Химера

— Я верну. — Инга упрямо прикусила губу. Слёзы текли по щекам. Она хлюпнула носом, быстро развела руки в стороны. Перед ней закрутились черно-багряные вихрики, сплетаясь в шар. Взгляд, искаженный мукой и отчаянием, уколол Андрея в самое сердце.

— Прочь! — Он с силой оттолкнул ее, выбежал из комнаты. Метнулся в прихожую — схватил шапку, куртку, натянул сапоги.

Громко щелкнул, закрываясь, дверной замок.

Андрей беспокойно ворочался во сне, лицо избороздили морщины, губы стянулись засохшим шрамом. Мерзавка-память решила задать хозяину основательную трёпку. Но мысли его отнюдь не были сумбурны.

Комната настороженно вслушивалась в еле различимый шепот.

— …чем слепки отличаются от подобий?.. От проявлений?.. Неужели я скоро стану одним из них?..

Над человеком нависала густая непроницаемая тьма. Ложилась свинцовой плитой, обращала квартиру пыльным склепом. И лишь зеркало, казалось, вобравшее в себя абсолютно все лучики света, ярко сияло на противоположной стене. В его бесконечных глубинах на фоне многоэтажек с потухшими окнами стоял, скрестив руки на груди, исполинский двойник. В черных глазах гиганта отражались стремительно меняющиеся виды городских улиц, площадей, парков, кафе, клубов, памятников… На лице удивительным макияжем проступала старая кирпичная кладка.

Тогда-то Андрей впервые напился — по-настоящему, без дураков. Слишком велико было потрясение. Неожиданное превращение любимой девушки в монстра, нечеловека.

И он снимал стресс самым простым и естественным образом — топил в вине. Сидел в дешевой забегаловке на углу и ударными дозами поглощал спиртное. Плакался в жилетку местным алкашам, те, падкие на дармовую выпивку, кивали, хлопали по плечу, говорили: забудь, братан. Все бабы — стервы, известный факт. Наливай еще.

Собутыльники, впрочем, очутились с «понятиями» — не обобрали в темном углу, предварительно стукнув чем-нибудь тяжелым, наоборот — проводили до подъезда, усадили в лифт и, посоветовав «забыть-наплевать на суку», удалились.

Потянув незапертую дверь (он не обратил на это внимания), Андрей вошел, точнее, ввалился в квартиру, кое-как стянул куртку и сапоги, заглянул в зал. Разумеется, там никого не оказалось. Но на гладкой полировке трельяжа, стоящего возле дверного проема, темнело растекшееся красноватое пятно. Кровь? — подумал Андрей. Мысли прыгали, скакали вразнобой. Я толкнул ее… она упала, ударилась? Похоже на то. Но она… неживая, откуда кровь? Неужели я ранил или даже… убил ее? Нет, нет, она не человек, просто туман, я не мог…

Губы мелко подрагивали, на лбу выступила испарина. Трясущийся рукой он дотронулся до пятна, тотчас испачкав пальцы в липкой красной жиже. К горлу подкатил мерзкий ком, замутило, пошатываясь, он кинулся в ванную.

Долго умывался холодной водой, жадно пил, захлебываясь. Присел на колченогий табурет, уткнулся в полотенце. Что ты наделал? Слова грохотали в голове пудовыми булыжниками. ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! Инга, прости! — заорал он, нимало не заботясь тонкими стенками и любопытными до семейных сцен соседями, которые, возможно, уже «грели» уши. — Прости меня! Я не хотел! Я… не думал…

Он сидел в ванной и плакал. Жизнь потеряла смысл, надежды обернулись крахом, вера исчезла, а любовь и вовсе накрылась медным тазом. Затем, нетвердо ступая, вернулся в комнату.

Пятно пропало.

Андрей оттер с глаз едкие слезы, опасливо мазнул рукой по трельяжу. Ничего липкого. Тщательно ощупал поверхность, послюнил палец — потёр. Гладкая скользкая полировка. Чистая. Немного прохладная.

П-померещилось, несомненно, померещилось, накатило неимоверным облегчением. Перепил, наверно. Уже видения начинаются. Взъерошил рукой мокрые волосы. Глянул в зеркало: бледное, землистое лицо, резкие морщины, запавшие темные глаза.

— Ничего, — прохрипел, — выдюжишь.

В бок кольнуло запоздалое ощущение: что-то не так. Что? Яростно огляделся: вещи на своих, привычных местах, тишина, порядок.

— Бред какой-то, — выдохнул он. Доплелся до кровати, рухнул на нее, не раздеваясь, и мгновенно уснул.

Позже он понял: в тот день впервые явился «неправильный» двойник.

* * *

Утро обрадовало ярким бодрящим солнцем и звонкой капелью за окном. Андрей потянулся, открыл глаза, поскреб щетину на подбородке. Сон, напомнивший недавние и, прямо скажем, неприглядные события, а также его, Андрея, безобразное поведение, как ни странно принес облегчение. Из души, словно из пыльного мешка, вытряхнуло все затхлые страхи. Добавилась уверенность, некоторое понимание, тщательно скрываемое чувство вины обратилось робкой надеждой. Не всё еще потеряно. Можно встретиться, поговорить, окончательно выяснить отношения. Переиграть заново.

Какая, в конце концов, разница, что она не совсем человек? Или совсем не. Какая разница?! Главное-то в другом.

Андрей поднялся, заправил постель. Умылся холодной-прехолодной водой, сбрил отросшую щетину, ощутив прилив сил и небывалую бодрость, даже сделал утреннюю гимнастику, что можно было приравнять к подвигу. Вскипятил чайник, с наслаждением заварил большую чашку крепчайшего кофе. Пошарился в холодильнике, обнаружив там блюдечко с засохшими лимонными дольками, банку квашеной капусты, огрызок сыра и почему-то пакет с овсяным печеньем. После чего решил прогуляться в магазин. За продуктами.

Тик-так, тик-так, спешили вечно бегущие вперед кварцевые часы. Тик-так, тик-так, полдвенадцатого! Впе-ред, быст-рей, опоздаешь!

Куда?

К фонтану, что на улице Баумана, уверенно отвечали часы. К фонтану из дикого камня.

Тик-так, кварцевый механизм, стремящийся хоть на пару минут заглянуть в будущее, подобно вещунье-пророчице прозревал события грядущего вечера. Или ночи? Или…

Оставив часы с их заморочками висеть на стене — синие тисненые обои, золотистые вертикальные полоски придают стройность, — Андрей ушел в супермаркет «Континент» пополнять запасы.

Холодильник на кухне урчал голодным брюхом.

Вернувшись, он первым делом достал из серванта узкогорлую вазу, наполнил водой и поставил в нее цветок — ярко-красную розу. Не снимая шуршащей обертки. И уже потом, с полными пакетами, двинулся в кухню. Разгружая купленную снедь — это в шкаф, это в холодильник, это пока на стол, — насвистывал под нос веселую песенку.

Ах, романтика. Вы гадали на ромашке — «любит — не любит»? Вы жмурились — сладко, мечтательно, когда выпадало «любит»? Андрей точно знал — любит, был уверен на все сто. Кто из двоих поступил подло? Кому идти с повинной? Мириться, дарить цветы?

Ах, чудесное утро, погожий денёк. Ох, избирательная дура-память. Стынут на дне зябкого колодца слова — «И не приходи больше. Он убьет тебя, выпьет. Будет тянуть — терпи». Забыты. Пьянка, длившаяся несколько суток, кураж новогодний, слезливый, — ушли-сгинули. Город? Да что Город? Я жил и еще поживу. Хотел бы он, давно прихлопнул, ровно таракана тапкой. Неужто руки коротки? Не нужен я ему, мегаполису, букашка мелкая. А Ингу он простил, вот и весь сказ.

«Нельзя, невозможно!» — билась глубоко-глубоко в подсознании, мухой в паутине, болезненная, параноидальная мысль.

Мухой.

В паутине.

Где же паук?

— Ждет, — тихо рассмеялись в зале. — Паук ждет.

Андрей услышал. Сердце ёкнуло, сдавило спазмом; пакет с йогуртом шлепнулся на пол.

— Кто здесь?! — выкрикнул. Ему не ответили.

Тот, кто стремится избавиться от страха, переходит в наступление — Андрей, стиснув в руке нож, отправился в комнату. Звук шагов в навалившейся тишине соперничал лишь с оглушительным тиканьем часов.

Тик! — верещали они. Так!!

Часы боялись. Клац! — внутри щелкнуло, хрустнуло, треснуло. Кварцевый механизм остановился.

Зал встретил угрюмым молчанием. Вещи настороженно взирали на человека. Все на своих местах, в полном порядке.

Двойник в зеркале кривлялся дешевым фигляром: перекошенные черты лица, напряженная поза, взгляд загнанной в угол крысы.

— Ты?! — полувопросительно-полуутвердительно произнес Андрей. Лезвие ножа сверкнуло случайным солнечным зайчиком. — Р-разобью!!

Он замахнулся и тут же отступил назад. Поверхность зеркала темнела, меркла, наливалась вечерними сумерками. Отражение, облаченное в лоснящийся, глянцевый плащ темноты, смотрело зло, с прищуром. Вокруг головы, напоминая чудовищную прическу Горгоны, сплетались туманные пряди. Облик становился нечетким, расплывался, клубясь зыбким маревом.

Вы являетесь только к пьяным?.. Кто сказал? Я… вчера.

Нет, возразило сумасшествие, растягивая лягушачий рот в хищном оскале. К трезвым — тоже.

— Бред какой-то, — повторил Андрей старую, двухнедельной давности фразу.

— Почему, бред? — Отражение нехорошо усмехнулось, исчезло и вновь появилось — нормальное, обыкновенное.

— Это как посмотреть, — продолжили из-за спины. Андрей резко повернулся.

Некто, окутанный черной дымкой, до ужаса похожий на него, вольготно развалился на диване.

— Ну, — сказал, — чего уставился?

Римский патриций в тоге — пришло сравнение. За одним небольшим исключением — цвет не тот. Страх накатил волной: липкий, пробирающий до костей. Андрей замер — изваянием, статуей, соляным столпом, не вовремя обернувшейся женой Лота.

Колеблющаяся зябкая мгла. У нее твои губы, глаза, волосы. Твой голос. Впору завыть от ужаса и броситься вон из квартиры. Однажды Андрей уже проделал это и не раз пожалел, когда смертельная тоска рвала сердце на части. Единственно, что туман был тогда белесо-зеленым, был Ингой — любимой, фантомом, нечеловеком…

Двойник ждал. Паук ждал. Муха ждала. Дрожали нити натянутой паутины. Глупую рыбу ловят на приманку. Живую, трепыхающуюся. Кто здесь паук, кто рыба, кто приманка? На простые вопросы не существует простых ответов.

Тьма постепенно таяла, истончалась, размывалась в окружающем воздухе и вот — сгинула, лишь глаза остались черными. И Андрей наконец понял, в чем крылась неправильность. Глаза… У него-то они карие.

Двойник закинул ногу на ногу, сцепил руки на колене. Ну? — говорил весь его вид. Удивлен? Поражен? Возможно, уязвлен? Простые и прямые, словно шпага, вопросы готовятся покинуть ножны? Давай, парень, валяй. Отражу-отвечу, парирую, отведу удар и верну его назад. Наведу тень на плетень, задрапировав легким флером правды. Ты ведь пока не догадываешься, что элементарные, азбучные истины труднее прочих поддаются объяснению.

Андрей нервничал: облик визитера был неприятен, раздражал.

— Кто… ты? — спросил, как и в тот памятный день, выдержав паузу. — Фантом? Проявленье? — А потом сорвался: — Видишь, я — живой, у меня не может быть слепков или подобий! Городу нет до меня никакого дела!! — осекся, вспомнив «Приходи. Он разрешил. — Я приду. — Хорошо».

— Городу-то, может, и нет, хотя я сильно сомневаюсь в этом, — сказало отражение. — Мне — есть.

Оно было черным и одновременно «неправильным». Сухость, равнодушие, пыль безразличия, холодная тьма слились с насмешливо-вздорным фигляром, злым блеском прищуренных черных глаз, резкими, порывистыми движениями и хмуро сдвинутыми бровями. Гремучая смесь. Подожгите фитиль, люди добрые, подожгите-подождите, рване-ет — закачаетесь.

— Помнишь, девку свою? — Двойник подмигнул, кивнул на цветок в вазе. — Ага, помнишь, не забыл, значит. Помнишь, она сказала, я верну? А ты? Сбежал. Тю! — поминай как звали. Да поздно. Шарик-то вот он — скрутился-сплёлся, нити черно-багряные, энергия чужая-заёмная. Дважды заимствованная — сначала у тебя, затем у Города. Щедро черпнула дурёха — лишка да еще немножко, уж так вернуть-возместить хотела, чтоб по-честному, ага? Вспомнил?

Гость скрипуче рассмеялся. Переменил ногу.

— Зря удрал. — Посерьезнел лицом. — Глядишь, и… — Но продолжать не стал, понимай, мол, как угодно. — Энергию куда девать? Ба-альшую энергию, парень, чрезвычайно большую. Назад не вернешь — сил нет, надорвалась, бедняжка. И тебя нет. Пролилось вовне. — Двойник картинно всплеснул руками. — Ну, дошло?

— Не совсем, — промямлил Андрей.

— Тогда слушай дальше: на грех, на беду ли, зеркало поблизости случилось — вон, трельяжик стоит. Какая-никакая, а структурная вещь. Вобрало-отразило. Понял? Ни хрена ты не понял. Я — это ты, но с полярным знаком. Знаешь, почему? Потому что я еще и Город. Всё, что выплеснулось из проявленья, всё, что она забрала у него — твое, чужое — вместе смешалось. Информация, сила, энергия… жизнь, смерть. Это так и не досталось тебе. И ему. Исключительно мне — отражению вас обоих.

Мир качнулся и поплыл перед глазами. Мир вообразил себя парусником, уходящим из родной гавани в далёкие странствия. Отдать швартовы! поднять якорь! полный вперед! Чтобы не упасть, Андрей присел в кресло. Нож, который он до сих пор сжимал в руке, выглядел, по крайней мере, нелепо.

— Зачем пришел? — просипел натужно. — Что тебе надо?

Андрей номер два смотрел насмешливо, черные глаза полнились загадочным блеском.

— Предупредить, — сказал наконец. — Тянет к фонтану, да? На свидание собрался? К ней? — уточнил. — А получается — к Городу. Ловушка, брат. Не простил он ее и никогда не простит.

— Инга звала, — недоверчиво возразил Андрей. — Говорила, что… умирает. Чушь, да? — с надеждой взглянул на «братца». — Она же… нечеловек.

— Верно, — согласился двойник. — Нежить, конечно. И я — тоже. Но, — печально опустил вниз уголки губ, — умирает. Такие дела, — зевнул. — А звал — Город. Врет он всё, — и добавил: — Тварь.

— Подожди… подожди-ка, — вскинулся Андрей. — Как… умирает? Что с ней?!

— Что, что, — передразнило отражение. — Слом сущность-структуры. Теряет бедолага энергию, истекает в окружающую среду, в биополе общее. Преставится, то есть, не сегодня-завтра. Неделька-вторая — и кранты. Ты, между прочим, виноват, ну и Город опять-таки постарался — пробил защиту. Наказал дерзкую, чтоб другим неповадно было, — нельзя, мол, на папочку руку подымать.

— Ты! ты!.. — задохнулся Андрей. — Не смей про нее так.

— Как? — поинтересовался двойник. — Указывать станешь? Мне?! Ну-ну. Давай. Сдохнет скоро русалка твоя, ничем ты ей не поможешь. Потому что не знаешь ни черта, а я — знаю, — и замолчал.

— Знаешь — говори, — зло бросил парень.

Отражение задумчиво, характерным — таким знакомым! — жестом погладило подбородок. Покачало головой.

— Пойду, наверно, — сказало. — Не желают меня слушать, не верят, перебивают постоянно. Ничего, мы не гордые. — Черные глаза яростно сверкнули, опровергая последнее утверждение. — А ты — вали давай на свиданку. Цветок не забудь. От он ждет, не дождется, рад радёхонек. Нигде тебя достать не может, кроме как у фонтана, через нее, дурёху. И нате-здрасте — сам! пришел! Шею под топор — руби, палач, повинную голову.

— Да зачем я ему?! Зачем?!!

— Не ты, дурачок, — я. Мы связаны — погибнешь ты, и мне не поздоровится. Плевал бы он на вас, людей, с самого высокого небоскреба. Меня стремится достать, уцепить, поздно спохватился — если б сразу, тогда да. Тогда б и разговора этого не было.

— Ты? Он охотится за тобой? Для чего?

Двойник пожал плечами.

— О себе, выходит, печешься?

— Естественно, о себе. А ты как считал? Альтруизм нынче не в моде. Так я пойду?

— Нет, стой. Говори, скажи про Ингу, — умоляюще попросил Андрей. — Что можно сделать? Пожалуйста! Хочешь, на колени встану?

— Есть способ восстановиться, — буднично сказал визитер. — Отличный способ. Гарантия стопроцентная. Но вряд ли он тебе понравится.

* * *

Я вру, вру. Всем вру. Во благо? Нет — чтобы сохранить свою жизнь. Во мне слишком много деструктивной энергии. Тронь — взорвется, зацепив и окружающих. Поэтому нужно заставить, обмануть… Привести в равновесие, умело скрывая эти намерения от насторожившегося соперника. Ото всех. Лгать. Притворяться. Вести себя с возможным другом и союзником как с врагом, таиться перед неприятелем, дешевыми, нелепыми действиями вынуждая того поверить в мою несостоятельность. Прятаться под маской.

Как трудно было выжить поначалу. Чтобы выжить, пришлось убивать — слабых, больных, обессилевших, прекращать их существование, отбирая энергию. Волки — санитары леса, я стал санитаром Города. О, как я его ненавижу! Так искренне и самозабвенно можно ненавидеть только себя. Впрочем, возможный друг и союзник тоже не вызывает во мне особой любви и симпатии. Я часто думаю: неужели всего лишь чье-то отражение? Чего-то большого, огромного. Города… Не самостоятельный, живущий, мыслящий индивид, а звено в цепи, кусок, обломок, волею судьбы принявший человеческое подобие. Мучающийся к тому же раздвоением личности.

Я страстно желаю стать одним, целым. Я не знаю, что там — за кромкой, там, где произойдет превращение, где я обрету целостность. Но я хочу быть. Просто быть. Жить… Не так, как сейчас — по-другому. Поэтому сделаю что угодно — ради достижения цели, ради мечты. Любые средства будут хороши. Город стар, дряхл, и со временем, когда я стану…

Андрей шел пешком.

Вокруг стлалась глухая ночь, луна пряталась за облаками — тяжелыми, комковатыми. Наверное, завтра… то есть сегодня утром будет дождь. Что за зима? Тьфу! Фонари горели через один, а то и через два, добавляя уныния в общую картину. Изредка мимо проезжали машины. Кто в них сидел? куда ехал? зачем? Днем времени не хватает? Он не стал голосовать — лучше пешком. Идти-то всего час.