Осень Атлантиды

…Далеко на юге, на гигантском горном плато, даже глубокой осенью было знойно. В полдень припекало так, что каменные руины древнего города плыли в колеблющемся мареве, и даже самые одержимые историей ушедшего мира студенты вынуждены были прерваться на отдых. Утихали стук инструментов и шорохи шагов, умолкали голоса – лишь стрекотали кузнечики, время от времени с ворчливым жужжанием проносился жук, а в синей вышине, в полном безмолвии, нескончаемо долго парил силуэт большой птицы.

Северянка Таллури плохо переносила жару. Она усаживалась в тень самой высокой из уцелевших стен, прямо среди обломков, и закрывала глаза, чтобы слушать и слушать тишину. Может, ради этой тишины Таллури и была здесь?

О, она не была пустой, эта тишина! Безмолвие величественных руин таило в себе нечто живое: от давно рухнувших храмов, от некогда монументальных колонн, ныне подпиравших лишь небо над собой, от все еще великолепных ста– туй неведомых героев, от портиков с надписями на забытом языке – отовсюду на Таллури надвигалось былое. И прежде всего – голоса… Да-да, голоса: шум толпы на площади, выкрики торговцев, женский смех, деловитые мужские переговоры… Она их слышала!

Сначала – только слышала. Затем – выучилась «видеть» прошлое этого разрушенного города…

– И начала подсказывать, где лучше вести поиск артефактов? – предположил внимательно слушавший Энгиус…Климий сначала очень удивился:

«Как ты можешь знать? Мы всей группой изучали свитки, сравнивали карты, медитировали и составляли план раскопок. И используем приборы, кстати! А ты просто подходишь и тыкаешь пальцем – возьмите, мол, ребята, левее и глубже! Мы должны потратить полдня дополнительных работ, чтобы проверить твое ленивое предположение?»

Он был возмущен. И даже накричал на нее при всех! А в итоге все-таки зря потратил полдня – на поиск в том месте, где они все, видите ли, наметили!

Таллури осталось только ждать. Впрочем, и сомневаться: ведь она, разумеется, могла ошибиться. Подумаешь, увидела в «дневных грезах», как худой смуглый человек в грязной набедренной повязке и почему-то, словно животное, в медном ошейнике, переносит глиняный сосуд с одного места (где искал теперь Климий) на другое (что «нашла» Таллури).

Таллури не понимала ни того, что именно ищет ее ведущий, ни научной ценности искомого, ни значения руин этого города на исторической карте Атлантиды, но «видела»: безумно напуганный и потный от страха человек в ошейнике очень торопится. И «слышала»: он что-то бормочет себе под нос. Она умела запоминать незнакомые слова помногу, даже очень длинными фразами, а человек в ошейнике повторял всего-то несколько слов: «Бууд-риэ-ноакса-оу-куттум». Так она запомнила.

Забывшись на мгновение, она стала повторять эти слова вслух, даже пропела несколько раз, и выходило неплохо:

«Бууд – риэ – ноакса – оу – куттум – буудриэ – ноакса…» Очнулась, когда Климий встряхнул ее за плечи: «Что? Что ты сказала?!»

Ну, сказала и сказала. Разве ее здесь кто-то слушает? Таллури недовольно высвободилась из рук ведущего. Но тот настаивал, а потом вдруг смущенно попросил: «Извини. Где, ты полагаешь, надо искать?» Она не стала вредничать, хотя ругал-то он ее при всех, а извинился наедине. Подошла и наступила ногой на нужное место – здесь. Через полчаса из земли извлекли великолепную амфору с дивным геометрическим рисунком, полную монет, украшений, а главное – глиняных табличек с диковинными знаками. В эти таблички вцепилась вся поисковая группа разом. Они даже забыли перевести ей слова того несчастного человека в ошейнике!

– Энгиус, что значит «бууд-риэ-ноакса-оу-куттум»?

– Это древний язык, ты не могла его знать, а запомнила верно. Насколько я понимаю, что-то вроде: «Гибнет Ноакса, о боги!» Ноакса – это тот разрушенный город. А медный ошейник надевали рабам. Видимо, он перепрятал сосуд хозяина. Ну, теперь-то ты понимаешь, зачем оказалась там?

Таллури понимала лишь, что прошлое оживало для нее. Она его чувствовала: «видела» и «слышала».

– Не каждому пространство открывается, как тебе: так, что и время не имеет большого значения. Да-а, – Энгиус со значением покивал, – не зря рисковали солдаты Особого корпуса. Ты можешь послужить Атлантиде!

– Чем? Искать древние артефакты? – она пожала плечами. – Моя жизнь – в обмен на старые горшки? Моя жизнь со всеми мыслями, чувствами, желаниями, вся-вся без остатка – на алтарь науки? Да нет, мне очень нравится учиться. Знание – это… – она запнулась, подбирая слова, – это для меня очень важно! Но неужели никого не будут волновать мои чувства?

– Прежде всего они не должны так волновать тебя саму.

– Не уверена… – она смутилась под бесстрастным взглядом Энгиуса.

– Посмотрим, посмотрим. Расскажи, чем еще занималась. Только коротко.

– Немного левитации, общая физиология человека, рисование, музыка, природа и животные, лекарственные травы. В общем, всё.

Они поговорили о выбранных и пройденных ею дисциплинах.

– Ты посоветуешь мне что-нибудь еще?

– Хм, давно я тебя не видел, – он с прищуром смотрел на Таллури. – Повзрослела, посерьезнела. Давай-ка спать, на сегодня довольно. Побудешь у меня еще четыре дня, как я сказал, потом я уйду. А ты вернешься к себе.

* * *

Четыре дня вместили многое. И протекли быстро.

Подарок, строгой расцветки плед – хвала Единому! – Энгиусу понравился. Нещедрый на похвалу, он благодарил мастерицу от всего сердца:

– Сделано, конечно, со старанием и вкусом. Но больше: ее мастерство – это талант самой души! А значит, будет даровано ей и в следующем воплощении. Плед – нужная вещь, спасибо. Благодари от меня.

Но лучезарное настроение не было стихией Энгиуса. Словно верный какому-то неведомому долгу или неодолимому внутреннему побуждению, он нередко впадал в пасмурное расположение духа. Если не сказать – мрачное. И тогда начинал говорить, хмуро вглядываясь в огонь. Или вглубь себя? А может, в некую враждебную даль, что таила угрозу его родине, его друзьям, его служению, Знанию, наконец?

Когда он так смотрел, на Таллури надвигалась тьма. Словно входили в жилище незваные гости с пугающе мрачными лицами, вставали вдоль стен и смотрели – скорбно долго, угрюмо. Как же ей хотелось «выгнать» их вон! Ведь в спасшем и приютившем ее солнечном краю, среди друзей, при благополучном, даже безмятежном, течении жизни она почти совсем забыла ужасы гибнущей Гипербореи. Забыла о личных потерях: родителях, сестре, братьях. Не хотела помнить и о проблемах самой Атлантиды. И теперь, когда приемный отец напоминал обо всех этих бедах, его речи казались особенно гнетущими.

Но Таллури внимательно слушала. На этот раз разговор шел о катаклизмах, медленно, но верно разрушающих огромную островную империю, и о проектах, призванных сберечь хотя бы малую толику знаний и ценностей Атлантиды.

– Свидетельства о погибших цивилизациях почти всегда бывают скудными, а хуже того – противоречивыми. Что, например, может остаться от нас? Что может уцелеть в бушующей стихии землетрясений и цунами, а паче всего – в пучине времени? Мифы. Да-да, мифы и эпические предания. Еще – камни: мегалиты, руины, стелы, черепки да фрагменты статуй – вот что уцелеет в веках. Ничего сверхнового. Всеобщая катастрофа оставляет в живых лишь тех, кто способен уцелеть любой ценой. Это, разумеется, будут люди простые, не ученые и не мыслители, не поэты и не художники. А значит, культура и науки забудутся. История в каком-то смысле начнется заново. Словно человечество только что родилось. Тотальные катаклизмы бросят нашу цивилизацию не столько в хаос, сколько в дикость! Будущие историки по останкам нашей цивилизации заключат, – он усмехнулся, – что Атлантида была вполне дикой языческой страной. Поэтому решено с переселенцами отправить учителей и просветителей.

– С какими переселенцами?

– Не знаешь? Впрочем, откуда. Да, с переселенцами – людьми из гибнущих областей. Первые группы спасенных из разрушенных и ушедших под воду городов Алкоэны и Наттуны уже отправлены. Их перевозят в северо-восточную часть континента Великого Солнца, или Черного континента, туда где дельтой растекается большая плодородная река. А из сейсмически опасной долины Муус, куда стремительно наступает океан, – в тропические леса Великой Западной суши, континента, лежащего от Атлантиды на западе. Вот с этими-то переселенцами и отправляются учителя и просветители. Мы пытаемся создать очаги нашей цивилизации по обеим сторонам Атлантики. А кроме того, в разбросанных почти по всем континентам регионах, которых, как просчитано, катаклизмы не достигнут. Там живут дикие племена. Но, на мой взгляд, атланты переоценивают способности и возможности аборигенов.

– Посланцы отправляются к диким племенам?

– В этом полагают залог успеха: дикие племена выживут и должны будут хранить завещанное им до той поры, когда сами же, развившись, смогут расшифровать, – Энгиус помолчал. – Если, конечно, донесут в целости и сохранности.

– Ты сказал «завещанное». Что ты имел в виду?

– Что-то передается в виде артефактов: золотые таблицы, приборы, пирамиды и другие мегалиты. Что-то – в виде практических навыков и знаний. Например, новые для них растительные культуры – маис, табак, какао, кофе; новые технологии строительства, новые знания в мореплавании. Многое…

– И летучие машины?

– Нет. Это ни в коем случае. Слишком рано! Это и для многих атлантов-то было, возможно, рановато. Многие знания и технические средства Атлантида получила просто в дар. Наша цивилизация нисколько не потрудилась, чтобы обрести их, а следовательно, лишь немногие смогли оценить по достоинству дар высших существ, звездных гостей-наставников.

– Звездные наставники совершили ошибку?

– Может, и да. А может, всё же рассчитывали на лучшее в нас. Как рассчитываем мы, передавая дикарям наши собственные достижения. Звездные наставники желали нам добра, но даже они не предугадали многого.

– А что еще передается, Энгиус?

– Мифы и легенды. Последнее, на мой взгляд, наиболее ценно.

– Не может быть!

– Уверяю тебя. Ведь мифы – зашифрованное Знание. И они долговечнее камня, поэтому дойдут до будущих поколений, до цивилизации, способной не только хранить, но и расшифровать их. Хотя, – он с досадой поморщился, – и к мифам, для «красоты», станут примешивать выдумки и вздор! Духовные заветы переродятся в свою противоположность. Золотые скрижали? Переплавят. Теоретические знания и отвлеченные философские понятия? Без применения они теряются, угасают.

– Как зарастают травой нехоженые тропы, – произнесла Таллури, пытаясь снять накал его речи.

Но тщетно. Энгиус говорил будто в болезненном жару, даже не для нее, а для себя – повторяя и анализируя вслух то, что наболело. Таллури слушала внимательно, с горечью, но сопереживать наставнику в полной мере она не могла: государственные проблемы не так уж волновали ее, и ей было нестерпимо жаль времени да и сил, которые наставник тратит сейчас на их «обсуждение» с ней.

– Неужели всё так мрачно? – она не могла сдержаться, и в ее голосе прозвучал упрек. Энгиус не обратил внимания.

– Я знакомился с выводами императорской Коллегии, которая контактирует с малоразвитыми племенами Великой Западной Суши. Очень неутешительно.

– Что произошло?

– Я приведу тебе только один пример, и его довольно. Тамошние учителя-миссионеры, призывая поклоняться Богу Единому, главным упомянули даровать Богу свое сердце – всю его глубину и сокровенность. Аборигены же поняли буквально. На алтари легли живые человеческие жертвы – их еще бьющиеся сердца извлекались с помощью обсидиановых ножей! А жрецам-просветителям из Атлантиды начали поклоняться как богам. Можно ли привить трепетную ветвь высоких духовных достижений к грубому кусту животных инстинктов? Но Коллегия, невзирая на неутешительные прогнозы и с перевесом всего в два-три голоса при голосовании, настаивает на перспективности просвещения этих племен!

– А мегалиты?

– О, да. Мегалиты – Пирамиды и Сфинкс, а кроме того, некоторые барельефы и голография во фресках, они доживут до высоконаучной цивилизации. Некоторые племена аборигенов уже получили проекты строений идеальной пирамидальной формы. Своеобразные образцы. С мифологизированными пояснениями их назначения и конструктивных решений.

– Ну, вот же!

– Да, доживут, – мрачно усмехнулся он, – доживут, чтобы навсегда остаться бессмысленным памятником нашей недальновидности. Уже сейчас аборигены пытаются «приземлить», свести к практическому использованию все пира-мидионы. А работа ведется всего-то лет пятьдесят. Ну, сто – если учесть и два поколения подготовки племен к контактам с высокими расами. Что же будет с пирамидионами через тысячу лет? Остается надеяться на шифры самих строений.

– Шифры строений? Что это?

– Например, само расположение Пирамид и Сфинкса: в проекции определенных созвездий, причем не в теперешнем их расположении на небосводе, а с учетом прогнозируемого через века смещения. И… немало другого. Но у многих, и у меня в том числе, надежды мало. Хотел бы я, – вдруг воскликнул он особенно горячо, – оказаться среди рожденных под тем, будущим, небом! Может, я сам смог бы помочь ученым будущего!

«Родиться еще раз, – воскликнула про себя Таллури, – чтобы, разбудив свою древнюю память, в будущем веке участвовать в разгадке тайн мифов и мегалитов?! Вот это да!»

– Именно! – откликнулся Энгиус на ее «восклицание». – Я говорил об этом с близкими мне по духу людьми. Они того же мнения. И намерены ходатайствовать перед Коллегией по расовым контактам, а может быть, даже перед Звездным наставником, об особом ритуале – ритуале Последней трансформы, – он вдруг озадачился: – Хорошо ли, что я говорю с тобой об этом?

– Хорошо, хорошо! – подхватила распираемая любопытством Таллури не раздумывая. – Впрочем, я не знаю, что это – Последняя трансформа?

– Смерть. Что же еще?

– Ой, – вздрогнула она, – а почему ты теперь о ней думаешь?

– Потому что я всегда помню о смерти! – рассмеялся он. – Существует ритуал, ее сопровождающий, – ритуал Последней трансформы. Ну, и что ты так испуганно на меня смотришь! – вдруг воскликнул он. – Это даже возмутительно так смотреть! Ты, быть может, не подозревала, что все люди умирают?

– Да нет… Просто… Немного страшно.

– Вот еще – страшно! – фыркнул Энгиус. – Мне продолжать?

Она поспешно закивала.

– Так вот. Мы намерены, – он возвысил голос, – просить о ритуале, призванном даровать душе свободу выбора будущих рождений. Гарантии, конечно, нет, – тут он заговорил тоном ниже, словно смущенно, сам с собой. – Но все же это шанс. Хороший шанс. Ритуал плюс несгибаемое намерение! Я выбрал бы родиться, возможно, что и не раз, для того, чтобы хранить наше Знание!

Таллури смотрела на наставника с восхищением. Но, восхищаясь им, спрашивала себя: а могла бы она мечтать о подобном ритуале для того лишь, чтобы рождение за рождением хранить, приумножать и нести другим Знание? Она не знала. Спросила осторожно:

– Энгиус, все ли должны, ну, то есть всем ли требуется при Последней трансформе знать точно, чего хочешь в следующем рождении?

Он воззрился на нее удивленно.

– В твоем вопросе много путаницы. Во-первых, этого ритуала надо еще удостоиться. Это не ты решаешь! Во-вторых, что значит «требуется»? Это уж тебе решать – как ты прожила жизнь, чтобы в конце нее знать или не знать, чего от тебя ждет Бог и чего ты хочешь сама. Довольно об этом. О Последней трансформе не говорят так много. Здесь нужны размышления всей жизни, весь твой опыт. А ты пока его не имеешь.

Таллури подумала о своих горестных потерях, и он тут же поправился:

– Почти не имеешь.

Разговор, похоже, исчерпался. Или иссяк запал Энгиуса. В любом случае Таллури была ужасно рада покончить с мучительной темой Она уже не в состоянии была слушать ни про возможную гибель страны, которая ее приютила, ни про ужасы, которым подвергались миссионеры, ни про ответственность перед великим Знанием – больше ни про что подобное! Всё это было бесконечно мрачно и причиняло боль душе. А Энгиуса подобные разговоры, будто наоборот, преисполняли пламенной энергией. Хорошо, что он наконец закончил.

Он отослал ее за рыбой к речке. Потом велел ее запечь на углях. Потом они обедали, и он расспрашивал ее о том и о сем. Вроде бы ни о чем серьезном: снова о занятиях в Университете, о подругах, о снах, о ведущем… На Климии остановился:

– Это хороший молодой человек из очень порядочной семьи с твердыми устоями. Он может стать жрецом. Но станет ли? Это пока сокрыто. В любом случае благодаря его прилежанию и эрудиции для него всегда открыт путь ученого. Что ты о нем думаешь?

– О, он очень умный!

Энгиус улыбнулся:

– Для тебя – да. Что еще?

– Климий внимательный, очень собранный и целеустремленный. Много молчит. Мы мало общаемся, но он заботится обо мне. Этого достаточно.

– Хорошо. Знаешь ли ты, что в паре «ведущий – ведомый», как правило, встречаются люди схожих судеб. Именно поэтому, преуспев на своем пути, ведущий способен помочь ведомому.

– Значит ли это, что, если Климию суждено стать жрецом и он станет им, судьба и меня приведет на служение в Храм?

Возможно, в ее голосе Энгиус услышал настороженность и неудовольствие, так как произнес он довольно сурово:

– И это было бы хорошо для тебя! Впрочем, фатума здесь нет. По какому пути тебе идти, здесь, в Атлантиде, за тебя решать никто не будет. Здесь это не принято. Выбор за твоим сердцем. Я хотел лишь спросить, знаешь ли ты, что совпадения ваших судеб часты?

– Нет, это новое для меня, – Таллури почувствовала, что он ждет от нее согласия с этой новостью и согласия радостного. Но сердце ее молчало, и Таллури не произнесла ни слова.

Энгиус вздохнул. Таллури же с нетерпением ждала от него другого: совета – чем заняться до лета? За какой новый предмет взяться? И она так и этак формулировала про себя этот вопрос, словно перекатывала во рту маленький камешек-голыш. Видимо, она делала это слишком энергично, так как Энгиус весело рассмеялся:

– Ох, Таллури, ты давишь на меня, нетерпеливое создание! Внешне – почти совсем взрослая девушка, а душой, как я посмотрю, сущее дитя. Нетерпеливое и порывистое дитя.

Он еще говорил с ней – о звездах, о Судьбе, о знаках свыше, о послушании воле Бога, о многом очень важном и невероятно интересном. Но советов не давал. И, лишь провожая ее обратно в Университет (когда она уже отчаялась получить его совет, а вернее, сочтя, что в отсутствии совета наставника сокрыт особый смысл), Энгиус неторопливо проговорил:

– На первой ступени под руководством учителей вы изучаете законы материи, на второй – знакомитесь с про– явлениями и закономерностями мира невидимого, нематериального. На третьей, до которой многие доходят, жрецы объясняют переплетение видимого, материального, и незримого. Их взаимопроникновение и влияние. На четвертой, где оказываются немногие, углубленно изучаются законы духовного мира. О дальнейших ступенях говорить сейчас бессмысленно. Итак, ты прошла первую ступень. Почти всю. И спрашиваешь, на что еще направить свое внимание. На этом этапе ты моего совета не получишь. Ты верно догадываешься – сейчас важно, чтобы ты сама приняла решение. Не бойся, если упустишь что-то важное, на это непременно обратят твое внимание. Дальше тебя ждет вторая ступень. Первый ее, легкий, этап. Чему ты радуешься, глупейшее создание? Я сказал «легкий», иными словами – не требующий труда, но не сказал «простой». Именно – непростой, требующий рассуждения, размышлений. Не потеряй себя, не измени себе – вот единственный совет.

Уже прощаясь (он спустился с ней к подножию горы, где уже поджидал добрый Ечи), Энгиус добавил:

– Если не будет особой нужды, до лета не появляйся. Или, знаешь, лучше приходи, когда начнешь новый этап, – улыбнулся, – нетрудный, но сложный.

* * *

Климий опаздывал. Это было на него так непохоже, что Таллури начала волноваться. Она довольно долго стояла на обочине Трассы, поджидая его и с нетерпением вглядываясь в синюю даль: не узнает ли она издали зеленую латуфу?

Дважды мимо пролетела мини-линза (младшие чины) императорского контроля. Через приоткрытое окно летательного аппарата служащий контроля поглядывал на нее с усталым неодобрением, видимо, определяясь: задержать или не стоит? Это беспокоило.

Наконец Климий появился. Он приготовил сюрприз: с заднего сиденья весело махала рукой Рамичи.

– Вот, – мотнул головой Климий, – напросилась тебя встречать. Извела меня. Всю дорогу: «Скоро? Скоро?» Сил моих нет!

Подружки обнялись. Устраиваясь рядом с Рамичи, Таллури спросила:

– Ты опоздал. Это она тебя задержала?

– Вотужнет! – ответила за него Рамичи. – Что-то с мотором случилось.