Я - Шарлотта Симмонс

— Ну ладно, на хрен, — сказал он, — тогда скажи мне вот что: я так понимаю, что сами они эту хрень не добывают, но тогда возникает другой вопрос — где, на хрен, берут обезьяньи гормоны твои хреновы наркодилеры? И не говори, что им эти хреновы таблетки привозят из-за границы, это ведь не трава тебе и не кока. Кто, скажи на милость, попрется в джунгли гоняться за хреновыми гориллами, которых на всю Африку осталось — раз, два и обчелся? И как получить от них твой хренов тестостерон?

Компания оценила шутку, но прежде чем рассмеяться в полный голос, почти все повернулись на мгновение к парню, сидевшему в большом мягком кресле, словно желая уточнить его мнение: «Что скажешь, Хойт, думаешь, это смешно?»

Хойт абсолютно искренне порадовался остроумию Джулиана, но гораздо больше ему нравилось то, насколько в последнее время друзья стали ценить его собственное мнение. Стоило кому-нибудь в их компании пошутить или высказать интересное наблюдение, особенно в отношении крутизны или, напротив, отстойности того или иного человека, вещи или явления, как все оборачивались к нему, словно желая узнать, что по этому поводу думает Хойт. Получилось это как-то само собой, что радовало его еще больше. Начинали сбываться его самые дерзкие надежды. С того самого дня, как они с Вэнсом отделали телохранителя большой шишки (а тот день, точнее, вечер получил в народе, то есть в Сейнт-Рее, кодовое название «Вечер хренова скальпа»), оба они стали легендами нашего времени.

Хойт рассмеялся, сознавая, что таким образом он словно благословляет чувство юмора Джулиана, и, лихо запрокинув голову, влил в себя еще глоток пива.

— Охренеть, — заявил Бу Макгуайр — довольно упитанный парень, лежавший на одном из диванчиков, перекинув ногу через подлокотник и подложив руку под голову. — Но только мне плевать, что они такие здоровые бугаи. Я думаю, если они принимают тестостерон горилл, то собственные яйца у них скоро станут, как у хреновых мартышек.

На это вся компания тоже отреагировала довольным гоготом: эти студенты все как один любили посидеть часок-другой перед телевизором, глядя «Спорт-Центр», а многие были знакомы со спортом и лично. Поэтому для них не было секретом, что при использовании для накачки мышц препаратов тестостерона выработка этого гормона собственным организмом сокращается и яички постепенно атрофируются. Ребята снова все дружно посмотрели на Хойта, требуя от того удостоверить, что Бу Макгуайр действительно умеет при случае выдать остроумную шутку.

В этот момент в дверном проеме нарисовался Айви Питерс — парень, известный прежде всего количеством жира на боках, а также густыми черными бровями, сросшимися на переносице. В одно ухо у него был вставлен наушник, а возле подбородка болтался микрофон от гарнитуры мобильника «хэндз фри».

— Ребята, порнухи ни у кого случайно нет?

Такой вопрос не поверг никого из присутствующих в изумление. Многие ребята открыто рассказывали, как они мастурбируют, кто время от времени, а кто и каждый день. Согласно господствующим в этой компании взглядам, это дело очень даже способствовало саморегуляции психосексуальной системы. С другой стороны, среди более продвинутых членов братства Айви Питерс слыл если не «ошибкой природы», то уж по крайней мере «меньшим неразумным братом». Все, конечно, помнили, что его отец, Хортон Питере, был председателем совета директоров компании «Гордон Хэнли», а большинство членов братства Сейнт-Рей, не проявлявших склонности к какому-то определенному виду деятельности, собирались стать именно сотрудниками инвестиционных компаний — в том числе и Хойт. Самого Айви Питерса сначала за глаза, а в последнее время и в открытую стали называть Айви Пидорсом, Мистером Пидорсом, или просто Ай-Пи. При этом все старательно убеждали Айви в том, что Ай-Пи ни в коем случае не является пренебрежительным сокращением его имени. Появление Ай-Пи в большой гостиной почему-то не порадовало Хойта В последнее время он стал замечать, что любая встреча с Мистером Пидорсом портит ему настроение… Ну да, конечно, «Гордон Хэнли»… В наше время, чтобы устроиться на работу в инвестиционный банк, диплом с отличием просто необходим… а у него оценки, прямо скажем… Но и паниковать раньше времени нет смысла. Эта проблема реально встанет перед ним лишь в следующем июне, а сейчас только сентябрь.

Вэнс жестами изобразил что-то непристойно-отрицательное и, даже не глядя в сторону Ай-Пи, сказал:

— Сходи на третий этаж. Там вроде у ребят есть журнальчики, над которыми можно неплохо подрочить.

— У меня к журналам уже иммунитет выработался, — доверительно сообщил «меньший брат». — Мне нужно видео. У вас нет?

Не удостоив «ошибку природы» ответом, Бу Макгуайр спросил:

— А зачем тебе микрофон, Ай-Пи? Чтобы звонить сестренке, пока дрочишь и у тебя руки заняты?

Ай-Пи сделал вид, что не расслышал вопроса. Тем временем Джулиан встал с дивана и вышел из гостиной.

Хойт лениво, не торопясь, сделал еще пару глотков пива и сказал:

— Слушай, Ай-Пи, я тебя умоляю: сейчас уже десять. Максимум через час сюда начнут слетаться отличные кандидатки на то, чтобы перепихнуться в свое удовольствие. Чего, спрашивается, силы тратить раньше времени? А если никого из девчонок затащить в койку не удастся, всегда можно рассчитывать на помощь верного друга. Вот скажи, Вэнс, разве я не прав? — Комично изобразив на лице выражение похоти, он взглянул на Вэнса, облизнулся и снова повернулся к Ай-Пи: — А ты ходишь по общаге и выпрашиваешь видео, чтобы подрочить в кулачок.

«Меньший брат» пожал плечами и выставил перед собой руки, словно говоря: «Я просто спросил насчет порнухи, чего привязались-то?» Он не видел, что сзади к нему подкрадывается Джулиан… Есть! Джулиан подскочил к Ай-Пи, обхватил его, прижал тому руки к бокам и начал энергично двигать своим борцовским тазом, прижимая его к заднице «ошибки природы», весьма убедительно пародируя при этом занимающихся любовью собак в парке.

Компания откликнулась громогласным взрывом хохота.

— Да отпусти ты меня, мерзкий педик! — верещал Ай-Пи, пытаясь вырваться и, судя по выражению лица, понимая, что сохранить достоинство в такой ситуации ему уже не удастся.

Все сидевшие в библиотеке продолжали загибаться от смеха.

— Даже не понимаю, Джулиан, что он, на хрен, нашел в тебе такого мерзкого? — спросил Бу Макгуайр в перерыве между приступами смеха. Слово «мерзкий», произнесенное с должной интонацией, вновь повергло присутствующих в состояние смеховой истерики.

Ай-Пи удалось наконец вырваться из железных объятий Джулиана, который состроил горестную мину и жалобно поинтересовался:

— Что, и не поцелуешь на прощанье?

«Меньший брат» обвел злобным взглядом комнату, покачал головой и, не сказав ни слова, скрылся в галерее по направлению к лестнице.

Здоровенный, с грубыми чертами лица игрок сборной университета по лакроссу Харрисон Ворхиз проорал ему вслед:

— Да не подведет тебя твой кулак, младший брат! — И эта заключительная реплика, естественно, не могла не вызвать приступа веселья.

Такое символическое «лишение чести», устроенное Джулианом, являлось традиционным дружеским наказанием, которое в Сейнт-Рее применялось к провинившимся братьям, например, к тем, кто был замечен за выполнением домашнего задания в то время, как по «Спорт-Центру» передавали интересный матч, или к тем, кто в десять вечера являлся в библиотеку спросить насчет порновидео, особенно если этот кто-то был ошибкой природы.

— Нет, он совсем охренел. Какого хрена ходить по общаге с микрофоном на морде? — сказал Бу. — Наш Ай-Пи решил превратиться в беспроводной придаток к компьютеру. Вы бы видели, что у него в комнате творится, сколько у него там всякой хрени.

Как только компания пришла в себя после столь удачного спектакля, Харрисон, воодушевленный успехом шутки насчет «верного кулачка», обратился к Хойту:

— Да, кстати, насчет тех, кто толпами слетается перепихнуться, я бы хотел спросить…

Его перебил Бу:

— Да, Хойт, что это ты вдруг какими-то хреновыми намеками заговорил? Вот скажи, неужели не из твоей комнаты сегодня в полвосьмого утра выбралась одна пышечка в том же самом прикиде, в котором я видел ее вчера на дискотеке? Как же тебе не стыдно!

— Позо-о-о-о-о-о-о-о-о-ор! — донесся из всех углов вой осуждения.

Харрисон сказал:

— Вот я про что и…

— Я имел в виду — вообще, как оно у нас бывает, а не насчет кого-то конкретно, — пояснил Хойт. — Лично у меня в комнате кто попало ночевать не остается. Я человек разборчивый.

Естественно, эти слова были встречены лошадиным ржанием.

— Да что ты говоришь… Разборчивость, Хойт, всегда тебя отличала… Где ты эту девку отрыл-то?.. Кто такая, колись!

— Да за кого вы меня принимаете, — возмутился Хойт, — за хренова плейбоя? Я человек порядочный и ни за что не назвал бы вам имя этой скромной девушки. Даже если бы знал.

— Вот я про что и… — Харрисону опять не удалось закончить фразу. Ржание, адресованное Хойту, теперь заглушило его.

— Да про что ты, на хрен, говоришь-то, Харрисон? — спросил Вэнс.

— Вот спасибо, — сказал Харрисон. — Вообще всегда приятно встретить в этой хреновой медвежьей берлоге настоящего джентльмена. Вот я про что и говорю. — Он многозначительно взглянул на Вэнса, а потом на Хойта — Вам, ребята, уже известно, что Кроудон Маклеод начал клеиться к одной хорошо вам известной любительнице облизывать эскимо?

— Кроу? — не поверил Хойт. — Да ты шутишь!

— Какие уж тут шутки.

— А он-то знает, кто она, на хрен, такая?

— Я без понятия. Может, он просто не устоял перед ее чарами. В конце концов, в некоторых сферах деятельности, надо признать, этой девочке равных нет.

Казалось, еще немного — и вся компания просто сползет на пол с диванов и кресел, умирая от смеха Мясистая физиономия Харрисона просто сияла от удовольствия. Судя по реакции друзей на его приколы, сегодня он был на высоте.

Джулиан спросил:

— Слушайте, парни, а она-то в курсе, что вы ее видели… ну, с этим хреновым губернатором?

— Хрен его знает, — ответил Хойт. Он запрокинул голову и влил в себя последний глоток пива из банки. «Из очередной», — подумал он и попытался прикинуть, сколько этих емкостей он уже успел опорожнить за вечер. — Скорей всего, ни хрена она не в курсе. Она-то нас просто не успела увидеть, мы ведь за деревом стояли. — Парень широко развел руки, демонстрируя, какой толстый ствол был у дерева, за которым они прятались.

Потом он вдруг заметил, что Вэнс смотрит на него пристально и очень строго. Этот суровый взгляд стал с некоторых пор хорошо знаком Хойту. Дело в том, что Вэнс вовсе не желал становиться легендой нашего времени. Наоборот, он делал все, что мог, чтобы об инциденте, имевшем место в Роще, все забыли. И в первую очередь для этого им с Хойтом надо было действовать согласованно. В общем-то пока что им везло. По крайней мере, никто вроде не пытался их разыскать или куда-то вызвать. А может, и пытался — хрен его знает, не решит ли этот хренов губернатор отомстить им как-нибудь позаковыристее. Политики — у них ведь свои игры. Хойт внимательно посмотрел на Вэнса и взвесил, насколько позволяло его состояние, все «за» и «против». В голове уже приятно шумело, тянуло если не на новые подвиги, то во всяком случае на повторение старых, но он внял голосу разума, еще не окончательно утонувшего в пиве, и решил сменить тему разговора.

Но, как выяснилось, у остальных были другие планы на этот счет. Джулиан осведомился:

— Слушайте, а как вы думаете, искать-то вас не будут?

Вэнс встал и прошел к дверям, крайне недовольный происходящим. На пороге он остановился и без тени улыбки на лице сказал Хойту:

— Ну давай еще об этом потреплемся. — Он указал на телевизор и добавил: — Давай пригласим журналистов, пускай про тебя передачу сделают. Пусть вся страна узнает про своего героя хренова. — С этими словами он развернулся и вышел в галерею.

Хойт помолчал, подумал, а потом сказал Джулиану, мысленно обращаясь при этом к Вэнсу:

— Да никого они искать не будут. Для них еще важнее, чем для нас, чтобы это хреново дело поскорей забылось и чтоб наружу ничего не выплыло. Посуди сам: устроить гадость кому угодно здесь, в Дьюпонте — это уже само по себе большой риск. Вот пронюхают журналюги, что случилось, — и что они расскажут своим зрителям? Хренов губернатор затащил в лес молоденькую девчонку, чтобы она сделала ему минет. Этой Сайри лет девятнадцать-двадцать, а ему уже пятьдесят с хреном, и он, между прочим, губернатор этой долбаной Калифорнии. Она — маленькая блондиночка-студенточка, а он — большая шишка, чуть ли не кандидат в президенты, и притом вдвое, да нет, почти втрое старше нее. Вот это действительно мерзко, — повторил он столь удачно обыгранное сегодня слово.

Однокурсники смотрели на Хойта широко раскрыв глаза Хойт с Вэнсом больше не были мальчишками, как все остальные. Они прошли обряд инициации: стали взрослыми мужчинами, поучаствовав в самой настоящей драке не с кем-нибудь, а с профессиональным громилой. Они попали без всякой подготовки на ринг, где проводились бои без правил, и, оказавшись там, не струсили, не облажались, а победили.

Хойт отвернулся и уставился немигающим взглядом в экран телевизора всем своим видом давая понять, что считает разговор на эту тему оконченным. Нет, на самом деле он не слишком опасался каких-либо последствий. Красноречивое молчание, чередующееся с воспоминаниями о происшествии, работало на его имидж гораздо эффективнее, чем бесконечная пустая болтовня на эту тему. На этот раз прием сработал безотказно. В библиотеке воцарилась тишина. Все молчали. Слышно было, как из гостиной доносятся веселые возгласы играющих в четвертаки и как надрываются на террасе динамики, изрыгающие оглушительные вопли группы «Сворм».

На экране тем временем журналист «Спорт-Центра» брал интервью у какого-то бывшего тренера профессиональной лиги. Тренер был уже в возрасте, и при каждом повороте головы его бычья шея покрывалась густой сетью морщин и складок. Он объяснял новое «ударное» построение команды Алабамы. На экране возникло схематическое изображение игрового поля, по которому заметались белые линии, наглядно демонстрируя, как вот этот парень блокирует того парня, а тот парень блокирует вон того, и тогда можно прорваться в дыру вот здесь… Сначала Хойт еще пытался сосредоточиться и разобраться во всех этих тактических хитростях. Только этот старый пень забыл сказать, что во-он тот парень, блокирующий вот этого, должен быть размерами и весом с Бобо Болкера, потому что вот этот, которого он блокирует, содержит в себе не меньше трех сотен фунтов накачанных горилловым тестостероном, практически генетически модифицированных кибермускулов. Не накачайся защитник всяким хреновым гормональным дерьмом — и быть ему просто еще одним мешком костей на пути нападающего… Не прошло и полминуты, как Хойт, продолжая пялиться в телевизор, мысленно уже отключился от того, что происходило на экране. Думал он совершенно о другом: его опять посетила мысль, показавшаяся в тот момент очень важной, почти гениальной.

Вот бы повторить заново все то, что случилось тогда в Роще… А еще лучше было бы снять все это на видео… Эх, жаль, что уже ничего не получится… Да ведь каждый в братстве Сейнт-Рей просто должен увидеть пусть не эту драку, но что-нибудь подобное — обязательно. И вообще, пусть все ребята пораскинут мозгами насчет того, что для них означает это мелкое и незначительное происшествие. Дело ведь не только в них с Вэнсом. Не только в том, что они стали героями нашего времени. Речь о чем-то куда более серьезном. Дело касается духа, самой сути настоящего студенческого братства, такого как Сейнт-Рей, и здесь важно не только то, что они с Вэнсом дрались плечом к плечу… То есть это, конечно, важно, но нужно подходить к делу шире… Неясная, смутная концепция стала постепенно формулироваться в каких-то конкретных выводах. Все студенческие братства и клубы создавались с целью помочь формировать личность студента, делать его настоящим мужчиной. Собрать бы сейчас всех наших, подумал Хойт, ну, всех, кто живет в общежитии, и поговорить с ними об этом. Пусть парни подумают и обсудят то, что им покажется важным. Хрен там, ничего не получится. Да и ребята засмеют. Кроме того, он испытывал некоторые сомнения по поводу своих ораторских способностей. Произнести вдохновляющую пафосную речь — вряд ли такое получится с первого раза, без тренировки. А Хойт ничего подобного никогда не пробовал. Его сильными сторонами были чувство юмора, умение иронизировать над всем и вся, старательно разыгрываемое безразличие к происходящему и умение балансировать в своих шутках на грани соленого юмора и откровенной похабщины. В общем, его стиль — это стиль «Зверинец». Преподаватели английской литературы только и знали, что разглагольствовать о Сэлинджере: ах, «Над пропастью во ржи»! Да этот Холден Колфилд просто нытик и неврастеник. И вообще устарело это все. Для поколения Хойта актуален кинофильм «Зверинец». Сам Хойт смотрел этот фильм, наверное, раз десять… Чего стоит только сцена, когда Белуши хлещет себя по щекам и приговаривает: «Какое же я дерьмо»… Просто класс… а ведь есть еще «Тупой и еще тупее», «Свингеры», «Томми-бой», «Обычные подозреваемые», «Старая школа»… Ну, нравились ему эти фильмы. Хойт хохотал до упаду… правда ведь смешно, круто… остается только выяснить, заметил ли хоть кто-то еще из здешних обитателей серьезную сторону этих комедий? То, что делает их по-настоящему важными и значительными? Наверняка нет. Как же, разбежался, заметят они. А ведь речь в них идет о том, как остаться мужчиной в век нытиков и хлюпиков. Так вот, настоящее студенческое братство, такое как Сейнт-Рей, и создавалось ведь для того, чтобы выковать из молодого парня настоящего мужика, который будет разительно отличаться от типичного современного американского студента — вялого и безвольного размазни. Сейнт-Рей — вроде кредитки «Мастеркард», он дает тебе карт-бланш, чтобы заявить о себе, проявить себя — ох и нравилась Хойту эта метафора. Конечно, во взрослой жизни нельзя будет существовать так, как здесь, под прикрытием братства, нельзя ради хохмы нарушать все писаные и неписаные правила. Все эти студенческие выходки, все неповиновение и непослушание — это лишь тренировка для будущих серьезных свершений. Здесь, в Сейнт-Рее, можно научиться, по крайней мере, одному — почти все люди, сталкиваясь с крутыми, закаленными парнями, не позволяющими на себя наезжать, теряются и уступают инициативу, не зная, как себя вести. Усвоить это в состоянии каждый член братства — если, конечно, не считать ошибок природы вроде Ай-Пи. В чем, например, состоит главный урок той драки в Роще? Хойт закрыл глаза и в мельчайших подробностях с удовольствием вспомнил все, что тогда случилось, даже незначительные детали… Вот этот накачанный боров-телохранитель (Хойт прямо-таки видел перед собой его шею шире головы) хватает его сзади за плечо — совершенно неожиданно — и говорит голосом, не предвещающим ничего хорошего: «Чем это вы, пидоры, тут занимаетесь?» Девяносто девять из ста студентов колледжей, оказавшись в такой передряге: а) испугались бы при виде нависшей над ними кабаньей туши; и б) постарались бы умилостивить это враждебное божество, пытаясь подыскать правильный ответ на понятый буквально вопрос: «Да мы это… мы вообще ничего такого…» Он же, Хойт Торп, в отличие от девяноста девяти других студентов взял да и сказал: «Чем занимаемся? Да смотрим, как делают минет какому-то мудаку с обезьяньей рожей — вот чем мы занимаемся!» Вот уж чего этот накачанный, но тупой и до крайности примитивный сукин сын не ожидал услышать. У него в башке что-то перемкнуло — маленький мозг просто не справился со столь неожиданной информацией. Вместо того, чтобы подумать, этот кретин включил аварийный режим, в котором его тело могло действовать автономно, без участия головы. Естественно, разнообразием схем и моделей эти действия не отличались. Замах, удар со всей силы и… промах, поражение, неудача Контрвопрос «Чем занимаемся?», да еще в сочетании с яркой характеристикой, данной наглым тоном его шефу: «Мудак с обезьяньей рожей», — ответной реакции в программе, заложенной в башку охранника с такой же обезьяньей рожей, предусмотрено не было. Другое дело, что и Хойт не специально все это придумал. У него и времени-то не было думать. Он просто ответил на внешний раздражитель на уровне условного рефлекса, и это оказалось совершенно правильным. Все произошло мгновенно, словно он выстрелил от бедра, не целясь, и при этом попал в десятку. Победа была одержана благодаря тому, что он действовал в кризисной ситуации повинуясь инстинкту — «не дать на себя наехать»… Интуиция подсказала единственно верное решение. В голове Хойта постепенно складывалась вполне логичная схема… Ведь если присмотреться, то в университете на членов студенческих братств только и делали что наезжали — и администрация, вечно упрекавшая их за слишком усердное употребление алкоголя, травы, кокаина, «экстази»… а тут еще всякие придурки-отличники, подающие надежды аспиранты, преподы, разные меньшинства — панки, металлисты, гомики, лесбиянки, бисексуалы, садомазохисты, черные, латиносы, индейцы (или индусы? — хрен их разберет) — одни из Индии, другие из резерваций, в общем, все эти извращенцы и нацмены, обвинявшие таких, как Хойт, в расизме, сексизме, классовом снобизме — это еще что за хрень такая? — шовинизме, антисемитизме, ультраправых настроениях, гомофобии… Да уж, крепко укоренилась в этом университете терпимость по отношению к разным козлам и уродам… Главная мысль все более четко и осязаемо вырисовывалась в мозгу Хойта… Он даже позволил себе развить эту концепцию… Вот случись Америке снова вступить в войну, причем не в какую-нибудь там «полицейскую акцию» на другом конце света, а в настоящую войну, от которой будет зависеть судьба страны, — и где тогда, спрашивается, взять нужное количество настоящих офицеров, кроме тех парней, которые в военных академиях учатся? Кто придет на помощь кадровым военным? Только ребята из студенческих братств. Они единственные в стране образованные представители мужского пола, не переставшие думать и поступать… как настоящие мужики. Кто еще, кроме них…

Неизвестно, до чего еще додумался бы Хойт, но его размышления были прерваны самым бесцеремонным образом. Из галереи в библиотеку вошел парень по имени Хедлок Миллз — для своих просто Хеди, что было уменьшительным от Хедлок.[7] Церемонно поклонившись, он, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, сообщил:

— Хойт, одна дама, я бы сказал — очаровательная молодая леди — желает видеть вас.

Хойт поднялся с кресла, водрузил пустую пивную банку на ореховый стеллаж и, поддерживая игру, сказал:

— Прошу прощения, господа, долг гостеприимства обязывает меня покинуть вас, — после чего вышел из комнаты. Впрочем, несколько секунд спустя он вновь появился на пороге, ведя за собой хорошенькую невысокую брюнетку в топике, больше похожем на лошадиный недоуздок, шортах и шлепанцах.

Обернувшись к девушке и положив руку ей на плечо, Хойт проговорил:

— Пожалуйста, поздоровайся с моими друзьями… и вы, ребята… ну, типа того… познакомьтесь.

Девушка шагнула вперед и, помахав ручкой, сказала: «Привет!» Улыбка делала ее еще симпатичней.

Ребята ответили улыбками — очень любезными, как и подобает истинным джентльменам, в гостиной на несколько голосов прозвучало «Привет!» и даже «Добро пожаловать!» — лично от качка Джулиана. После этого Хойт сказал:

— Ну пока, ребята, увидимся. — Не снимая руки с плеча девушки, он развернул подружку и направился вместе с ней в сторону лестницы.

Некоторое время оставшиеся в гостиной парни многозначительно переглядывались. Потом Бу нарушил молчание; негромко, едва перекрывая голос комментатора «Спорт-Центра», он заметил:

— Это она. Ну, та самая девчонка, которая была у Хойта вчера ночью. Нет, ну ни хрена себе! Знаете что? Он ведь до сих пор понятия не имеет, как эту козу зовут!

Шарлотта переводила взгляд с преподавателя, доктора Левина, на окна, оттуда на потолок, снова на окна и обратно на доктора Левина. Шла уже вторая неделя занятий, а загадки и противоречия жизни в Дьюпонте продолжали сыпаться на нее непрерывным потоком. Шарлотта уже смирилась с неизбежностью постоянных открытий и потрясений. Она поняла, что там, за высокой стеной Голубых гор, она жила, как куколка в коконе — совершенно иначе, чем живет большинство ее сверстников. Горный хребет стеной закрывал ее от сложностей и… странностей жизни в большом мире. Очень многое, происходившее здесь, в университете, Шарлотта продолжала воспринимать с большим удивлением и настороженностью.

Аудитория представляла собой просторную угловую комнату с двумя высокими окнами в готическом стиле и с витражными стеклами. Витражи были дробными, фрагментарными, на их площади уместилось огромное количество изображений каких-то святых, рыцарей и прочих персонажей, в которых можно было узнать героев старинных книг. Спроси ее кто-нибудь об этом, и Шарлотта сказала бы, что вон те двое сошли со страниц «Кентерберийских рассказов», а вот этот рыцарь… там наверху… больше всего похож на Дон Кихота верхом на верном Росинанте… Несмотря на всю роскошь окон, потолок привлекал, пожалуй, еще больше внимания. Он находился ужасно высоко над головами студентов и преподавателей. Шарлотта даже и представить себе раньше не могла, что подобное возможно в аудитории. Поверхность потолка в пяти или шести местах разделялась темными деревянными арками. В тех местах, где торцы балок упирались в стену, находились капители слегка выдававшихся из стен полуколонн. Они представляли собой вырезанные из дерева маски — довольно потешные физиономии, с преувеличенным усердием косившиеся на раскрытые деревянные книги, помещенные по воле фантазии резчика прямо у них под подбородками.

Такая роскошь резко контрастировала с обликом ведущего занятия доктора Левина. На прошлой неделе, впервые придя в класс, доктор Левин был облачен во фланелевую рубашку и простые брюки — ничего особенного, рубашка как рубашка, даже с длинными рукавами, и брюки как брюки — нормальной длины. Сегодня же утром он вырядился в рубашку с коротким рукавом, с точки зрения Шарлотты, чрезмерно выставлявшую напоказ его тощие волосатые руки, а также в джинсовые шорты, демонстрировавшие значительную часть еще более волосатых и к тому же заметно кривоватых ног. В общем, преподаватель выглядел как семилетний мальчик, который по мановению волшебной палочки внезапно стал взрослым и даже старым; по ходу этого превращения он вытянулся в длину, голова его облысела, зато все остальные части тела изрядно обросли даже не волосами, а чем-то вроде негустой шерсти. И вот теперь этот семилетний старичок, водрузив себе на нос очки с толстыми, как два кубика льда, стеклами, обращался к слушавшим его как минимум трем десяткам студентов Дьюпонтского университета.

Этот курс лекций назывался — естественно — «Современный французский роман: от Флобера до Уэльбека». В прошлый раз после вводной лекции доктор Левин объявил, что следующее занятие будет посвящено «Мадам Бовари» Флобера. И вот сегодня трансформированный семилетний старичок адресовался к аудитории, а Шарлотте происходящее казалось все более странным и непонятным.

Доктор Левин уткнулся носом в книгу в мягкой обложке, отчего сразу стал похож на те деревянные маски, что косились на страницы деревянных книг, исполняя при этом главное возложенное на них задание: служить подпорками балкам, поддерживающим потолок. Впрочем, в отличие от деревянных уродцев, доктор Левин время от времени отрывался от книжки, водружал на переносицу уползавшие на кончик носа под весом собственной тяжести очки и обращался к студентам:

— Давайте остановимся на первых страницах «Мадам Бовари». Вспомните вот эту сцену: мы оказываемся в школе для мальчиков… В первой же фразе говорится следующее. — На этот раз доктор Левин поднял очки на лоб, а книгу к подбородку, уткнувшись в нее близорукими глазами: — «Мы готовили уроки, когда в класс вошел директор, а за ним новый мальчик, еще не одетый в форму; школьный привратник с трудом втащил в дверь парту для новенького». И так далее и тому подобное… м-м-м… м-м-м… так, так… — Он по-прежнему держал книгу у самого лица — Вот: «В углу, почти скрытый от наших взглядов дверью, стоял деревенского вида мальчик лет пятнадцати, выше нас ростом…»

Опустив наконец книгу, доктор Левин в очередной раз вернул очки на переносицу, оглядел аудиторию и сказал:

— Надеюсь, вы заметили, что Флобер начинает книгу со слов «мы готовили уроки» и «выше нас ростом», представляя таким образом одноклассников Шарля Бовари неким коллективом и предлагая нам ознакомиться с общим мнением, сложившимся о новом ученике. Надеюсь, ваше внимание привлек тот факт, что в дальнейшем писатель не прибегает к повествованию от первого лица множественного числа, более того, через несколько страниц мы распрощаемся с одноклассниками Шарля, и ни один из этих мальчиков больше не появится на страницах книги. Может мне кто-нибудь сказать, с какой целью Флобер использует этот прием?

Доктор Левин внимательно оглядел аудиторию через свои бинокулярные очки. Молчание. Судя по всему, этот вопрос поставил всех в тупик, что немало удивило Шарлотту, для которой ответ был очевиден. Но поразило ее другое: доктор Левин зачитывал им фрагменты из классического французского романа по-английски — и это при том, что его курс был обозначен как лекции продвинутого уровня по французской литературе. Благодаря высокому баллу, полученному на выпускном экзамене по французскому языку, Шарлотта могла пропустить курс базового уровня и начать занятия в той группе, где большинство составляли старшекурсники, — и им он читал по-английски.

Шарлотта сидела во втором ряду. Она уже подняла было руку, чтобы ответить на вопрос, но в последний момент застеснялась: как-никак, она здесь новенькая, и к тому же за версту видно, что она первокурсница. Кто знает, не посчитают ли ее выскочкой. Наконец после долгой паузы одна из девушек, сидевшая в том же ряду правее Шарлотты, подняла руку.

— Это, наверное, для того, чтобы читатель ощутил себя одним из одноклассников Шарля? Ну, в том смысле, что учится с ним вместе. Вот здесь говорится, — девушка уткнулась в книгу и стала водить указательным пальцем по странице, — говорится: «Мы сели за парты, и урок начался». Он снова говорит здесь «мы». — Высказав это смелое предположение, студентка с надеждой посмотрела на преподавателя.

— Да, в общем-то это верно и даже относится к тому, о чем я спрашивал, — сказал доктор Левин, — но я хотел бы, чтобы ответ на мой вопрос прозвучал немного иначе.

Шарлотта была просто потрясена. Девушка — ну, та, которая пыталась ответить на вопрос преподавателя, — цитировала один из величайших французских романов в английском переводе — и при этом доктор Левин даже не придавал значения этому факту. Шарлотта быстро поглядела по сторонам и, к своему ужасу, убедилась в том, что ее соседка слева, как и сосед справа, держат перед собой… английские переводы книги. Невероятно! Нет, она, конечно, тоже читала роман в переводе, но это было давно, еще в девятом классе. Ознакомиться с творчеством Флобера ей посоветовала, естественно, мисс Пеннингтон. Узнав, что на ближайшей лекции по французской литературе будет анализ «Мадам Бовари», Шарлотта три дня подряд читала текст в оригинале. В целом язык Флобера показался ей четким, ясным и не слишком трудным для понимания, хотя в нем было использовано немало редких грамматических конструкций, разговорных оборотов, а также слов, обозначающих уже вышедшие из употребления предметы быта и детали одежды. За этими словечками Шарлотте пришлось полазать по словарям. Можно было бы, конечно, не обращать на них внимания, довольствуясь общим пониманием сюжета и персонажей, но она не могла себе этого позволить хотя бы потому, что Флобер, по ее мнению, уделял много значения точным и конкретным деталям, вкладывая в них большой смысл. В общем, за три дня Шарлотта проанализировала едва ли не каждую строчку, разобрала роман на фразы и слова, а потом собрала заново — и чего ради, спрашивается? Оказывается, больше никто, включая преподавателя, по-французски роман не читал. В голове у нее это просто не укладывалось. Да как такое вообще возможно?

Тем временем еще три девушки попытались ответить на вопрос доктора Левина. Каждая при этом тыкала пальцем в небо, и каждый последующий ответ оказывался еще дальше от того, чего ожидал преподаватель. Оборачиваясь, чтобы услышать отвечающих, Шарлотта невольно окидывала взглядом аудиторию. Она заметила одну деталь: несколько молодых ребят, сидевших в задних рядах, показались ей слишком… слишком крупными, что ли, особенно на фоне стандартных стульев с откидными столиками-подлокотниками. У них были крепкие шеи, большие руки, а ноги, казалось, вот-вот разорвут брюки — далеко не самого узкого покроя. Никто из этих парней ни разу не поднял руку и вообще никак не попытался вступить в диалог с преподавателем.

Шарлотта сама не поняла, почему так получилось, но ей вдруг стало стыдно за весь класс, и она решилась поднять руку.

— Да, слушаю? — спросил доктор Левин.

Шарлотта заговорила:

— Я думаю, автор использует этот прием, потому что на самом деле первая глава — это изложение жизненного пути Шарля Бовари до встречи с Эммой, с чего, собственно, и начинается основная сюжетная линия. В общем-то последние две трети первой главы — это довольно сухое изложение биографии героя, но Флобер явно не хотел начинать свой роман таким образом, — тут Шарлотта почувствовала, что первый порыв смелости прошел и она начинает краснеть, — и поэтому он старается привлечь внимание читателя реалистичной, яркой сценой со множеством деталей и подробностей. Это совпадает с основным смыслом главы — показать читателю, что Шарль как был простым деревенским парнем, так и останется им на всю жизнь, пусть даже и сможет стать врачом и чего-то добиться. — Она поглядела в книгу и зачитала показавшуюся ей подходящей цитату: — «Une de ces pauvres choses, enfin, dont la laideur muette a des profondeurs d'expression…», — она оторвалась от книги и посмотрела на доктора Левина, — «…comme le visage d'un imbécile».[8] Таким образом, с самого начала книги Шарль предстает таким, каким мы — то есть другие мальчишки — видим его, а мы видим его так живо и так отчетливо, что на протяжении всего романа у нас в памяти остается образ того Шарля, каким он здесь появляется — безнадежного тупицы, бестолкового дурака.

Доктор Левин внимательно смотрел на Шарлотту и молчал. Ей показалось, что пауза затянулась секунд на десять-пятнадцать, хотя на самом деле времени, конечно, прошло намного меньше.

— Спасибо, — сказал преподаватель. Затем обратился ко всем присутствующим: — Это абсолютно точный ответ. Флобер никогда не навязывает нам своих взглядов, не пытается ничего объяснить, если у него есть возможность показать свою мысль наглядным сюжетным примером. Для того, чтобы проиллюстрировать или продемонстрировать что-либо читателям, ему нужна некая точка зрения, и как правильно отметила, — он повернулся в сторону Шарлотты, но сообразив, что понятия не имеет, как зовут девушку, просто сделал жест в ее направлении и подкорректировал свою фразу: — Как правильно было сказано…

Доктор Левин продолжал рассуждать в том же духе, позволив себе несколько раз в слегка завуалированной форме высказать похвалу ее интеллекту, но Шарлотта сидела с опущенной головой и так больше и не рискнула ни разу посмотреть на преподавателя. Щеки у нее пылали. На девушку вновь накатила волна хорошо знакомого чувства чувства вины. Все будет как всегда, весь класс, пришедший на эту лекцию, обозлится на нее, выскочку-первокурсницу, затесавшуюся в их компанию и чуть ли не на первом же занятии выставившую всех остальных полными идиотами.

Шарлотта не отрывала глаз от «Мадам Бовари» и старательно делала вид, что усердно записывает что-то в своем блокноте на спиральной пружине. Обсуждение романа шло своим привычным, по всей видимости, чередом: за каждым вопросом преподавателя в аудитории повисала тишина, и лишь после долгой паузы кто-нибудь пытался что-то высказать — на редкость примитивные и коряво сформулированные ответы. Постепенно обсуждение выродилось в простой опрос: доктор Левин спрашивал студентов уже только об основных сюжетных линиях. Отвечали практически одни девушки, хотя они составляли меньшую часть аудитории.

Вот доктор Левин задал очередной вопрос:

— В одиннадцатой главе Шарль, который еще не закончил обучение и не стал хирургом, идет на риск и соглашается сделать радикальную операцию по устранению плоскостопия у конюха по имени Ипполит. Операция проходит неудачно, это ставит крест на репутации Шарля и его дальнейшей карьере хирурга. Этот момент является поворотным в сюжете романа. Ну, может мне кто-нибудь сказать, что движет Шарлем, который прекрасно понимает, что находится далеко не на острие медицинской науки, но все же решает взяться за острый скальпель, — прошу прощения за невольный каламбур? Что заставляет его пойти на столь рискованный шаг?

Снова долгое молчание… Вдруг доктор Левин сказал внезапно удивленным голосом:

— Да! Мистер Йоханссен?