворение. Это единственное слово, пришедшее Дреа на ум. Умиротворение. Ей стало покойно и уютно. Она почувствовала себя в безопасности.

Постепенно рассматривая немногочисленную группку окруживших ее людей, Дреа заметила, что все они приблизительно ее ровесники, лет тридцати, и все как на подбор приятной внешности, бодры и здоровы. Многих из них Дреа никогда при жизни не назвала бы красивыми. Теперь же их красота была для нее неоспорима. Это оказалось так просто. Раньше красивое от некрасивого она различала лишь глазами, не включая сознание. Но ведь зрение связано с мозгом, не так ли? Следовательно, ее мозг до сих пор сохранил способность воспринимать разницу между красотой и уродством. Значит, это ее сознание работает независимо от мозга? Дреа всегда считала, что сознание и мозг — одно и то же, но… выходит, это не так.

И еще одно: глядя на этих людей, Дреа каким-то образом удавалось понять, кем каждый из них был раньше, и это сбивало с толку, потому что некоторые прежде имели другой пол. Женщина, которая первой явилась ей, вызывала меньше всего путаницы — ее образ казался более цельным и нерушимым, не измененным наслоениями предыдущих воплощений, — создавалось впечатление, что она уже давно находится в этом обличье. Дреа сосредоточила внимание на ней — это давало отдых голове и глазам. Она устала и была не в состоянии переварить информацию о разных перевоплощениях.

— Вы видите их всех, — проговорила женщина с оттенком легкого удивления в голосе. Под словом «их» она подразумевала не только присутствующих людей, но и их прежние реинкарнации.

— Да, — подтвердила Дреа. Обмен информацией происходил здесь чрезвычайно насыщенно — собеседники воспринимали гораздо больше того, что было сказано.

— Вы все очень быстро усваиваете.

Жизнь заставила, иначе нельзя. В течение многих лет Дреа училась — сначала думала, как получить то, что необходимо для выживания, то есть как прокормиться, потом, повзрослев, изучала людей уже более осознанно, чтобы определить, как ими манипулировать в своих целях.

— Почему она здесь? — в неподдельном замешательстве спросил один из мужчин. — Ей здесь не место. Вы только посмотрите на нее.

Опустив глаза, Дреа оглядела себя и выяснила, что одета, но во что, ей-богу, не могла понять — детали расплывались. А может, речь не об одежде и он видит на ней пятна прожитых ею лет, так же как она видит их прежние воплощения? Перед мысленным взором Дреа вдруг пронеслись, как кадры фильма, подробности собственной жизни, и она увидела, насколько порочны были ее дела и помыслы. Дреа вспыхнула от гнева: ведь все это от того, что она изо всех сил старалась выжить, и если ему это не по вкусу…

Гнев прошел так же внезапно, как вспыхнул, сменившись стыдом. Она в своей жизни не сделала ничего хорошего. Она научилась ловко манипулировать мужчинами, чтобы получить желаемое, была чертовски хорошей любовницей и использовала секс в качестве оружия. Она лгала, воровала и очень во всем этом преуспела. Но ни один из ее поступков не имел благую цель. Она всегда действовала исходя из своих интересов. К благородству она никогда не стремилась.

Дреа смело посмотрела человеку в лицо и увидела, что он был владельцем похоронного бюро. Он зарабатывал на смерти, помогал близким пережить горе. Он все повидал на своем веку — хоронил всех, от младенцев до глубоких стариков, тех, кого любили и оплакивали сотни, и тех, о ком никто не печалился. Он привык к смерти и не боялся ее. Она для него являлась неотъемлемой частью естественного хода событий.

Жизненный опыт научил его трезво смотреть на вещи и видеть все без прикрас. Он видел людей насквозь, такими, какие они есть, а не такими, какими они хотели казаться.

Он сразу увидел ее сущность, сущность никчемной женщины. Никчемной. Она ни на что не годна. Ей нет оправданий. Дреа печально понурилась, заключив из его слов, что ей не место в этом прибежище покоя и умиротворения. Она его не заслужила. Все ее поступки, все, чего касалась ее рука, было отравлено мелочным эгоизмом и безразличием к людям.

— Она здесь неспроста, — проговорила женщина, хотя вид у нее был не менее озадаченный, чем у мужчины. — Кто ее сюда привел?

Присутствующие начали переглядываться в поисках ответа, но его, по-видимому, никто не знал. Это… похоже на суд, подумала Дреа, хотя и не окончательный. А тех, что столпились вокруг, наверное, можно назвать привратниками.

Сегодня их очередь распределять вновь прибывших в предназначенные им места.

Вот только с ней вышла ошибка: этот мир не для нее, загрустила Дреа. Она ничего не сделала такого, чтобы заслужить его. Позор оказаться отвергнутой расстроил Дреа, которая смутилась чуть ли не до слез. Здесь хорошо, но ей не сюда, потому что она этого недостойна. И все-таки не по своей же милости она очутилась здесь. Как бы глупо это ни прозвучало, но Дреа не знала, как сюда попала и как отсюда выйти.

Если она не удостоилась этого замечательного мира, стало быть, ей уготовано местообитание похуже. Возможно, это как раз небытие, которого она ждала, окончательное уничтожение сущности или, что гораздо хуже, самая настоящая геенна огненная с огнем и серой, как описывают ее проповедники. Дреа была не религиозна, никогда не отличалась набожностью. Даже в детстве относилась к этому скептически — ведь опыт доказывал, что никакой добрый дух тебя не защитит.

Это, быть может, не тот рай, как его обычно представляют, но все же очень на него похоже, поскольку здесь определенно живут добро и покой. Или это следующая жизнь, и лишь достойный будет в нее допущен. Для таких, как она, никакого продолжения не предусмотрено — никакой тебе жизни духа или души и сознания.

Дреа снова вспомнила свою жизнь, взвесила и нашла ее очень легкой.

— Если вы скажете мне, как отсюда уйти, — сокрушенно проговорила Дреа, — я уйду.

— Я бы вам помогла, — с сочувствием отозвалась женщина, — но вас же кто-то привел сюда, и нам необходимо выяснить…

— Это я. — Какой-то мужчина решительно приближался к кружку, в центре которого находилась Дреа. — Простите, что опоздал. Все произошло очень быстро.

Головы присутствующих повернулись к нему.