Тайна горы Крутой

— Отползай… Отползай, Юлька, — долетел испуганный Павкин шепот. — Задом, задом пяться!.. Потихоньку пяться!

«Отползай, — с досадой думал Юля, — что я, рак, по-твоему». Он хотел вытянуть руку из крапивы, но кусты предательски дрогнули. Трезор поднял голову и навострил уши. А крапива жалилась сильнее. Юле казалось, что лежит он на муравейнике. Вот ведь есть такие люди — гипнотизеры. Скажет гипнотизер: «Усни!» Глаза сами закроются. И Юля решил испытать свои способности, может, выйдет.

— Усни, Трезор… Трезор, усни… Усни, Трезор… — твердил он.

К укрытию подошел крупный белый гусак, вожак стаи. Придирчиво, со знанием дела осмотрел он распластанного в крапиве мальчика, затем качнул головой и, изогнув шею, долбанул твердым, как железо, оранжевым клювом в голую кисть. Резкая боль пронзила тело. Но, помня о Трезоре, Юля только плотнее стиснул зубы: «Будь что будет!» Теперь уж никто не обвинит его в трусости или нерешимости! Он докажет, что сила воли у него есть.

Гусак обнаглел, обошел Юлю со стороны, заметил на заднем кармане брюк блестящую пуговицу и снова прицелился. Юля дрыгнул ногой, гусь, замахав крыльями, с гоготом ринулся в глубину двора, за ним устремилась стая.

Трезор вскочил и подозрительно уставился на кусты. Юле казалось, что собака смотрит прямо на него.

— Павка, — чуть слышно позвал он. — Павка…

За забором послышались удаляющиеся шаги.

«Неужели сбежал. Не может быть!»

И тут, перед лицом «опасности», Юля вдруг почувствовал в себе уверенность. Он стал обдумывать создавшееся положение. Осторожно осмотревшись — надо ведь наметить путь к отходу, — Юля увидел в траве несколько гусиных перьев. Они лежали почти рядом. Не спуская с Трезора глаз, мальчуган дотянулся до находки и распухшими от крапивных ожогов пальцами собрал перья. В это время с улицы в калитку дома, во дворе которого «застрял» Юля, громко постучали.

Трезор гигантскими прыжками бросился к воротам. Юля воспользовался этим, подскочил к забору и скрылся в отверстии.

Тима уже потерял терпение, ожидая приятелей в голубятне. Несколько раз он чуть было не открыл двери без сигнала. Но вот наконец-то три удара. Тима откинул крючок.

— Где Павка? — спросил Юля, перешагивая порожек.

— Не прибыл еще.

— Куда же он делся? Ну, Тимка, я чуть Трезсру в зубы не попался. Вот была бы история. На, бери перья.

В дощатые двери опять трижды постучали. Появился Павка.

— Здесь уже? — сказал он удовлетворенно. — А Трезор чуть через ворота не перепрыгнул, пока я стучался.

— Так это ты стучал?

— А кто же, — просто, с некоторым даже изумлением ответил Павка.

Разложив на ящике с таким трудом добытые перья, ребята принялись за изготовление футлярчиков. Юля обрезал перья сантиметра на два-три от основания. Получились легкие, удобные трубочки. Павка проткнул каждую трубочку иголкой и продернул в отверстия по суровой нитке для того, чтобы прикрепить футляры к ногам голубей. Тима, взяв лист плотной бумаги, нарезал бланки для депеш.

В эту ночь, получив разрешение родителей на ночлег в дровянике и на поездку к Тиминому дедушке в Малую Падь, друзья снова собрались в голубятне. На полатях расстелили кошму, потом тулуп. Укрылись одеялом. Долго шептались в темноте. Тима мечтал разыскать Лапина.

— Только бы найти. И Семен бы обрадовался, и Вася. Он вообще-то хороший. Спорит, правда.

— А как мы с тобой будем? — приподнялся на локте Павка. — Я найду Лапина, а ты в другой стороне, как узнаешь?

— Если я найду, тебе Юлька сообщит. Ну и ты тоже.

— Юлька, не забывай, слышишь?

Юля что-то буркнул в ответ и отодвинулся. Обидно было оставаться дома, когда товарищи едут на серьезное и важное дело.

— Тима, ты спишь? — не унимался Павка. — Давай, знаешь, как назовем наш отряд?

— Какой отряд?

— Меня, тебя, Юльку. Хорошее название выдумаем. Как вот партизаны. Я уже придумал: «Победители воздуха».

— Не подходит. Давай лучше «покорители». Это воздух нам покорится. Слушаться нас будет! «Покорители воздуха»!

На площадке прозвучал горн, и вскоре в лагере затихли голоса. Кто-то торопливо протопал босыми пятками у самых дверей голубятни.

— Наши отбой сыграли, — вздохнул Тима, — спим, Павка. А отряд наш пусть называется «Покорители воздуха». Очень правильное название.

На город опустилась ночь, на улицах вспыхнули сверкающие гирлянды электрических огней. С пристани на реке раздались звуки колокола, верно, отбивали склянки. С неба подмигивали звезды. Из-за Крутой выплыл ущербный диск луны. Лагерь уснул.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПУТИ-ДОРОГИ

«Велика наша земля. За три года и то, пожалуй, да что — пожалуй, наверняка не обойти ее всю. Шагай и день и ночь по лесам, горам, степям и равнинам без ночевок и привалов — все равно не успеешь: мал срок три года! Если даже поплывешь по бесчисленным рекам на лодке, по морям на пароходе, по пустыням, где пока еще не орошены сыпучие пески, поедешь на верблюдах, не хватит одной тысячи восьмидесяти дней, чтобы осмотреть Родину. А за три года ой-ой-ой что можно сделать…» — так размышлял Тима, сидя у окна вагона скорого поезда Новострой — Урминск. На востоке будто вишневый сок разливался по светлому небу. Подожженные солнцем, запылали закраины облаков. Они разгорались все ярче и ярче, и вот из-за гор выкатилось солнце. От его лучей вспыхнули росинки на траве и цветах. Но это только на холмах. В низинах еще курился туман. Густые молочные хлопья расползались, редели, рассеивались. Сквозь них, как сквозь матовое стекло, виднелись поля.

«Ле-чу, ле-чу, ле-чу…» — попыхивал паровоз. Сонная речка с зеркальными омутками в осоке осталась позади. Хорошо у таких омутков сидеть по утрам с удочкой и подкарауливать серебристых язей!

Пронесся мимо лесок. Стройные, кудрявые березки, гибкие рябины, пышные черемухи. Хорошо в таких рощах собирать белые грибы на крепких пузатых ножках. Заметишь в траве одну коричневую шляпку, присядешь, раздвинешь зеленые стебли, а там — целое грибное семейство!

В низине у реки просыпалось село. Брели на пастбище коровы, лениво помахивая хвостами. На шеях у коров болтались колокольчики. За околицей, на пригорке, шевельнула плоскими крыльями мельница.

А поезд мчал Тиму по уральской земле. Удивительно! Недавно тайга подходила почти к самому полотну, к окнам вагонов тянулись колючие лапы пихт, елей и сосен, а сейчас — равнина. И родные горы вдалеке, похожие одна на другую. Которая из них Крутая?

Тима вспомнил, как провожал его Юля. Одиноко стоял он на пустом перроне (Павку в Малахит отправили раньше). «Чудак Юлька. Обеими руками махать начал и побежал еще вдогонку». Представилось опечаленное скуластое лицо друга, его взлохмаченные волосы и грусть в глазах-незабудках. Тима вздохнул, подложил под голову узелок с провизией и прилег. Вагон мягко покачивало, и колеса будто напевали колыбельную песню.

Проспал Тима недолго. Кто-то настойчиво теребил его за плечо. Тима открыл глаза и оторопел: перед ним стоял проводник и держал в руках клетку с Мраморным.

— Твоя птица? — спросил он.

— Моя.

— Разлучить тебя с ней придется. В пассажирских вагонах возить птиц запрещено. Будем составлять акт.

«Вот так штука! Не учли. Павка тоже, наверное, в акт попадет. Высадят! Конечно, высадят, раз правила нарушили». Тима собрался с духом, умоляюще взглянул на проводника и как можно вежливее попросил:

— Дядя, разрешите до Урминска. Дело у меня очень, очень важное. До Урминска недалеко, совсем рядом. А голубь ведет себя тихо. Он и не воркует даже. Можно, дядя?

Голос у мальчика был так покорен, а в глазах такое отчаяние, что проводник задумался. А Тима с лихорадочной быстротой перебирал в голове возможные варианты завершения неожиданной истории.

«Если согласится, хорошо. А если будет отбирать Мраморного, надо вылезать. До Урминска уже близко и можно дойти пешком…»

— Для птиц, племянник, особый вагон есть.

«Все пропало!»

На верхней полке кто-то закряхтел, свесились ноги в мохнатых шерстяных носках. «Сейчас и этот скажет: «нельзя, мешают, беспокоят», — с горечью подумал Тима. Но пассажир, могучий старик с окладистой бородой, спустился вниз, сел рядом с Тимой и сказал басом:

— Пусть везет голубя. Парень в лагерь к друзьям торопится.

— И то, — поддержала соседка, женщина в цветастом платье с корзинкой на коленях. Готовясь к завтраку, она вынимала из корзины и раскладывала на столике всякую снедь: вареное мясо, ватрушки, пирожки, огурцы. — Не мешают нам голуби. Парень — тоже, видать, тихий. Как звать-то?

— Тимой.

— Тимофеем, значит? Доброе имя. Старшего у меня Тимофеем зовут. Может, слыхал про Героя Труда тракториста Тимофея Лосева? Про него во всех газетах писали, и портреты были. Есть, поди, хочешь? — Не дожидаясь согласия, она пододвинула Тиме сдобную творожную ватрушку, поджаренный кусок мяса и сочный соленый огурец.

— Ты, товарищ проводник, разреши парню птицу довезти, все просим за Тимофея.

Вошел еще пассажир, статный, подтянутый военный с зелеными погонами старшины-пограничника. Через плечо — полотенце с бахромой, в руках — мыльница. Он посмотрел на проводника, на Тиму, на клетку, сразу понял, в чем дело, и блеснул ровными зубами:

— Присоединяюсь и тоже прошу!

Проводник перевел взгляд с веселого, пышущего здоровьем лица старшины на расстроенную физиономию Тимы и махнул рукой.

— Уступаю! — он поднял клетку. — Хорош голубок! Почтарь чистых кровей, и расцветка под мрамор! — В голосе его прозвучали теплые нотки, знакомые каждому голубеводу. И Тима понял, что никогда бы этот усатый и строгий человек в форменной фуражке железнодорожника не высадил его с голубем.

— Ишь, какой бойкий, — сказал проводник. — Только, племянник, для порядка я голубя у себя в купе повезу. Согласен?

Тима проводил Мраморного до служебного купе, попутно умылся и, свежий, сияющий, возвратился обратно.

Дорога делала крюк. В окне мелькнула белая будка путеобходчика. «Так-так-так, так-так-так» — лязгнули под колесами вагона стрелки. Рванулся и сразу затих басовитый гудок паровоза.

— Бери ложку, бери бак, бери ложку, бери бак, — шутлива пропел старшина, раскрывая коричневый чемодан. — А ну, солдат, приобщайся, — он улыбнулся Тиме и, заметив на его рукаве красную нашивку, поправился, — товарищ пионерский сержант, милости прошу к нашему шалашу!

Очень вкусным бывает любое угощение, если оно предложено от души, от чистого сердца. Тима с аппетитом выпил две кружки какао из огромного термоса, попробовал домашнего печенья. Потом завязался оживленный разговор.

Каждый рассказывал о своем крае. Тима тоже рассказал о городе Новострое, которого пока еще нет на картах, а в жизни он имеется, о металлургическом комбинате, самом большом в Союзе, о замечательном пионерском лагере во дворе рабочего городка, о ребятах, о новых стройках… Как только Тима упомянул о строительстве, старшина загорелся. Он потирал руки и все расспрашивал подробности.

— Ждите меня в гости, — решительно объявил он. — Демобилизуюсь, обязательно к вам приеду. Ведь я, товарищ пионерский сержант, по мирной специальности — строитель.

— А там, на границе? — заметил Тима. — Там тоже нужно, чтобы охранять.

— Ну, об этом не беспокойся: не пролезут, не проплывут, не проползут и не пролетят! А строить надо, и много строить.

— Вы на границе скажите своим, что мы строим, — попросил Тима. — Не мы сами, а взрослые, но пионеры тоже помогают. Наша дружина лом железный собирает, на полях помогает. Нас, пионеров, много! Ясно?

Старик-сосед одобрительно крякнул и погладил бороду:

— Люблю молодежь! Огонь! Видно, и мне придется к вам, Тимофей, ехать. Рассказывай-ка, как у вас с посевами?

Тима смутился: этого он не знал. Поля вокруг города видел, а что на них — рожь ли, пшеница ли? Сады в Новострое наверняка есть. На пришкольном участке нынче шестые классы сажали ветвистую иргу, стелющиеся яблони, смородину. Да и во дворе рабочего городка Коля Хлебников с Василием Тимофеевичем Катаевым развели целый плодово-ягодный питомник. А вот посевы! Тима начал покрываться краской стыда. Выручила соседка. Она строго взглянула на старика:

— Мал еще он в таких делах разбираться! Подрастет, все знать будет!

— Мал? — лохматые брови деда поднялись вверх. — Ну, нет, гражданочка, свой край каждый знать должен. Я встречал таких-то, как он. Большие дела им знакомы. Один, вроде Тимофея, у нас в партизанском отряде был — воевал.

С удовольствием отметив, что к рассказу прислушались, старик откашлялся, степенно погладил бороду и продолжал:

— Пришел малец в отряд ночью. Стужа лютая, метель меж сосен, что твои курские соловьи, посвистывает, весь лес насквозь продувает, как дырявый полушубок. Видит часовой, бредет кто-то по сугробам. Шагнет — остановится, шагнет — остановится. Что, думает, за шагомер такой пожаловал? А сугробы намело в ту зиму, я вам доложу, мне по пояс…

Тима мысленно поставил себя рядом с дедом и с огорчением отметил, что те сугробы закрыли бы его, Тиму, с головой.

— Привел часовой задержанного в землянку. Смотрим — малец. Без валенок. Ноги тряпьем замотаны и крест-накрест кабелем телефонным перехвачены. Кабель немецкий. Ватник на парнишке — дыра на дыре, шапчонка с оторванным ухом, вата клочьями торчит. Смотрю, на месте оторванного уха вата вытянута. Вроде второе ухо сделано. Значит, сообразительный малец. Догадался, как мороз перехитрить.

Тарасыч, наш командир — серьезный человек — генерал сейчас, — спрашивает: «Кто? Откуда? Зачем пожаловал?» А парнишка смотрит на него, глаза углями горят: «В партизаны я пришел, из села». Села… Эх, забыл, как оно называется. От Минска недалеко!.. «Я, говорит, хоть ростом и мал, а годов мне много… В день Красной Армии мне тринадцать исполнилось, сейчас четырнадцатый вторую неделю идет». Смотрим на него, а по лицу, как крапинки по яблоку, веснушки разбросаны.

«Ничего тогда не поделаешь, — сказал Тарасыч, — родителей, говоришь, у тебя нет, возраст — призывной. Оставайся связный при штабе? Заулыбался Гришук — мальца-то Григорием звали, — обрадовался, не знает, что и сказать в ответ, как отблагодарить, значит.

Распахнул он ватничишко, ворот у заплатанной рубахи расстегнул и галстук показывает. На голом теле, на груди его хранил. При фашистах ни на один день не снял!..

Проворным и ловким разведчиком оказался парнишка. И как боец — на все руки. Сапог сам себе подобьет, гимнастерку починит… Не ныл, не хныкал, а места родные как знал…

Гулко стучали колеса. Мелькали семафоры. Станция за станцией оставались позади. Тима забрался в угол и, наблюдая за рассказчиком, жадно ловил каждое слово. Заглянул в купе проводник. Заглянул и остался стоять в проходе, положив локти на боковые полки. Старшина зажег папироску. Добрая соседка поморщилась и отмахнулась от сизых нитей табачного дыма. Пограничник понимающе кивнул головой и ткнул папиросу в пепельницу.

— А однажды такой случай был, — продолжал рассказывать старик. — Получили мы из центра задачу: взорвать мост, по которому фашисты к фронту подкрепления подбрасывали, а мост этот был железный, в три пролета. У фашистов под особым присмотром находился, эсэсовцы его охраняли. С обеих сторон окопчики понакопаны и крупнокалиберные пулеметы понаставлены.

Разработали мы план операции: подобраться к мосту, снять часовых без шума, в казармы бросить по гранате, и за дело. Я Гришука к себе в пару взял. Взобрались мы с ним на насыпь, лежим. Мимо нас охранник ходит, от казармы к мосту и обратно. Морда у него платком подвязана, холодно было. Выбрал я момент, прыгнул фашисту на спину и снял его одним ударом. Да, видать, приземлился неловко… Об рельсу ногу зашиб. Ну, думаю, как начнут сейчас наши на той стороне, все прахом пойдет! Казарму-то мы не подорвем! Подозвал Гришука. Действуй, говорю. Как наши начнут на той стороне, швыряй в окно! Взял он у меня гранату и затаился. На той стороне рвануло, Гришук гранату в окно — р-раз! С той стороны подошли наши, заложили тол, запалы приладили. Меня двое на руки подхватили и быстро дотащили до кустарника, залегли мы, ждем. Слышим, состав идет. Земля гудит: основательно груженный.

Знатный тогда получился взрыв! До сих пор, говорят, со дна той речки разный хлам достают.

Недели через три самолет из Москвы в наше распоряжение прилетел. Выстроили отряд. Полковник из Центрального штаба Указ Президиума Верховного Совета зачитал: «За мужество и доблесть…» Первому вручили орден Ленина Григорию Лапину — Гришуку…

— Лапин? Григорий? Григорий Лапин. «Стальной солдат»!

— Уж это точно, что стальной, несгибаемый парнишка! Хороший парнишка!

Тима схватил партизана за руку.

— Он! Это — он! А сейчас он живой? Где он?

— Чего ты волнуешься? — изумился партизан. — Жив-здоров Гришук. Да ты сядь, не егози! Живет Гришук под Минском, учится, наверное!

Тима побежал к проводнику посмотреть Мраморного и не слыхал, как старик говорил старшине, что в тысяча девятьсот сорок четвертом году Григорий Лапин, Гришук, получил второй орден — орден Красного Знамени.

— Сбили парня рассказом-то, — ворчала соседка. — Вишь, на месте сидеть не может. Нонче все они так. У меня меньшой — Илюшкой звать — в Корею собрался. «Я, говорит, мамань, быстро там управлюсь. Помогу Ким Ир Сену интервентов разбить — и обратно. Большим в разведке, говорит, плохо, их далеко видно, а я ползком, ползком. Меня не убьют. Ты, мамань, не плачь по мне. Когда храбрый, то — пуля боится и штык не берет. Про это песня даже сложена. Я, мамань, храбрым буду!» Вот и возьми такого. Насилу с отцом убедили, что без него в Корее дело сделают.

Поезд подошел к станции Урминск. Тима торопливо попрощался с соседями и, подхватив клетку, спрыгнул с подножки. Поток людей захлестнул мальчугана. Подчиняясь его неудержимой силе, Тима мчался куда-то, останавливался, снова мчался. Над головой мелькали корзины, узлы, чемоданы. Свободу он почувствовал только в зале ожидания. Одернув курточку и поправив сбившийся в сутолоке галстук, Тима огляделся. В зале было много людей. От их голосов гул не смолкал ни на минуту. В углу, рядом с книжным киоском, касса. Слева — справочное бюро. Мороженщица с лотком. Буфет. Ага! Вот оно! Тима заметил на стене огромную таблицу — расписание поездов.

«Поезд № 100, Урминск — Минск, отправление 22 часа 00 минут (время московское)». Все хорошо!

До двенадцати ночи Тима успеет побывать в музее, разузнать все подробности о «Стальном солдате революции», а может быть, и о Лапине. Будет тогда о чем поговорить с Григорием Лапиным при встрече, будет о чем вспомнить. Звеньевой вышел на привокзальную площадь, свернул в станционный сквер и сел под тенистым тополем на зеленую скамейку с удобной покатой спинкой. Радостно было у него на душе. Ясно, что на след Григория Лапина он напал. Пора известить об этом Юлю. Тима достал листок плотной бумаги и карандаш. Поставил клетку на колени, положил под листок записную книжку и старательно стал писать.

Затем скрутил письмо трубочкой, вытащил из клетки Мраморного, вложил послание в футлярчик из гусиного пера, прикрепленный к ноге голубя. Указательным и средним пальцами он сжал лапки Мраморного, встал и коротким, сильным толчком подбросил крылатого почтальона.

Стремительно взмыв над тополями, Мраморный дал прощальный круг и полетел на север, к далеким горам.