Хроника пикирующей России. 1992-1994

— С. К-М. Мне кажется, кризис и переживается нами так тяжело потому, что никакая философская концепция не дает нам приемлемого объяснения. Приходится самим думать и передумывать. Много мыслей наивных, сырых — профессионалы-обществоведы наверняка посмеиваются. О себе могу сказать, что стараюсь побольше читать, выбирая авторов трех категорий: тех, кто осмысливал западное общество, предлагаемое нам как образец; тех, кто отрицает евроцентризм и ценит разнообразие цивилизаций; тех, кто пережил тяжелые кризисы и болезни общества, сам наблюдал крушение устоев. Из всего, что я прочел, могу сделать вывод: интеллектуальная бригада «архитекторов» перестройки и реформы пошла на заведомый обман колоссального масштаба. Меня просто поражает этот шаг людей, работавших в науке, это — совершенно небывалое явление. Нашему обществу переломали руки-ноги и теперь сращивают кости под прямым углом — делают из России урода, который, кстати, в принципе несовместим с капитализмом. Вся формула реформы абсолютно противоречит той социальной философии, на которой базируется капитализм даже ХIХ века, не говоря уже о его последней стадии.

Второе, что я стараюсь делать — вспоминать свою жизнь до мельчайших подробностей, особенно детство, войну. Все сегодня видится в ином свете, наполняется новым смыслом. Собирается воедино виденное, слышанное. Кажется даже, что я вижу мою мать в детстве, до революции. Я прожил последние два года войны у дедушки в деревне, и сейчас понимаю, что он сильно на меня повлиял.

— В.К. А кто был Ваш дедушка и в чем было его влияние?

— С. К-М. Дед мой был казак из Семиречья (на границе с Китаем), бедняк. Личных оценок не буду давать, скажу лишь, что совершенно невероятной доброты был человек. Был он неверующим — редкость для казака. Все семеро его детей стали коммунистами, старшие в подполье — а гражданская война в Семиречье была очень тяжелая. Для меня примирение и даже братство бывших белых и красных было делом естественным и семейным. Я за столом сидел на коленях то у красного офицера, то у белого — и у всех уже советские ордена. Мне тяжело сегодня читать патриотическую прессу, зовущую к «белому реваншу», в этом я вижу глубокую фальшь. Зачем?

Но что меня поражает, уже сегодня, в моем дедушке — для него политические и даже социальные беды и схватки были как бы делом второстепенным. Я не только ни слова о них не слыхал, но и тени не чувствовал. Он как будто прожил безоблачную, полную благоволения окружающих жизнь. Это уже потом от матери я узнал, каким ужасом было «расказачивание» станицы, а потом «раскулачивание» — хоть и бедняк, и дети-коммунисты. И когда я сегодня вижу озлобленных, обиженных на страну и на народ артистов и академиков, которым как будто чего-то недоплатили, я опять поражаюсь — живут ли они? Или только подсчитывают убытки? И мне кажется, что эти люди, хлебнув западного мироощущения, не справились с ним, не «переварили» его, а заболели. Хотелось бы помочь им. Но как это сделать, когда они считают себя победителями?

— В.К. Но Вы ведь тоже были на Западе. Почему он на Вас произвел иное впечатление, что значит его «переварить»?

— С. К-М. Во-первых, до Запада я побывал в «третьем мире» и вжился в его реальность. Увидел «продукт» Запада, его сиамского близнеца, без которого Запада как явления просто не было бы. Уже само представление нам Запада как самостоятельного целого, без этого его второго «Я» — ложь. К сожалению, в нее поверили.

Но главное, я думаю, в том, что отношение к миру закладывается тайным образом в детстве. И большинство моих сверстников не упали бы в обморок при виде западного продмага, как какая-то приятельница Евтушенко. Видели наши солдаты в 1945 г. Запад, и от этого русофобами не становились. А в 80-е годы стала верхушка КПСС так фильтровать струйку наших людей на Запад, что в основном туда попадали те, кто уже в душе вожделел буржуазной жизни и уже ненавидел Россию, пусть сам того не подозревая. И нам они приносили ложь о Западе. Я это точно знаю. Частично это и потому, что жили они там искусственной жизнью, она им устраивалась и командирующей, и принимающей стороной. А мне довелось пожить «без привилегий» и в близкой личной дружбе со многими людьми. С той брехней, которая несется с телеэкрана, их жизнь имеет очень мало общего. Наши демократы опошляют трагический смысл западной цивилизации.

— В.К. Какая же у них трагедия? Как сыр в масле катаются.

— С. К-М. Люди — не сыр, у них душа есть. А сегодня она у человека Запада расщепилась. Он, как белка, заперт в колесо потребительства, оно стало чем-то вроде религии. И в то же время он должен чувствовать себя гуманистом и демократом — рецидивы христианства. А это уже несовместимо. Чтобы продолжать выкачивать ресурсы из третьего мира и сбрасывать туда промышленные и социальные отходы (вплоть до своих пенсионеров и безработных), приходится создавать структуры глобального фашизма, устраивать зверские демонстрации силы (вроде «Бури в пустыне»). Вот и мечется тот, у кого есть душа. Нам и то будет проще — мы будем жертвой. Но это — сложные вопросы, а нас и в простейших запутали.

1994

Что же, все-таки, с нами хотят сделать?

Как одно из проявлений «загадочной русской души» будут вспоминать историки некогда существовавшей России тот странный факт, что в 1992 г. оппозиционные движения всех оттенков не попытались прежде всего ответить самим себе на этот самый первый, исходный вопрос: чего добивается этот странный политический режим? Как можно выработать разумную политическую линию, не поняв, чего хочет твой противник? Начинаешь думать, да оппозиция ли это вообще — или фанерные макеты, расставленные нашими смекалистыми политиками «новой волны»? Впрочем, эта смекалка всем нам выйдет боком — неоформленный стихийный протест, которого избежать не надеется уже ни один нынешний администратор, в этом случае приобретет характер мщения. Ну хоть погуляем напоследок…

Так вот, о конечных замыслах тех, кто олицетворяет режим — Е.Гайдара и А.Шохина, Г.Попова и Г.Старовойтовой и т.п. Имя Президента не будем упоминать всуе, да он и выпадает из этого ряда. Что их цель остается загадкой — уже почти не вызывает сомнения. Действительно хотят построить в России капитализм? Да нет, непохоже. Формируют лишь класс-«могильщик капитализма», задолго до того как появился труп или хотя бы живой организм. Основа капитализма — средний класс, а у нас явно стараются превратить его в пролетариат. Так капитализма не построишь. Да и все предложения наших и даже западных (!) специалистов по созданию в России ячеек производительного, а не авантюрного, капитализма с 1989 г. отвергались радикальными либералами с непонятной неприязнью. Тогда это вызывало изумление.

И потом, где это видано, чтобы ради капитализма разрушали действующий производственный потенциал — что может быть противнее капитализму! Вот было создано в России налаженное промышленное птицеводство, уже два десятка лет оно работало, как машина, не требовало никакой идеологии, никакой административно-командной системы. Куры (все сплошь белые) исправно несли свои яйца, которые шли на стол и люмпенам, и партократам, и самому Артему Тарасову. И ведь пришлось приложить немалые усилия, чтобы разрушить эту систему! Может ли кто-нибудь внятно объяснить — зачем?

Когда спрашиваешь об этом нашего либерального идеалиста-интеллигента (иной раз даже министра), он начинает заикаться и нести ахинею. Дескать, «в тени старых структур не вырасти поросли новой цивилизации» или «гусеница, превращаясь в прекрасную бабочку, ведь теряет ножки и проч.» — и тому подобный бред. Какая поросль, какие ножки! Почему о таких простых, обыденных вещах, как птицеводство, вдруг начинают вещать языком столь высоких метафор? Тут что-то не так.

Верным симптомом умолчания является тот факт, что, начиная реформу, ее авторы избежали объяснения с народом. В этом — кардинальное отличие от похожей на нашу польской реформы. Там люди были увлечены идеей разрушения «коммунистической системы» и знали, на что идут. Поэтому теперь, когда действительность оказалась намного тяжелее того, что обещал Валенса, а ему — Запад, шахтеры имеют право кричать президенту: «Лех! Ты нас предал, и мы тебя предадим». А Валенса имеет право говорить: «Запад меня обманул!» (хотя Запад для Польши раскошелился в небывалых для него масштабах).

В аналогичной ситуации в Испании, когда после смерти Франко пошли на либерализацию и конверсию экономики, после длительного диалога был заключен социальный пакт («пакт Монклоа»), под которым в буквальном смысле слова подписались лидеры основных политических сил — и все знали, как будут распределяться тяготы, и роптать потом не было оснований. Но мы-то в России не сможем никого обвинить, что нас предали — нас не сочли нужным даже проинформировать. Наивные политики радуются, что народ всяких каналов волеизъявления лишен. 23 февраля власти даже мягко предупредили, что и демонстрация — последнее мирное средство — нежелательна и в следующий раз она будет, видимо, расстреляна. А к неподкупному сердцу народных избранников-депутатов нашли, видимо, ключик. Как иначе объяснить то благодушие, с которым они согласились, чтобы правительство делало доклад об экономической программе не парламенту России, а Международному валютному фонду?

Второй тревожный симптом — поворот политического режима к конфронтации. Настойчивое стремление возможно быстро и необратимо спровоцировать раскол общества, повязать противостоящие группы кровью. Как бы хотелось верить, что это — некомпетентность, импульсивность, горячность и т.п. «уважительные причины», которыми нас кормили все годы перестройки. Но поверить никак не возможно. Вот происходит дикое повышение цен — о либерализации говорить смешно, когда государство является монопольным работодателем (определяет зарплату) и монопольным торговцем. Пенсионеров просто ограбили, ибо они и обещанного в туманном будущем рая не вкусят. Через месяц, 9 февраля, собирается весьма умеренная демонстрация протеста с антиправительственными лозунгами. Но это — совершенно нормальное явление. Более того, для разумного правительства явление желательное, ибо это — повод для диалога и свидетельство того, что народ еще не безмолвствует. Это был перекресток, на котором правительство делало выбор. Можно было принять вызов и пойти на разговор, выступить на митинге или, если это нестерпимо страшно, с серией обстоятельных и доходчивых статей и докладов по телевидению.

Но был сознательно сделан иной выбор. Будущий митинг был заранее назван «красно-коричневым». Не надо быть большим знатоком советской культуры, чтобы понять: этот ярлык — знак, что с недовольными правительство ни на диалог, ни на компромисс не пойдет. Это, дескать, все равно, что заключить «пакт Риббентропа-Молотова». А ведь недовольных большинство, что бы ни врали социологи, которые тоже вполне сознательно применяют неадекватную методологию опроса. Да и не в процентах дело. Конфронтация даже с третью населения — безнадежное дело.

Можно ли поверить, что разработка идеологемы «красно-коричневые» была сделана людьми импульсивными, которые «хотели как лучше»? Это можно подумать о Б.Н.Ельцине, но никак не об интеллектуалах из «Московской трибуны» и не об экс-Генеральном секретаре ЦК КПСС.

Чтобы трещина в обществе не заросла, пресса поторопилась поддержать политиков, не пошедших на диалог. Вот как пишет о собравшихся на митинг 9 февраля «Московский комсомолец» — почти официальная газета режима: «То, что они не люди — понятно. Hо они не являются и зверьми… Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной». Зачем пишет это г-н Аронов? Зачем молчаливо аплодируют ему либеральные читатели «любимой газеты»? Лишь для того, чтобы все поняли: гражданского мира режим не хочет.

Но мира хочет обыватель, он всеми силами сопротивляется втягиванию его в смертельную воронку и просит, чтобы ему хотя бы дали отступить с честью. И через две недели делается вторая попытка — митинг 23 февраля. Попытка опять добиться диалога и новый зондаж режима. Намек понят прекрасно, и ответ дан однозначный. За это мэру Попову спасибо. Режим объявил войну и предупредил, что угрозы Попова «выпустить артиллерию и авиацию» он постарается воплотить в жизнь (впрочем, еще надо спросить летчиков и артиллеристов — ведь гвардейцы-наемники технику сложнее дубинки освоют не скоро). И опять, дополнительными мерами показано, что избиение стариков — не ошибка импульсивного мэра. Показано по телевидению знаменательным интервью с Поповым в самый день избиения, когда мэр нарочито чавкал и хлюпал, прихлебывая чай. Это — какая-то знаковая система, ибо на самом деле Попов не хлюпает и не чмокает. Показано приказом Мурашева о премиях в размере двух окладов милиционерам, особо отличившимся в «борьбе с фашизмом». Показано и глумлением прессы над «фашистами» — ветеранами Отечественной войны. Так пишет «Комсомольская правда» (другая любимая газета): «Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон и даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам…» и т.д. Ну что ж, господа либеральные «комсомольцы», веселитесь покуда…

Но премии и «комсомольское» паскудство — мелочь. Страшнее другое, чему правители, похоже, радуются, но тут уж точно по некомпетентности. Это тот факт, что избиение почти не вызвало возмущения. Вспомним: тех солдат, которых вывели на улицы путчисты (их и было-то 5 тысяч солдат и 55 танков, это только «Независимая газета» писала о «тысячах танков»), люди не боялись. Это были их солдаты. И когда пролилась кровь, пусть даже, как показало следствие, не по вине военных, всех всколыхнул взрыв возмущения. Своих «человек с ружьем» бить не должен.

Иное дело — 23 февраля. Перед стариками стояло почти 20 тысяч молодцов, и это была уже чужая сила. Она била не сограждан, она била классового врага. Три года пресса снимала у людей, поверивших в рыночный рай, инстинктивное табу на убийство ближнего. Она доказывала, что «люмпены» — не ближние. Теперь аргументов добавили. «Люмпены», оказывается, еще и фашисты. Да они, оказывается, даже и не люди! А чтобы не страдало экологическое сознание и не возмутилось английское Общество защиты животных, успокаивают: «красно-коричневые» — не люди и не звери! Неведома зверушка, и убить ее — большого греха не будет.

Зачем же раздувают радикальные демократы этот костер? Ведь во всех других бывших соцстранах стараются провести реформы тихо, приватизировать все по-мирному. Даже если главная цель — просто обворовать страну и наслаждаться остаток дней в Калифорнии, без нужды озлоблять еще не падающих от голода людей, казалось бы, неразумно.

С уверенностью ответить на этот вопрос невозможно, надо перебирать варианты. Мягкий вариант таков: заведомо зная, что явно декларированные цели реформы достигнуты не будут, правители заранее готовят козла отпущения. Пугало партократов эксплуатировать больше невозможно (тем более, что все они теперь — заядлые демократы и реформаторы). Свалить все на евреев — не тот случай. Приходится создавать красно-коричневых. И через какое-то время услышим: «Эх, опять не дали спасти Россию, а уж как все хорошо было задумано. Так что не взыщите, братья и сестры, помирайте потихоньку, а мы уж поехали».

Если номер пройдет, это будет блестящим достижением, ибо впервые козлом отпущения, да еще при демократах, будет сделано большинство народа. Без сомнения, правители осознают необходимость сформировать образ врага, на которого можно будет свалить вину за провал реформы. В их наивность можно было бы поверить, хотя и с трудом, если бы наша реформа начиналась до польской. Но сейчас, когда катастрофические последствия шоковой терапии в Польше по рецепту Джеффри Сакса изучены под микроскопом специалистами многих стран, ни о какой наивности не может быть и речи. Аналогичная реформа в России начата после того, как были подведены итоги польского эксперимента. Польша была лишь полигоном, где испытывалась экономическая бомба для России. А по ряду известных причин эта бомба взорвется у нас с несравненно более разрушительной силой, чем в Польше. Пусть Гайдар хотя бы скажет, что это не так, что у нас будет лучше.

Ну ладно, предположим, что вину сумеют свалить на красно-коричневых. Это, по сути, вспомогательная технология реформы. Вопрос-то остается: зачем бомба? Зачем разруха и погружение страны в дикость? Думали: это геополитический и военный интерес наших американских друзей. Но уже и ЦРУ, и администрация Буша бьет тревогу: вы что, озорники, усердствуете, что делаете с нашей любимой Россией? Ну, ликвидировать СССР и вытащить прицелы из ракет — это да. Но поджигать шестую часть суши — от одного дыма цивилизация задохнется. Разве не читали наши депутаты доклад ЦРУ и разведуправления Министерства обороны США «За пределами перестройки: советская экономика в кризисе», представленный по запросу Конгресса США? Ведь там прямо сказано: «Существенным и, возможно, самым главным условием успешного осуществления реформ по переходу к рыночной экономике является политическое единство страны, базирующееся на доверии к избранному правительству, которое пользуется широкой поддержкой населения». Но ведь наше правительство делает совсем не то, чему его учили в США, ему единство ненавистно.

И остается сделать самое тяжелое предположение: действительная цель такого проведения реформы — вовсе не стабилизация, не построение какой-то продуктивной экономики (неважно, каким идеологическим штампом она называется) и даже не рациональное, бережное разворовывание страны. Главная цель, в которой, наверное, даже наедине с самими собой стесняются признаться наши либеральные интеллигенты, носит почти религиозный характер. И цель эта — тотальное разрушение этой ненавистной, «неправильной» страны. Причем такое разрушение, при котором жители этой страны еще бы насмерть передрались друг с другом и как можно больше их перегрызло друг другу глотку.

Для этого надо довести до полного обнищания, до страха голода — и даже до голода — значительную часть народа. Унизить его подаянием, бесплатной похлебкой и побоями. Разжечь в нем слепую злобу, разрушив при этом любую идеологию, которая могла бы эту злобу хоть как-то «окультурить». И потом натравить озлобленных людей друг на друга. Например, при помощи дикой и кощунственной приватизации или раздав фермерам нарезное оружие.

Как бы хотелось ошибиться! Или хотя бы обмануться.

1992

«Открыться мировой цивилизации!» — что за лозунгом?

В разных обличьях, при «острой политической борьбе» советскому обществу навязывают по сути одну и ту же программу радикального перехода к рыночной экономике. Одним из необходимых элементов этой программы является ликвидация всякой защиты отечественной экономики перед иностранным капиталом. Особенно отчетливо необратимый характер этой политической установки проявится в процессе приватизации общенародной собственности СССР.

В советской прессе «псевдодискуссии» о переходе к рынку и последствиях «открытости» нашей экономики ведутся на умозрительном уровне. А между тем Польша, Чехословакия и Венгрия уже прошли значительную часть этого пути, и мы могли бы многому научиться на их ошибках, но советское общество тщательно охраняется от информации об этом опыте. Дадим же слово ученым этих стран и западным обозревателям.

Видный польский экономист, убежденный сторонник рыночной экономики профессор Рафал Кравчик пишет в своей книге «Распад и возрождение польской экономики»: «Невозможно просто внезапно запустить в ход рыночные механизмы в совершенно неподготовленной для этого экономической структуре. Надежда на то, что шок такого рода самопроизвольно приведет к гладкому переходу к рыночной экономике, не оправдана. Нет ничего иллюзорнее и опаснее для будущего народного хозяйства, чем терапия такого рода, ибо она ведет к хаосу… Такого рода замыслы всегда возникают из доктринальных или тактических соображений. Примером этого может служить обсуждение в сенате в конце августа 1989 г. концепции «скачка в рынок», разработанной Джеффри Саксом и Дэвидом Липтоном в Нью-Йоркском фонде Сороса. Они предлагали немедленно ликвидировать дотации, прекратить контроль над ценами, перейти к стихийному формированию курса валют, создать полную открытость для иностранного капитала».

Тот факт, что радикальный проект преследует в первую очередь политические, а не экономические цели, признают многие западные обозреватели. Задача — разрушение государственных и хозяйственных структур, на которых держались режимы СССР и стран Восточной Европы. Газета «Файненшнл Таймс» 16 апреля пишет: западные правительства и финансовые институты, такие как Международный валютный фонд и Всемирный банк, поощряли восточноевропейские правительства к распродаже государственных активов, что было призвано послужить средством привлечения западных инвестиций, создания рыночной экономики и разрушения оплота в лице государственной бюрократии.

Со своей стороны, правительства рассматривали приватизацию как средство разрушения базы политической и экономической власти коммунистов. Это было лейтмотивом предвыборных кампаний, прокатившихся по всей Восточной Европе в прошлом году. Избиратели не голосовали за радикальную экономическую политику как таковую, они голосовали против коммунистической системы.

Как заявил депутат чехословацкого парламента от «Гражданского форума» Й.Штерн, «покончить с тоталитарной системой, которая началась с обобществления достояния, можно только единственным способом, а именно: с помощью обратного процесса — денационализации». Таким образом, опять сотням миллионов человек навязан примат идеологических и политических интересов в ущерб экономическим и социальным.

Давая 6 апреля обзор американской печати о ходе приватизации в Восточной Европе, газета «Тайм» признает: поскольку приватизация считается болезненным, а порой и сомнительным процессом, такие западные финансовые учреждения, как Всемирный банк, Международный валютный фонд и новый Европейский банк реконструкции и развития, должны оказать помощь, чтобы она прошла успешно. Профессор Сакс говорит: «Нам на Западе придется подкупать и уговаривать эти правительства идти вперед». Но это, разумеется, говорится не о правительстве СССР — оно идет вперед бескорыстно, и его подкупать не приходится.

Радикальные рыночники во всех бывших соцстранах настаивают на распродаже собственности. Она начинается на наших глазах. Кравчик пишет: «Необходимо задать вопрос: что понимается под рыночной распродажей государственного имущества? Идет ли речь о внутреннем рынке, отделенном от остального мира стеной, или имеется в виду именно мировой рынок, то есть допущение свободной иностранной конкуренции на польском рынке капитала, которую наверняка не выдержат польские экономические субъекты? В результате польское государственное имущество по дешевой цене перейдет в собственность иностранного капитала, а солидный отечественный капитал не сможет возникнуть в обозримом будущем» (с. 149).

В уже упомянутом обзоре «Тайм» пишет: «правительства по всему миру выбрасывают по демпинговым ценам широкий ассортимент государственной собственности на открытый рынок. Это, возможно, самая большая поспешная распродажа в истории, причем имущество выбрасывается «на шарап». Избыток предприятий, выставленных на продажу, в сочетании с глобальной нехваткой кредитов, ограничивающей средства потенциальных покупателей, гарантируют заниженные цены даже на некоторые лучшие предприятия.

Пока бывшие страны восточного блока едва приступили к своим распродажам. Множество инвестиционных банкиров, стремящихся им помочь — и особенно стремящиеся хорошо заработать на заключении сделок — обрушились на Восточную Европу из практически всех финансовых столиц мира. «Это Клондайк на Дунае», — говорит Джордж Лоринчи, партнер американской юридической фирмы, которая открыла отделение в Будапеште в сентябре прошлого года… «Если прибегнуть к поэтическому сравнению, то можно сказать, что распродается вся страна», — саркастически усмехается Шепи, венгерский министр по делам приватизации.

Уже заключены первые крупные сделки. Так, 70% акций автомобильного завода «Шкода» приобрела компания «Фольксваген», компания «Тунгсрам» в Венгрии куплена «Дженерал электрик». Польский завод по производству турбин «Земек» купил швейцарский концерн АББ («Файненшнл Таймс», 16 апреля 1991). Как пишет бывший помощник премьер-министра, чехословацкий ученый Оскар Крейчи, «национальное богатство провозглашено государственным, а с государственным правящая элита затем обращается как со своим собственным».

Председатель КПЧС П.Канис отмечает: «В Федеральном собрании есть прозарубежное лобби, которое стремится во что бы то ни стало принять законы о внесудебной реабилитации [возвращении собственности] и о «большой» приватизации. Это лобби в сущности защищает интересы иностранных, а не чехословацких граждан. Чтобы убедиться в этом, стоит только понаблюдать за ходом голосования в парламенте».

Сравнение советских программ перехода к рынку с тем, что происходит в бывших соцстранах, и особенно анализ законопроектов о приватизации, не оставляет сомнения в том, что путь иностранному капиталу открывается вполне сознательно. Во всех наших странах отечественный капитал пока что конкурировать не может.

Прислушаемся к тому, что пишет Кравчик: «Выдвигаемая до недавнего времени в качестве единственной концепция приватизации посредством продажи национального достояния иностранному капиталу влечет за собой превращение поляков в современных зулусов, которые будут работать, возможно, даже за оплату в валюте, на иностранных предприятиях. Ни один поляк, даже бывший министр промышленности Вильчек, не будет в состоянии вступить в конкурентную борьбу с ИГ Фарбен, Круппом, Зингером, Дюпоном или ИБМ. Когда «большая распродажа» будет завершена, на месте потенциального польского капитала останется только пустыня. Это будет крупная сделка между государственной бюрократией и иностранным капиталом. И предотвратить ее надо стараться всеми силами, если мы чувствуем ответственность за судьбу будущих поколений» (с. 159).

Во всех странах распродаже национальной промышленности предшествовал период «реформ» — приведение этой промышленности в состояние разрухи и банкротства. Те, кому приходилось еще три-четыре года назад бывать в ГДР или Чехословакии, знают, что эти страны имели вполне благополучную экономику, которую при бережном отношении можно было быстро оздоровить. На сегодняшний же день 70% всех предприятий Чехословакии неплатежеспособны: в их ворота стучится беда банкротства. К 1 февраля 1991 года объем отложенных платежей составил 77,6 млрд. крон, причем финансовое положение не смягчается, напротив, усугубляется: только за январь неплатежеспособность возросла на 50%.

Политика центра, заявил на заседании клуба социал-демократов и левой группировки «Конвент» в Брно представитель тракторного завода Р.Киллар, характеризуется не совсем чистыми помыслами. Не исключено, что в жизнь воплощаются намерения положить на лопатки коммерчески преуспевающие предприятия, а потом продать их за бесценок.

Прижатое к стене, министерство финансов ЧСФР дало понять, что оно действует в рамках предписаний, рекомендованных Международным валютным фондом. После диктата Советского Союза, заявил на страницах газеты «Лидове новины» председатель Чехословацкой конфедерации профсоюзов Р.Ковач, нами теперь правит Международный валютный фонд. Братиславская молодежная газета «Смена» поставила перед министром финансов Словакии М.Ковачем такие вопросы: известны ли вам условия, на которых МВФ предоставил недавно Чехословакии кредит в размере 1,7 млрд долл.? И как могут депутаты Федерального собрания, не зная условий, выдвинутых Фондом, утверждать важные экономические законы?

Министр признался, что он не знаком с текстом-оригиналом соглашения. Читал только проект, направленный в федеральное правительство. В нем предусмотрены обязательные меры — девальвация кроны, либерализация цен, повышение цен на газ, отопление. Иначе говоря, меры, принимаемые сейчас правительством, заранее определены и выверены Международным валютным фондом.

Сильно ли отличаются наши народные депутаты от своих чехословацких коллег?

Разумеется, невозможно поверить, что среди советских либеральных рыночников велико число тех, кто сознательно готов за небольшую долларовую взятку способствовать распродаже национального достояния народов СССР. Очень многие интеллигенты искренне уверены в том, что по ту сторону границы царит приоритет «общечеловеческих ценностей» над приземленными интересами рынка. И этим чистым душой интеллигентам бесполезно что-либо доказывать, пока они не познают законы рынка на своей собственной шкуре — и тогда они начнут пополнять ряды левых террористов, метать бомбы в министров и отравлять водопроводы. Мстить обществу, которое сами же обманывали своими утопиями.

Но пока что в общественном сознании господствует убеждение, что «заграница нам поможет». Тем, кто может на минуту стряхнуть с себя религиозный рыночный экстаз и опереться на здравый смысл, полезно рассмотреть наиболее чистый эксперимент, который провела история — раскрытие экономики ГДР.

Этот случай можно взять за эталон максимально благоприятного, фактически братского отношения сильной рыночной экономики к открывшейся ей бывшей соцстране. Ни к полякам, ни к русским, ни к узбекам никто так бережно и чутко не отнесется, как отнеслись западные немцы к своим братьям по крови, воссоединения с которыми они жаждали сорок пять лет. Это очевидно. В Германии действительно имелось общенациональное желание помочь — но была и примесь неизбежного в рыночной экономике желания нажиться. Что же возобладало, каков экономический результат братания?

В бывшей ГДР объем выпуска промышленной продукции в 1990 г. снизился по сравнению с 1989 г. почти на 30%. Особенно велик спад производства в металлургической (38%), пищевой (34,6), текстильной (33,5), промышленности стройматериалов (32,2) и химической промышленности (30%). В 1991 году спад продолжится и объемы производства по сравнению с 1990 г. уменьшатся в целом еще на 20% (в тяжелой и легкой промышленности на 33%, в горнодобывающей и перерабатывающей на 40%).

Распад производства привел к катастрофическим последствиям в социальной сфере. Большинство восточногерманских компаний резко сокращает число работающих, в результате наблюдается быстрый рост безработицы. По свидетельству Федерального ведомства труда, в феврале 1991 г. полностью безработных насчитывалось 800 тыс. человек. Еще около 2 млн заняты частично — трудятся неполный рабочий день. Таким образом, около 40% рабочей силы бывшей ГДР являются сейчас либо безработными, либо «заняты на кратковременной работе, но, по сути, не проводят на работе ни одного часа».

Ожидается, что положение дел в области занятости будет ухудшаться и безработица достигнет 50% (около 5 млн. человек). «Мы вот-вот столкнемся с развалом рынка труда в бывшей Восточной Германии», — заявил министр труда Норберт Блюм.

Уже первые слушания по жалобе на узаконенную в Договоре об объединении практику перевода рабочих и служащих в разряд так называемых «ожидающих своей очереди», показали, что безработица в новых землях взросла на «искусственных дрожжах», замешанных Попечительским ведомством, которое определяет судьбу бывших государственных предприятий. Оно взяло явный курс на немедленную приватизацию, заботясь лишь о том, как бы повыгоднее продать заводы и фабрики. Даже те из них, которые выпускают находящую спрос и необходимую продукцию, идут «под нож». Возглавлявший Попечительское ведомство западногерманский промышленник Детлев Роведдер сказал о национальном достоянии ГДР: «Вся эта мура стоит около 530 млн. долларов» (он был убит левыми террористами в апреле 1991 г.).

Вот, например, пытается уцелеть лейпцигская пивоваренная компания «Штернбург», основанная в 1278 г. Надеются сохранить уровень производства в 1/3 того, что производили в 1989 г. Для снижения расходов сократили персонал с 495 до 200 человек (сначала уволили всех пожилых). Но расходы растут — сейчас компания вынуждена расходовать на рекламу 533 тыс. долл. вместо 6,7 тыс. долл. в ГДР.

Есть все основания утверждать, что главной причиной (или по крайней мере одной из них) массовой ликвидации промышленных предприятий бывшей ГДР является отнюдь не их отсталость и не отсутствие средств для реконструкции. Прежде чем тратиться на оздоровление восточногерманской экономики, западногерманский капитал намерен выжать из нее все соки. Печать уже не раз обращала внимание, что объединение страны принесло баснословные барыши крупным концернам. Как это ни парадоксально, затянувшаяся агония народного хозяйства бывшей ГДР им даже на руку.

Типична и судьба авиакомпании «Интерфлюг» (аналог нашего «Аэрофлота»). После объединения Германии отмена государственных субсидий поставила ее в сложное положение. Выход, как считают специалисты, найти было можно. Акционерное общество предложило вполне реальную программу оздоровления авиакомпании — произвело сокращение персонала, продало устаревшие самолеты, разработало новые коммерческие услуги, которые могли бы существенно пополнить бюджет. Но Попечительское ведомство, действуя за спиной руководства «Интерфлюга», приняло решение о его ликвидации. Это решение было настолько немотивированным, что вспыхнул скандал, продолжающийся и сейчас. В печать просочились сведения, что судьба авиакомпании бывшей ГДР решалась на более высоком уровне, и руководствовались в первую очередь при этом не экономическими, а политическими соображениями. Интересы 3 тыс. квалифицированных работников при этом в расчет не принимались. Всех их ждет безработица — по словам руководства «Люфтганзы», оно может предложить работу не более чем ста сотрудникам «Интерфлюга».

Сельское хозяйство Восточной Германии оказалось в столь же трагической ситуации, как и индустрия — производство продукции снизилось за год на 33,6%. Торговые фирмы сознательно бойкотируют сельскохозяйственную продукцию, выращенную восточногерманскими крестьянами и они лишились возможности реализовывать продукцию. Мясо, молочные продукты, яйца, хлеб, овощи, фрукты — все, чем ГДР обеспечивала себя полностью, сейчас поставляется из западных земель. Многие благополучные в недалеком прошлом хозяйства терпят крах и распадаются.

Министр продовольствия, сельского и лесного хозяйства ФРГ Игнац Кихле признал, что в ближайшие годы количество занятых на селе в бывшей ГДР уменьшится примерно вдвое. Шансы на выживание имеют лишь 10 тыс. фермерских хозяйств с площадью в 100 га. У крупных аграрно-промышленных комплексов, получивших широкое распространение при социализме, нет будущего. Фактически обречены и маленькие хозяйства, имеющие 15 га и менее.

Высвобождаемые в результате разорения земли скупают крупные землепромышленники, буйным цветом расцвела спекуляция недвижимостью. Причина все та же — возможность без всяких усилий увеличить прибыли за счет освободившегося восточногерманского рынка.

Такова реальность. Знают ли ее наши нынешние правители? Прекрасно знают, но увлечены идеей устранить с лица земли «эту неправильную страну» и влить ее ресурсы в «мировую цивилизацию». Послушно идет на звуки волшебной дудочки одурманенное новой идеологией население. А среди духовных лидеров — писателей или ученых, не найдется никого, кто смог бы, как Дмитрий Иванович Менделеев в похожей ситуации в прошлом веке, грозно предупредить о необходимости защитить промышленное развитие народов России «против экономического порабощения их теми, которые уже успели развиться в промышленном отношении».

Примечание: данные и материалы зарубежной печати приведены по бюллетеням ТАСС «Комментарии, прогнозы, анализ, события» за апрель-май 1991 г.

1992

Интеллигенция после перестройки: пора оглядеться

Революция в России, о которой говорил Горбачев, и в которую с таким энтузиазмом ринулась наша интеллигенция, достигла поворотного пункта. Этот пункт — «не от мира сего». Он в душе каждого революционера или попутчика революции. Сегодня ни один из них, как бы ни был он защищен идеологическим угаром, цинизмом или гибкостью ума, не может уже не признать перед самим собой: смысл проекта, в котором он принял участие, ясен; этот проект, какими бы идеалами он ни оправдывался, означает пресечение всей предыдущей траектории России, ее размалывание в пыль для построения здания новой цивилизации; большинство народа этого проекта не понимает и не принимает.

Все это — очевидность, нет смысла перед собой ее отрицать, эпоха партсобраний и оправданий кончилась. Кончился и период нейтралитета, он уже невозможен. Каждый, кто делом, словом или движением души помогал разрушительному делу революции, уже не может не понимать, что несет личную ответственность. И этот разговор — не более чем напоминание, как сигнал пилоту при взлете: ты достиг точки необратимого решения. Это последний момент, когда ты можешь затормозить — или набирай скорость и взлетай. Мы видим, как резко тормозят виднейшие революционеры. Вот С.Говорухин, давший разрушителям лозунг «Так жить нельзя!» Вот Ю.Власов, сдавший вначале свой огромный авторитет в аренду циничным политикам. Вот и видный идеолог перестройки Д.Гранин, вдруг проявивший заботу об образе Зои Космодемьянской. Лев Аннинский оправдывается: «Что делать интеллигенции? Не она разожгла костер — она лишь «сформулировала», дала поджигателям язык, нашла слова». Это — вечная логика «интеллектуальных авторов» любого преступления: мол, не мы поджигали, мы только дали поджигателям спички.

Надеюсь, любой человек с тренированным умом признает (хотя бы про себя), что отрицание курса перестройки после 1988 года никак не означает ностальгии по брежневскому режиму или желания восстановить сталинизм. Что Ю.Власов или С.Говорухин вовсе не скучают по Суслову. Перестройка потому и была воспринята с энтузиазмом, что она обещала устранить обветшавшую, надоевшую и мешающую жить надстройку. И потерпеть, и поработать ради этого все были готовы. Огромные усилия по осмыслению нашей жизни и подрыву окостеневших структур открыли путь к обновлению, и перспективы были исключительно благоприятны. Перестройка стала частью русской истории. Но уже с первым криком «иного не дано!» зародилась тревога. Этот крик предвещал новый тоталитаризм революционного толка. Вершить судьбы страны снова взялась левая интеллигенция.

По традиции многие связывают левизну с ориентацией на интересы трудящегося большинства, на социальную справедливость и равенство. Это не так, хотя долгое время левизна была в услужении именно этим принципам. Но гораздо глубже — философская, а не социальная основа, мироощущение, а не политический интерес. Левые — это те, кто считает себя вправе вести (а вернее, гнать) людей к сформулированному этими левыми счастью. Кумир либеральной демократии Милан Кундера сказал: «Диктатура пролетариата или демократия? Отрицание потребительского общества или требование расширенного производства? Гильотина или отмена смертной казни? Все это вовсе не имеет значения. То, что левого делает левым, есть не та или иная теория, а его способность претворить какую угодно теорию в составную часть кича, называемого Великим Походом».

И уже тогда «консервативная» часть общества, то есть те, кто заботился прежде всего о жизни и ее воспроизводстве, задумались о том, что такое революция в конце ХХ века, какова будет ее цена. И тогда же наметился и стал нарастать разрыв этой консервативной массы и интеллигенции. Теперь он столь явен, что никто из мыслящих людей не может избежать самоанализа, не может не вспомнить вехи этих лет. И здесь я предлагаю лишь канву для такой рефлексии.

В конце ХХ в. в мире реализованы два крупных проекта по переходу от авторитарного, бюрократического и патерналистского режима к открытому обществу и либеральной экономике — в Испании после смерти Франко и в СССР. Над проектами, как сейчас известно, работали лучшие мозговые центры мировой демократии. Но сколь различны оба эксперимента! Испанцам — бережный, нетравмирующий переход без разрыва с прошлым, без сведения счетов и разрушения каких бы то ни было структур. Результат — быстрый выход из кризиса и процветание. России — революционная ломка всех систем жизнеобеспечения, раскол общества по всем его трещинам, маховик конфликтов и братоубийство. Итог — национальная катастрофа. Опять европейские умы задумали, а их «пятая колонна» реализовала в России революционный эксперимент.

Вспомним, как было дело: архитекторы перестройки предложили как средство обновления России революцию, и интеллигенция это предложение приняла. Никаких оправданий типа «мы не знали», принять невозможно. Горбачев сказал совершенно определенно: «Перестройка — многозначное, чрезвычайно емкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка — это революция… Думается, у нас были все основания заявить на январском Пленуме 1987 года: по глубинной сути, по большевистской дерзости, по гуманистической социальной направленности нынешний курс является прямым продолжением великих свершений, начатых ленинской партией в Октябрьские дни 1917 года… Мы не имеем права снова застрять. Поэтому — только вперед!».

Конечно, даже те, кто сегодня отрезвлен, смущены. Верность «революционной присяге» — неотъемлемое свойство честного человека. С вопросом о смысле этой «присяги» я и хочу обратиться к интеллигентам, в среде которых прошла моя жизнь. К тем, кто мне дорог и с кем развела меня эта новая российская революция. Развела пока еще не по окопам — но и этот рубеж все ближе.

Любая присяга сохраняет смысл до тех пор, пока законен, легитимен тот вождь и тот порядок, на верность которому ты присягал. А эта законность сохраняется лишь покуда этот вождь и этот порядок выполняют свою исходную клятву, которую они дали некоему высшему в твоих глазах авторитету (авторитету идеи, религии, Родины). В трудные моменты истории каждый время от времени проверяет: кому он служит и молится, не изменил ли его вождь высшему авторитету — и не рухнул ли сам этот высший авторитет? Эта проверка болезненна и для многих разрушительна. Но избегать ее нельзя — слишком велик уже риск превратиться в ландскнехта, воюющего против собственного народа, а то и в его палача — ведь в самом деле к штыку приравнялось перо.

Имею ли я, всю жизнь проработавший в Академии наук, моральное право обращаться с такими словами? Ведь и я был счастлив в 1985 году, и я вложил свои силы и знания в слом старой системы, и мои абзацы в речах Горбачева. Что из того, что сам род моих занятий (системный анализ) заставил меня уже в 1988 г. увидеть во всем проекте приоритет разрушительных ценностей? А Юрий Власов увидел лишь через три года — вина разнится немного. Сегодня я перечитал все, что профессионально писал с середины 70-х годов. Все правильно — взятое само по себе. Но став элементом того целого, что мы запомним как перестройка, это правильное приобретает характер соучастия. И жертвой преступления (пусть совершенного по недомыслию или халатности) является мирное население нашей страны, да и сама страна. А раз так, не о моральном праве надо думать и не об алиби, а сначала — об обязанности. О том, что еще можно сделать для спасения страны или хотя бы ее возрождения после уже неминуемой катастрофы.

Сейчас идеологи из интеллигенции начали готовить козлов отпущения в собственной среде, отделять «чистых», которые по определению не могут быть ни в чем виноваты, от «образованщины», которая всегда, дескать, и заваривает кашу. Они ревизуют горький самоанализ русской интеллигенции начала века («Вехи» и «Из глубины»). Они заранее сдают будущему суду совести основную массу «рядовых», которые составляли «чистую» часть революционных митингов. Вот С.Аверинцев производит селекцию: «Нельзя сказать, что среди этой новой получившейся среды, новосозданной среды научных работников и работников умственного труда совсем не оказалось людей с задатками интеллигентов. Мы знаем, что оказались. Но… единицы».

Не к этим «единицам» я обращаюсь, они уверили себя в непогрешимости, да и роль этих людей почти сыграна, их ждут честно заслуженные кафедры — от Гарварда до захудалого колледжа в штате Айова. Я обращаюсь к тем, с кем работал и жил бок о бок, занимая у них до получки и давая взаймы. К тому седому кандидату наук, который читает в метро «Комсомольскую правду» и поет песни Булата Окуджавы. Который совершил гражданский подвиг, строя, как муравей, мощную науку с такими скромными средствами, что американские науковеды до сих пор не могут поверить и растерянно сверяют цифры. А сегодня он искренне ринулся в новую утопию, даже не попытавшись свести в ней концы с концами. Это и есть наш интеллигент, генетически связанный и с Родионом Раскольниковым, и с Менделеевым. Это и есть замечательное и одновременно больное порождение нашей земли, как бы ни глумился над интеллигенцией журнал «Столица». И без всякой радости я говорю именно о болезни — болезни, которой почти никто из нас не избежал.

Давайте пройдем, шаг за шагом, по основным постулатам нынешней революции, которой присягнула российская интеллигенция. По утверждениям, будто новая революция предназначена была лишь разрушить «империю зла», но не Россию. Будто она несет нам здоровую, эффективную экономику, обновленную духовность и нравственность. Будто она поднимает на новый, высокий уровень науку, культуру, весь интеллектуальный климат общества. Будто перестройка и реформы Гайдара — великая, оздоровляющая Реформация, в горниле которой отсталая Россия будет подготовлена к посвящению в сонм цивилизованных стран.

Рассмотрим здесь один постулат: Цель революции — дать свободу советскому человеку и установить демократический строй.

Идеологи перестройки, выкинув знамя свободы и демократии, избежали обсуждения этих категорий. А ведь смысл их сложен, определяется всем культурным контекстом. Разве все равно, идет ли речь о свободе Разина или Джефферсона (который умер крупным рабовладельцем), о свободе Достоевского или фон Хайека? Трактовка свободы в перестройке выглядит поистине жалкой. Опрос общественного мнения в 1989 г. показал потрясающий отрыв интеллигенции от основной массы советского народа. Главным событием 1988 года большинство респондентов из интеллигенции назвало акт свободы — «снятие лимитов на подписку»! Для других групп это — вывод войск из Афганистана, полет корабля «Буран», землетрясение в Армении, события в Нагорном Карабахе или 1000-летие крещения Руси. А тут — «снятие лимитов на подписку»!

Бороться за какую свободу присягали наши м.н.с. и инженеры? За свободу от чего? Ведь абсолютной свободы не существует, в любом обществе человек ограничен определенными структурами и нормами — просто они в разных культурах различны. Но эти вопросы не вставали — интеллигенция буквально мечтала о «свободе червяка», не ограниченного никаким скелетом (в статье «Патология цивилизации и свобода культуры» Конрад Лоренц писал: «Функция всех структур — сохранять форму и служить опорой — требует, по определению, в известной мере пожертвовать свободой. Червяк может согнуть свое тело в любом месте, где пожелает, а мы, люди, можем совершать движения только в суставах. Но мы можем выпрямиться, встав на ноги — а червяк не может»).

В условиях удивительной философской всеядности интеллигенции с борцов за свободу очень быстро была сброшена тесная маска антисталинизма. Противником была объявлена несвобода, якобы изначально присущая России — «тысячелетней рабе». Что же мы видим сегодня, когда старый порядок сломан? Какую демократию принесли архитекторы перестройки и их последователи? Как они выполнили свою клятву? Не будем вспоминать избиения демонстрантов или экстремистские заявления Г.Попова о том, что он готов выпустить против «голодных бунтов» артиллерию и авиацию. Рассмотрим спокойные, «философские» рассуждения Г.Бурбулиса. Он дает такое толкование свободы, которое надо отчеканить на фасаде «Белого дома». Страна, говорит, больна, а мы поставили диагноз и начали смертельно опасное лечение вопреки воле больного.

Итак, мы в антиутопии, теперь «демократической». Свобода — это рабство! Да был ли на свете тоталитарный режим, который действовал бы не «во благо народа», просто не понимающего своего счастья? Когда над страной проделывают смертельно опасные (а по сути, смертельные) операции не только не спросив согласия, но сознательно против ее воли — это свобода или тоталитаризм? По Бурбулису — свобода, ради которой не жаль и погибнуть. А для тех, кого режут на «операционном столе» — антинациональный тоталитаризм.

Довольно откровенно было определено и отношение к демократии — в связи с соглашением в Беловежской пуще о ликвидации СССР. Что мы слышим от демократа Бурбулиса? Что СССР был империей, которую следовало разрушить, и он очень рад, что это удалось благодаря умным «проработкам». А как же референдум, волеизъявление 76 процентов граждан (да и последующие опросы, подтверждающие тот выбор)? Как можно совместить понятие «демократия» с радостью по поводу того, что удалось граждан перехитрить и их волю игнорировать? Совместить можно лишь в том случае, если и здесь перейти к новоязу: «Демократия — это способность меньшинства подавить большинство!».

Опять хочу подчеркнуть, что в политической практике ничего нового Бурбулис уже открыть не может — здесь все ясно. Важен факт хладнокровного сбрасывания маски. Ведь можно было и вопрос о распаде СССР трактовать мягко: мол, референдум был в марте, а после августа ход событий приобрел бурный и необратимый характер и мы, демократы, как ни старались выполнить наказ народа, сделать этого не смогли и т.д. Нет, сказано откровенно: большинство хотело сохранения СССР, а мы — нет. И мы его разрушили. Политика режима по отношению к воле, предпочтениям, пусть даже предрассудкам большинства носит демонстративный характер.

И все это уже после расстрела детей в Ходжаллы — они своей смертью оплачивают радость по поводу крушения империи. После бойни в Бендерах и Курган-Тюбе. После того, как остались без хлопка русские ткачи и без цветных металлов — машиностроение России. Погружением в катастрофическую разруху обернулся для нас геростратов комплекс Бурбулиса и олицетворяемого им режима. Ведь мог бы сделать по этому поводу скорбное лицо — нет, откровенная радость. Притворяться уже нет надобности.

Как видим, даже хилая овечья шкура демократической фразеологии сбрасывается. Вот интеллектуал перестройки Н.Шмелев предупреждает: «Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур». Понимает ли интеллигенция, взявшая на себя в этой революции роль штурмовиков, что носитель «отживших свое общественных настроений» — подавляющее большинство народа, а «структурой», сопротивление которой надо сломить, являются старшие поколения, построившие и защитившие страну?

Речь о демократии может идти, лишь если граждане понимают смысл всего происходящего. Но ведь язык, на котором вполне сознательно говорят власти, не понимает подавляющее большинство не только населения — депутатов парламента! Вслушайтесь в доклады Гайдара и посмотрите на лица депутатов в зале — они отключаются на третьей фразе, как только начитавшийся плохо переведенных учебников премьер запускает свои «ваучерные облигации» или «кривые Филлипса». Да разве ответственно информирующий (не говорю — советующийся) политик употребляет такой язык! И разве не знает внук двух писателей, что элементарная вежливость запрещает использовать выражения, которых не понимает (или может неправильно понять) слушатель?

Все, что здесь сказано, вовсе не имеет целью оправдать оппозицию. Тем-то и отличается демократия от тоталитаризма, что не требует она имитировать единение, а позволяет выложить на стол реальные противоречия идеалов и интересов и устанавливает способ достижения согласия. Интеллигент вправе ненавидеть «люмпенов», презирать их отсталость и реакционность, но демократия обязывает его честно выяснить волю большинства и признать его верховенство. Этого нынешний режим не делает и демократическим ни в коей мере не является. Поскольку он пришел к власти через обещание демократии, он представляется режимом политического мошенничества. Присяга ему утеряла силу. Этот режим, быть может, наберет силу и путем обмана, угроз, насилия, с помощью Запада сможет превратиться в сильный тоталитарный режим. В этом случае интеллигенция просто станет его соучастником со всеми вытекающими последствиями.

И пусть сегодняшние интеллигенты-перестройщики вспомнят слова, с которыми в сборнике «Из глубины» обратился в 1918 г. к интеллигенции правовед И.Покровский: «Кошмар пока растет и ширится, но неизбежно должен наступить поворот: народ, упорно, несмотря на самые неблагоприятные условия, на протяжении столетий, и притом в сущности только благодаря своему здравому смыслу, строивший свое государство, не может пропасть. Он, разумеется, очнется и снова столетиями начнет исправлять то, что было испорчено в столь немногие дни и месяцы. Народ скажет еще свое слово!

Но как будете жить дальше вы, духовные виновники всего этого беспримерного нравственного ужаса? Что будет слышаться вам отовсюду?».

1992

Вырвать электроды из нашего мозга

События последних двух лет что-то нарушили в нашей способности мыслить и вспоминать. Видимо, это — защитная реакция организма. Иначе не смогли бы мы видеть еждневно на экране растерзанных детей, пикирующие на наши города бомбардировщики и вереницы беженцев — и все это под литавры «общечеловеческих ценностей». Нас оглушили, как оглушают быка перед забоем — ради его же блага. Когда говоришь даже с близким человеком, поражает, как медленно, с трудом движется он от мысли к мысли. Их как будто обволокло ватой. А затронешь больное — человек начинает дрожать от внутреннего напряжения. Какие тут дискуссии, каждый разговор — пытка, будь ты хоть патриот, хоть демократ.

Но надо эту боль преодолевать, даже нанося друг другу раны. Апатия мысли — верная гибель. И не о взрослых уже речь, а о детях и внуках. Нам же, пятидесятилетним, которым удалось прожить без войны, придется умереть гораздо более трудной и горькой смертью, чем нашим отцам. Смертью поколения, которое не уберегло страну. Ведь мы уже почти подготовлены к тому, чтобы увидеть, как сержанты и лейтенанты НАТО занимают кресла операторов у наших ракет и радаров — в порядке «культурного обмена». И всего-то надо будет пообещать нашим полковникам добавку к пенсии долларов в тридцать — и весь имперский дух из них вон.