Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Натанович Стругацкий
Интервью длиною в годы: по материалам офлайн-интервью
Интервью продолжается…
Идея и инициатива ведения офлайн-интервью Бориса Стругацкого[1] принадлежит Дмитрию Ватолину, создателю сайта «Русская фантастика». Еще в самом начале работы сайта Дмитрий загорелся идеей: а хорошо бы, если бы ведущие фантасты, представленные на «Русской фантастике», постоянно отвечали на вопросы посетителей страничек. Борис Натанович в принципе не возражал против этого, но решительно не готов был сам, лично, осваивать какие-то мудреные скрипты, с помощью которых он мог бы отправлять свои ответы непосредственно на сайт. Вот если кто-нибудь возьмет на себя всю техническую сторону дела… Энергичный Дима тут же «взял быка за рога» и на ближайшем «Интерпрессконе» озадачил группу «Людены». Так получилось, что с интернетом тогда наиболее активно из группы работал именно я, мне и выпала доля заниматься этой технической стороной. Мудрый Борис Натанович, полистав гостиную АБС — странички и обнаружив, что там зачастую вопросы повторяются, тут же возложил на нас и всю ответственность первичного отбора вопросов, подлежащих отвечанию, что, естественно, поначалу (сейчас-то все уже к этому привыкли) было воспринято отдельными представителями широкой публики как узурпация информационных свобод, перекрытие кислорода и вообще нарушение демократических основ мироздания. Тем не менее первичные шероховатости все-таки удалось сгладить, и 13 июня 1998 года первые 12 ответов Бориса Стругацкого увидели свет в этом долгом и интересном разговоре.
Довольно быстро, где-то методом проб и ошибок, где-то после переписки с Борисом Натановичем выработались основные принципы отбора вопросов. Итак, отбраковывались откровенно хамские и наглые письма, тексты, в которых вопросов не содержалось (кроме поздравлений с праздниками и днями рождений), повторяющиеся вопросы. Вот с этими и было, и особенно теперь — особенно тяжко. Во-первых, что считать повтором? Автор вопроса считает, что задал некий новый поворот темы, что спрашивает о том, чего еще никто не спрашивал. Я, немного поколебавшись, решаю, что вроде бы да, тема вопроса не отличается особой оригинальностью, но оттенок интересный. Отправляю вопрос. А у Бориса Натановича оказывается другое мнение. И получаем стандартный ответ: «Я уже об этом говорил. Посмотрите на страничке». Честное слово, каждый такой ответ я воспринимаю как свою серьезную ошибку. Посудите сами: отнял время у Стругацкого, сам потратил какое-то время на обработку этого вопроса, наконец, остался в очереди и не отправился к мэтру другой, более интересный вопрос… Ну, ладно, со временем вроде бы стал меньше прокалываться. Но поток отвеченных вопросов постоянно растет, и через некоторое время я просто физически не мог удержать всё обилие прошедшей через интервью информации в голове! А вопросы идут и идут, некоторые нетерпеливые посетители странички начинают дублировать свои письма… В общем, проколы, конечно же, продолжались и продолжаются. Вплоть до того, что, бывало, приходилось-таки Борису Натановичу дважды отвечать на один и тот же вопрос.
Еще одна тонкость ведения этого интервью. Довольно часто задающие вопросы используют гостевую для того, чтобы не столько спросить Стругацкого, сколько самому высказаться на ту или иную животрепещущую тему. Или же предпринимают попытки дискутировать с мэтром. В этом нет, конечно, ничего предосудительного, но все-таки понятие «интервью» предполагает задавать вопросы, а для споров существуют другие мероприятия… Тут приходится ломать голову. Какого-то формального признака для принятия решения я так и не нашел, действую интуитивно. Если предлагается очень громоздкий текст на отвлеченную тему, не имеющую отношения ни к творчеству братьев Стругацких, ни к проблемам нашего времени, который заканчивается дежурным вопросом: «Что вы думаете по этому поводу?», то вероятность отправки такого текста Борису Натановичу все-таки мала. Честно говоря, малоперспективными мне представляются также вопросы о том, как мэтр относится к тому или иному автору. В принципе, ответ на этот вопрос можно определить самому, достаточно лишь посмотреть, кто становился призерами «Бронзовой улитки» или «АБС-премии».
А вот присылать ему фантастические рассказы (не превышающие объемом один печатный лист — 40000 символов) мэтр разрешил, правда, заранее оговорив дополнительное условие: отвечать па такое письмо он будет лишь в том случае, если рассказ ему понравится. И знаете, в потоке присылаемых произведений нашлось-таки несколько жемчужин, которые позже увидели свет в журнале Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век». Я рад, что с помощью этого интервью удалось явить свету новых авторов и их творения, и хотя моей заслуги в этом нет, приятно сознавать свое «соучастие»…
О том, почему Борис Натанович уже 8 лет не прекращает это интервью, несомненно все-таки отвлекающее занятого человека от других, не менее важных дел, вы сможете прочитать в этой книге (такие вопросы нередки). Я же коротко замечу, чем мне нравится свое участие в этом процессе. Прежде всего, благодаря офлайн-интервью удалось узнать множество любопытных подробностей о жизни и творчестве братьев Стругацких. Хотя бы потому, что иногда участники интервью умудряются задавать такие вопросы, которые не пришли бы мне в голову, но представляют огромный интерес. Хоть и существует мнение, что авторам не следует говорить о своих произведениях, все-таки авторское суждение довольно часто открывает какие-то новые грани знакомых книг, которые, кажется, знаешь чуть ли не наизусть. Тем более, когда дело касается книг таких глубоких авторов, как братья Стругацкие.
А еще интересно сравнивать свои варианты ответов (которые у меня как у исследователя творчества АБС возникают непроизвольно) с тем, что ответит мэтр. Должен признаться, что периодически меня удивляют ответы Бориса Натановича, хоть, ничтоже сумняшеся, я и предполагаю, что знаю, какими будут его слова. И ни чем не сравнимое наслаждение — читать эти ответы первым. Правда, должен признаться, что состояние «чахнущего над златом Кощея» мне чуждо, и я стараюсь тут же довести эти ответы до широкой публики. В частности, кроме специальных страничек на сайте АБС, это интервью можно получать по подписке. А в последнее время я с удовольствием даю анонсы свежих ответов в Живом Журнале.
Что меня поражает, так это обязательность Бориса Натановича и его неизменная доброжелательность по отношению к спрашивающим. Даже если из вопроса явствует, что человек не разделяет политические или литературные пристрастия мэтра, можете быть уверены, что ответ будет ровным, корректным, конкретным и по существу. И если это можно объяснить питерской интеллигентностью и воспитанием, то всё равно остается загадкой, как он умудряется почти моментально отвечать на полученные вопросы?! За исключением тех печальных случаев, когда Борис Натанович не может отвечать по причине болезни, можно гарантированно ожидать, что ответы от него придут на следующий день или даже раньше! Я веду обширнейшую переписку, но других примеров такой обязательности, такой организованности просто не знаю.
Сейчас (сентябрь 2006 года) офлайн-интервью Бориса Стругацкого насчитывает шесть с половиной тысяч ответов мэтра. Вам предлагается представительная выборка тематически отсортированных вопросов, наиболее интересных по мнению составителя. Мне кажется, аналогов в мировой практике по объему и продолжительности этого марафона нет. Может быть, действительно стоит попытаться зафиксировать это достижение в Книге рекордов Гиннеса?
Владимир Борисов (БВИ)
Об офлайн-интервью
Вообще-то об этом лучше было бы спросить организаторов офлайн-интервью: ведь это они читают всё и «фильтруют базар». Я же со своей стороны могу только сообщить, что как-то случайно заглянул в «Гостевую книгу» и сразу же наткнулся на очень сердитое письмо, автор коего называл меня старым ослом (или болваном?). Из этого случая не трудно сделать вывод, что ругательные письма таки-да попадаются. Но я думаю, их относительно немного. В прежние времена мы получали (на двоих) 100–200 писем в год. Так вот, ругательных за тридцать лет набралось, я помню, штук пятнадцать, причем больше половины из них — по поводу романа «Отягощенные злом»: очень многие читатели восприняли его как антирелигиозное и антихристианское произведение.
Вообще-то оно нужно, главным образом, не мне. Но я участвую в этой затее не без удовольствия.
Так что считайте, что оно нужно мне для получения специфического удовольствия, которое я не мог бы получить другим способом.
Немного. В среднем, наверное, 5—10 часов в месяц.
Я не верю, что какой-либо авторский комментарий способен «покалечить» читательское восприятие текста. Разочароваться в АВТОРЕ — да, такое возможно, но не в тексте (если текст понравился). «Разжевывать», разумеется, ничего не надо. Но почему не ответить на вопросы, которые у читателя возникли? Иногда это идет на пользу обеим сторонам.
Я не ощущаю себя мэтром. Соответствующие обращения ко мне воспринимаю как игру. И Вам советую.
Мои обязанности не есть обязанности мэтра. Мне задают вопросы (это, между прочим, уже само по себе есть знак уважения, который мне приятен) — я обязан на них ответить, если сумею и как сумею. Если у меня спрашивают совета (как у старшего, более опытного и вообще зубы съевшего), я пытаюсь этот совет дать (если умею и как сумею). Все это вполне естественно, и нет здесь никакого надрыва, и вообще ничего чрезмерного. Мне кажется, Вы несколько «драматизируете» ситуацию.
В третий (если не ошибаюсь) раз говорю я вам: мне интересно. Интересно мне! Задавать вопросы — великое искусство, и каждый из нас обладает этим искусством лишь в малой степени. Когда же вопросы «поставлены на поток», возникает ощущение, что разговариваешь с одним, но дьявольски изощренным и внимательным читателем-собеседником. Очень интересно.
О родителях, АНС и себе
Я очень мало знаю о своих предках.
Отец был профессиональный революционер, член РСДРП(б) с 1916 года, по образованию искусствовед, воевал в Гражданскую, имел два ромба, потом — редактор газеты в Аджарии, сотрудник Главлита в Ленинграде, начальник политотдела в Прокопьевском зерносовхозе (Зап. Сибирь), потом завотделом культуры Сталинградского обкома, в 37-м — исключен из партии, чудом избежал ареста, остаток дней проработал научным сотрудником в Публичной библиотеке, автор нескольких книг (об иконографии Салтыкова-Щедрина, о художнике Самохвалове), воевал в 1941 в ополчении в блокадном Ленинграде, был комиссован (порок сердца и дистрофия) и умер в 1942 году в эвакуации, в Вологде, где и похоронен в братской могиле.
Мать была деревенской девушкой-простушкой, красавицей из Середины-Буды (поселок на Черниговщине), случайно встретилась с нашим отцом, когда тот оказался в отпуске в Середине-Буде, влюбилась и бежала с ним, проклятая своим отцом за непослушание и за брак с евреем да еще и с большевиком в придачу. Всю жизнь училась и учила, сделалась замечательным педагогом и преподавателем русского языка и литературы, была и завучем, и директором школы, на пенсию вышла Заслуженным учителем РСФСР, кавалером ордена Знак Почета, умерла в 1979 году.
Дед со стороны отца был, насколько я знаю, юристом, адвокатом из Херсона. У него было три сына, все три стали большевиками. Младший — Арон — был командиром партизанского отряда во времена Гражданской войны, погиб под Севском, одно время там, рассказывают, была улица его имени. (Сохранилась фотография: он в окружении людей с саблями, винтовками и пулеметами, рослый красавец со смоляным чубом и с наганом на поясе — Аркадий Натанович был очень на него похож, кстати.) Средний — Натан — наш отец. Старший — Александр — был инженером и изобретателем, стал директором завода ветряных двигателей, расстрелян в 1937 году.
Когда-то мы с АН прикидывали написать роман под названием «Еврей Натан» (в манере Фейхтвангера), где обо всем, что нам известно, рассказать. Но так и не собрались. Да и известно нам о наших предках было немного.
Дед со стороны матери был прасолом (мелким торговцем), семья была — одиннадцать душ детей, две девочки, остальные парни, из которых один был эсер, моряк-балтфлотец (умер от туберкулеза в начале 20-х), а остальные сделались кто прорабом, кто моряком торгового флота, кто членом московской гильдии мясников, а кто и инженером. Я еще застал времена, когда почти все они были живы и здоровы — как они пели! Боже мой, какая это была голосистая и красивая компания! Как я всех их любил тогда…
Вполне разумные доводы. Правда, Натан Стругацкий был родом не из Чернигова, а из Херсона, но мама наша, да, была из села Середина-Буда Черниговской губернии. Она неплохо балакала и очень хорошо пела по-украински.
Она родилась и всю молодость провела в Середина-Буде (Черниговской губернии) — на стыке России, Украины и Белоруссии. Поэтому говорила на «мове» и понимала по-белорусски.
Об идеальной — нет. Так же, как и об идеальном мужчине. Но есть женщины, перед которыми мы преклонялись. Лучший пример — наша мама.
Боюсь, Тихон Иванович Литвинчев — это какая-то другая линия Литвинчевых. Среди моих дядьев по материнской линии я знаю Федора, Александра, Николая, Афанасия, Григория и Кузьму. Со всеми я был знаком, кроме Федора, умершего в 1918 или 1919 году. А больше сыновей у Ивана Павловича Литвинчева (доживших до зрелого возраста) точно не было.
Нет, не так. В семье «старших» Стругацких было три сына. Младший, Арон, погиб в Гражданскую. Старший, Александр, — в 37-м. А наш отец умер в 1942-м. Никакой Софьи в семье не было вообще. Или Вы имеете в виду нашу с АНС семью? Нас было у мамы всего двое — Аркадий и Борис. 11 детей было в семье мамы (в семье «старших» Литвинчевых), но и там не было никакой Софьи. Такие дела.
Натан Залманович Стругацкий, действительно, наш отец. С Александром Николаевичем Самохваловым они были большие друзья, дружили семьями, а отец даже написал и опубликовал в конце 20-х небольшую книжку о Самохвалове-живописце. Между прочим. Самохвалов — довольно известный советский художник, и многие нынешние знатоки весьма высоко ценят его работы раннего периода (20-е, начало 30-х), когда он еще не ударился в безудержный социалистический реализм.
Приемная дочь АНа живет сейчас в США. Родная — в Москве, у нее трое детей, один еще маленький, а двое — экономисты-профессионалы. У меня один сын, живет в Питере, занимается «малым бизнесом». Двое детей.
Талант (любой) передается по наследству ИНОГДА. (Иначе число талантливых людей росло бы от года к году — чего мы не наблюдаем.) Наши с АН дети обладают своими талантами, никакого отношения к литературе не имеющими.
Он занимался сочинительством года два, не больше, перед самой школой. Потом — как отрезало. И — навсегда.
Данные конкретные бандиты-близнецы — безусловно художественный вымысел. Но вообще внуков у АБС хватает — семь штук на двух дедов.
Андрей Воронин списан с меня. Я был именно таким: ничего не слышал никогда о «дыме сжигаемых писем»; был уверен, что в 37-м уничтожали врагов народа («и правильно делали»); блокаду перенес благополучно (никогда не жаловался — ни во время, ни после); Сталина считал величайшим человеком Вселенной и был готов отдать за него жизнь в любую секунду… И при этом отец наш («настоящий революционер-партиец») был в 37-м исключен из партии и чудом лишь уцелел, а дядя наш (брат отца, директор завода) таки НЕ уцелел — сгинул «без права переписки». Все это прекрасно уживалось в наших мозгах вместе с представлениями, что «органы не ошибаются» и «все, что делает Сталин, — делается правильно». Это то самое явление, которое Оруэлл назвал «double think» — «двоемыслие» — умение совмещать в сознании совершенно противоположные представления о реальной жизни.
К сожалению, это правда. Я видел это и запомнил хорошо. Я не понимал тогда, конечно, что это означает, но впечатление было настолько ярким и необычным, а мама вела себя с этой Фросей так униженно и странно, что я ничего не забыл и помню все это даже шестьдесят лет спустя. Это было. «Кому война, а кому мать родна». И хотя я не видел, разумеется, Андрея Александровича Жданова, задыхающегося от жира посреди мертвого Ленинграда, но верю в историю, описанную в том же моем романе, и в аналогичные истории на ту же тему.
Вряд ли я сумею ответить на этот вопрос. Сценка взята из реальности. Амалия Михайловна рассказывала об этом моей маме, а мама — мне (несколькими годами позже, когда я уже вырос). Скорее всего, этот несчастный просто сошел с ума. А может быть (эта мысль пришла мне в голову, когда я уже писал книгу), Амалия Михайловна со страху не разобралась в ситуации: человек стоял, как его поставили, лицом к шкафу, но поскольку был он уже слаб и ноги его плохо держали, он шатался вперед-назад от слабости и тыкался лицом в шкаф, стараясь удержать равновесие. А вообще-то — все может быть. Все могло быть в этом страшном мире. Все, что угодно.
Откровенно говоря, я совсем не помню этого памятника, хотя, разумеется, видел его и неоднократно, проезжая по Володарскому мосту. Так что, скорее всего, совпадение чисто случайное. Но вообще-то Вы правы: Город — это в значительной степени Петербург-Ленинград, а дом, в котором живет Воронин и Сельма, — есть точная копия того дома, в котором жила наша семья до, во время и после войны (а также — того дома, в котором живут «здесь», в нашем мире, Воронин и Иська Кацман).
Все верно, я, да и АН — тоже, учились в 107-й средней школе, что недалеко от завода «Красная заря». На стадионе «Красной зари» у нас проходили занятия физкультурой, и там я однажды сломал себе руку во время соревнований по бегу с препятствиями. А жили мы (с конца 20-х годов) по адресу проспект К. Маркса, 4, в большом семиэтажном доме, который потом еще долго простоял рядом с нынешней гостиницей «Петербург» и был снесен уже в новейшие времена.
Последний раз составлением герба я занимался классе в 9-м. Обнаружилось вдруг, что имена-фамилии всех самых любимых мною людей (мамы, брата, некоей девочки…) начинаются на буквы «А» и «С». Естественно, гербом моим тут же стали взаимопереплетенные буквы «А» и «Б», окаймленные буквой «С». С тех пор я больше этими пустяками не занимался никогда.
Мама преподавала в пятых-седьмых классах, когда я учился уже в восьмом. Так что дороги наши не пересекались, и мы даже почти не видели друг друга в школе. Правда, «плохие учителя» всегда с особенным наслаждением сообщали маме о моих подвигах, и это было крайне неудобно.
У нас мама была учитель высокого класса, профессионал с огромным стажем. Поэтому я изначально относился ко всем прочим учителям скорее снисходительно, хотя и недолюбливал их всех. Сейчас среди моих знакомых всего один, кажется, учитель, но — очень хороший. Не знаю, правы ли Вы. Просто не берусь судить. С годами у меня выработалось специфическое отношение к учителям и врачам: святые люди, вся жизнь которых — подвиг. Но может быть, это от того, что я очень хорошо знаю, как несносны бывают ученики и пациенты. Сам такой.
Поделиться книгой: