Помоги проекту - поделись книгой:
Ещё одна цитата:
Приходилось читать насмешливое: дескать, автор этих строк, харьковский поэт Борис Чичибабин, пожалуй, по дарованию сильно уступит тем, кого жалеет – Алексею Николаевичу Толстому и Валентину Катаеву. Но стихи Чичибабина вовсе не отрицают одарённости этих художников и не запечатлевают желание автора равняться с ними. Его сожаление конкретно и адресно:
Конечно, правы те, кто, читая стихи Чичибабина, вспоминал о «Детстве Никиты», «Ибикусе», «Буратино», «Петре Первом» А. Толстого. Можно было вспомнить «Растратчиков», «Белеет парус одинокий», «Квадратуру круга», «Траву забвенья» В. Катаева. Однако воспоминания об этих книгах не перекрывают хлёсткой характеристики их творцов. Прошедший за свои убеждения адовы круги советского Гулага, Борис Чичибабин, несомненно, имеет право нравственно судить тех, кто ради возможности публиковать свои книги участвовали в государственной травле людей, объявленных режимом своими врагами, топтали и затаптывали не менее, чем они, одарённых собственных коллег.
Да и книги, которые они во множестве выпускали, частенько не досягали до «Золотого ключика» или «Белеет парус.». Тетралогия «Волны Чёрного моря» и драматическая дилогия об Иване Грозном – яркие примеры именно «суетной удачи» – то есть свидетельство, что, лишь наступая на горло собственному дару, можно понравиться бесчеловечному режиму. А «Хлеб»? А «Маленькая железная дверь в стене»? Не зря Толстого осыпали премиями, не зря подарили ему особняк в Москве. Не зря и Катаеву досталась звезда героя, о которой здесь я уже говорил.
Понимаю, что А. Н. Толстого не сравнить по одарённости, допустим, с Георгием Марковым, а Валентина Катаева с Егором Исаевым. По дару, да, смешно сравнивать. А по сервильности – почему бы и нет. Сервильность оценивается хозяином. И здесь три сталинские премии Толстого, орден Ленина, два других ордена и депутатство вполне сопоставимы со сталинской, ленинской, комсомольской и республиканской премиями Маркова, двумя его звёздами героя соцтруда, двумя орденами Ленина, депутатством, членством в ЦК КПСС и прижизненным музеем в Томской области.
Забавна судьба Егора Исаева с его звездой героя, двумя орденами Ленина, ленинской премией, государственной СССР, депутатством. Его огромная дача в Переделкине помогла ему в 90-е обзавестись натуральным хозяйством. Он занялся разведением кур.
В здравом смысле ему не откажешь: понял, что литературой больше не прокормится. Совсем было смирился с новым своим положением. Но забрезжила надежда на возвращение назад – и замелькал с подборками небольших стихотворений, разумеется, невероятно злободневных – на вечную ещё со сталинских времён тему.
Оцените:
«Сомноженные» и «осторожись» – это фирменные словечки поэта ещё времён удостоенной ленинской премии поэмы «Даль памяти», в сюжет которой так никто и не смог проникнуть, чтобы понять, о чём она написана. Сейчас тоже написал какую-то поэму, за что немедленно получил премию Шолохова. Поднимается с колен! Правда, с трудом.
Но я-то помню его – самоупоённого, возвышающегося на сцене перед делегатами съезда писателей. «Секцию поэзии, – объявлял им Егор, – поручено вести мне – избранному вашей волей секретарю Союза».
Делегаты мрачно молчали. Они знали, кому обязан Исаев секретарством. Знали, что те, кому он обязан, с их волей не посчитались бы. А если б посчитались, не оказался бы этот графоман в руководителях.
И бездарный Марков не оказался бы в руководителях, если б не подготовили для этого почву, в частности, А. Н. Толстой и Катаев, даровитые, но беспринципные, на всё готовые ради собственного благополучия, художники. Ну, а от Маркова и Исаева по цепочке (чесотка к чесотке!) к тем, кого «Литературная газета» высмеивала за безграмотность ещё лет двадцать-тридцать назад.
Мой тесть, Михаил Макарович Бондарюк, человек, безусловно, одарённый, даже талантливый, придавал, как я уже писал, большое значение понятию удачи. Узнав о его работе теперь гораздо больше, чем при его жизни, понимаешь, почему это так занимало его. Удача – вот чего он ждал и не дождался от судьбы, чтобы осуществить то, что задумал и что было в его силах. Михаил Макарович понимал удачу как нечто метафизическое – нерукотворное, как стечение счастливых обстоятельств.
Но есть тип людей, которые удачу, как говорится, ловят за хвост, стараются её приручить, чтобы употребить себе на пользу. И бывают удачливы в этой погоне. Вот только – какой ценой? – как спрашивала Ахматова.
– Ты слышал, – спросила меня Инна Шацкова, заведующая отделом проверки, когда я подходил к автобусу «Литературной газеты», чтобы отправиться с коллегами-сотрудниками на экскурсию в Брянск, – что передали по радио? Теперь опоздания будут считаться прогулами, за них станут высчитывать из зарплаты.
Нет, я об этом не слышал. Всем автобусом всласть обсудили эту новость и решили, что цена её – две копейки в базарный день. Очередная кампания по укреплению производственной дисциплины. Сколько их проводили при Брежневе! И все проваливались. Провалится и эта – при только что взошедшем на престол Андропове. Успокоились. Темнело быстро. Начали подрёмывать. Проснулись – автобус стоит. Шофёра, молодого паренька, на месте нет. Кто-то вышел покурить. Вышел и я. Темно, мы стоим у широкой многоярусной лестницы. Поднялись по ней к красивой обширной многоглавой церкви. Посветили фонариком. Прочитали: «Успенский собор. Памятник архитектуры XVII–XVIII веков». Где мы? Всматриваемся с высоты – город. Неужто приехали в Брянск?
– А не Смоленск ли это? – предположил кто-то. – Там как раз такой собор стоит.
– В Смоленск разве по Киевскому шоссе приедешь? – возражаю.
– Так он, – про шофёра, – по Киевскому и не ехал. Он ехал по Минскому.
– Ты точно знаешь? – встревожился я. Как заместитель председателя месткома по соцбыту я считался руководителем в этой поездке. Да вот, говорили, выпивали – я за дорогой не следил.
– Конечно, мы же Кубинку проезжали.
Сверху видим: к автобусу приближается человек. Спускаемся. Наш шофёр смотрит на нас озабоченно и озадаченно.
– В чём дело? – спрашиваем. – Куда ты нас привёз?
– Договорился, – отвечает, – с армейским дружком встретиться у собора в Смоленске. Да вот уже час жду, а его нет.
– Ты соображаешь, что делаешь? – спрашиваю. – Тебе куда путёвка выписана – в Смоленск или в Брянск?
– Успеем в Брянск, – говорит. – Впереди три дня праздника. А друг мой тоже шофёром работает. В Орше. Вчера созванивались и договаривались.
– Запил твой друг, – сказали ему. – Запил и забыл.
– Это он может, – согласился шофёр, бросая на землю и затаптывая сигарету. – Мы с ним одного «Тройного» сколько выпили! Ладно, – вздохнул, – поехали в Брянск.
Куда-то он потом свернул, вёз нас по колдобинам, автобус трясло. И мы тряслись от хохота. Хотя сперва я разозлился, но потом эгоистичное простодушие водителя развеселило: вёз тридцать ни о чём не подозревавших человек на свидание со своим дружком.
– Ну вот, – сказал кто-то, – а вы говорите: прогулы за опоздание! Это в России-то? Да разве найдётся на свете такая сила, которая пересилила бы русскую силу?
Но, вернувшись в Москву и поработав некоторое время, я понял, что веселились мы и цитировали «Тараса Бульбу» зря. Мы недооценили Андропова, который шутить не собирался. В рабочее время вас могли выдернуть из очереди в магазине, остановить на улице и потребовать предъявить документы. Лучше было этого постараться избежать, потому что ваш паспорт или ваше удостоверение могли оказаться в кармане у проверяющего, и сбежать от него поэтому не было никакой возможности. Вас вели в милицию, которую абсолютно не интересовало, были или не были вы сегодня на работе. Вы-то втолковывали милиционеру, что были, что вышли на несколько минут, что собирались идти назад, а он хладнокровно оформлял акт о задержании вас в такое-то время, который вы подписывали, понимая, на что себя обрекли: акт переправят на работу и вычетов из зарплаты вам не избежать.
Ограничили время продажи спиртного, которое купить уже можно было, очень сильно рискуя: в очередях в винный отдел в основном стояли пенсионеры, которых внимательно оглядывала постоянно заскакивающая в этот отдел милиция. Поэтому наловчились договариваться с каким-нибудь старичком или старушкой. Разумеется, договаривались не за спасибо.
Но и такие вещи, очевидно, обнаруживали. Потому что последовал приказ: отпускать в одни руки не больше двух бутылок.
А отвлекаясь от винных отделов, скажу, что проблема ещё была в том, что открывались магазины часов в 8–9 утра, а закрывались часов в 8–9 вечера. Большинство женщин, ведущих домашнее хозяйство, работало. Поначалу они пытались покупать продукты утром и при этом не опоздать на работу. Но ничего не выходило. К открытию скапливалось великое множество народу. Люди вваливались в магазин, где нужно было успеть взвесить товар в одном отделе, в другом, отстоять очередь в кассу, а то и в две, потому что возле кассы нередко висело объявление, в какие именно отделы пробивает чек кассир. Словом, утром прилавки и кассы опять-таки штурмовали пенсионеры, а вечером страшны были не очереди, нужно было ещё найти магазин, полки которого не пустовали: товар завозили один раз в день – к открытию.
Бледное лицо нового генсека редко озарялось улыбкой. По телевизору показывали нахмуренного человека, принимавшего верительные грамоты иностранных послов или выступающего на каком-нибудь заседании. Риторика его речей была, как правило, угрожающая. Он грозил наказаниями всем – своему народу за нерадивость, народам социалистического лагеря – за непослушание, капиталистическим странам – за несговорчивость.
Мир содрогнулся, когда на Дальнем Востоке по приказу Андропова сбили пассажирский южнокорейский самолёт. Никто не верил, что самолёт этот был шпионским, снимавшим наши военные объекты: слишком большую ответственность взяли бы на себя иностранные разведки. Ведь на борту находились 246 пассажиров и 23 члена экипажа.
Почему самолёт оказался в нашем воздушном пространстве? Ну, мало ли какие технические неполадки могли привести к отклонению от курса! Почему он не отзывался? А по той же причине: не имел возможности! Почему продолжал углубляться в наше пространство? Так подними в воздух перехватчиков и вынуди его сесть. Нет, приказали сбить!
Вот после этого преступления и назвал президент США Рейган нашу страну «империей зла», призвав союзников именно так и воспринимать Советский Союз. Именно так нас и воспринимали.
Мы с женой, выехавшие в 1983-м году с туристской группой в «настоящую» заграницу (то есть не в страны народной демократии), позвонили в Париже бывшей жене моего брата Алика Люде. Разведясь с братом, Люда вышла замуж за француза, строителя гостиницы «Космос» в Москве, уехала с ним во Францию, родила дочку. Вместе с маленькой дочкой она и примчалась к нам в гостиницу. Удивительно похорошевшая Люда с очаровательной четырёхлетней девочкой по имени Алин.
Люда помнилась нам аполитичной, равнодушной к происходящим в мире событиям, но в Париже она почти сразу же завела разговор об инциденте с южнокорейским «Боингом». «Этого нельзя ни понять, ни простить, – горячо говорила она. – Каждый из нас мог бы оказаться на борту такого самолёта!» Мы с ней, конечно, соглашались.
А перед тем, как очутиться в Париже, мы были в Италии – вылетели в Париж из Венеции. На борту самолёта, листая итальянские газеты, вдруг увидели фотографию нашего заведующего отделом зарубежной культуры Олега Битова, брата известного писателя.
Из Москвы мы уезжали в самый разгар скандала. Битов был послан в командировку в Венецию на кинофестиваль, передал в редакцию первую заметку с него и пропал – не отзывался на телефонные звонки, администрация гостиницы не нашла его в номере, хотя его вещи там оставались.
Понятно, что не только наше начальство забило тревогу. Но через короткое время газета публично выразила уверенность в том, что её сотрудника похитили. Кто? Спецслужбы, конечно, кто же ещё! Зачем? На этот вопрос редакция не отвечала. Да она в него и не вдавалась.
Опубликовала редакция несколько писем матери Битова президенту Италии. Я считал и считаю себя человеком политически подкованным. И могу назвать имя нынешнего итальянского премьер-министра – Сильвио Берлускони. И предшествующего ему – Романо Проди, который чуть не засадил Берлускони в тюрьму, обвинив его в крупном мошенничестве. Но фамилию итальянского президента назвать не смогу: не знаю. Президент Италии в большой политике не участвует. И потому никак о себе миру не заявляет. Так же, как президент Германии. Там главная политическая фигура – канцлер.
Но мать Олега Битова была осведомлена, оказывается, как зовут итальянского президента, к которому обращалась с просьбой помочь ей найти сына. Было неловко за старую женщину, чью тревогу использовало в своих целях лубянское ведомство.
В нашей туристской группе были люди, знающие итальянский. Они перевели заметку о том, что Олег Битов нашёлся в Англии, находится в Лондоне, начал раздавать интервью прессе и радио. Здесь же был напечатан и небольшой отрывок из интервью, в котором Битов объяснял, почему решил остаться на Западе: правление Андропова показало ему, Битову, что Советский Союз никогда не вырвется из тисков тоталитаризма и бесчеловечности.
– Я и не сомневался, что он остался, а не был похищен, – сказал мне Евгений Алексеевич Кривицкий. Он с женой был вместе с нами в той же туристской группе. – Только кому он там будет нужен? О чём он там будет рассказывать? Что Иона Андронов из КГБ? Кто же этого не знает?
Иона Ионович Андронов был нашим корреспондентом в США.
Потом я несколько раз слышал выступления Битова по «Свободе». Чувствовалось, что он пребывает в эйфории.
(Несколько слов о причинах, побудивших его вернуться назад при Черненко, как я это понимаю. Версий по этому поводу существует много. В газете его прозвали «нашим засланцем», хотя с самого начала, думаю, речь о сотрудничестве с органами не шла. Перед отъездом в Венецию мне он сказал: «Ты обо мне ещё услышишь!» Знаю, что он был очень любящим отцом. Возможно, что на этом и сыграли. Надежды увидеть дочку ему не оставили. К тому же за год, проведённый им на Западе, интерес к нему стал иссякать. Прав Кривицкий: по большому счёту, он там оказался не нужен. А на падение интереса чутко реагируют издатели: солидные прежде гонорары мельчали. И он сдался советским органам, которые правдоподобной версии его похищения придумать не смогли. Что ж, он послушно озвучил совершенно неправдоподобную: оглушили – увезли – прятали в течение года то в Англии, то в Америке. А в газетах за него выступали другие. И по радио – тоже. Голос не его – подделали!)
Правозащитное движение Андропов решил подавить окончательно. Издал указ, на основании которого лагерная администрация получила право добавлять срок любому заключённому по своему усмотрению. Для диссидента это означало, что его пребывание в лагере станет пожизненным. Запахло сталинщиной.
Особенно усилилось это ощущение, когда Андропов объявил, что прерывает всякие переговоры с Западом.
Страну накрыло пеленой уныния.
Мой друг Олег Мороз, прочитав о том, каким видел я в газете Виталия Александровича Сырокомского, написал мне: «В восхвалении Сырокомского не переборщи. Разумеется, вклад его в «Литгазету» – неоценимый, решающий. Но, в общем-то, это был человек – как бы это сказать – небеспредельной широты. Полное представление об этом можно получить из очерка самого Сырокомского, публиковавшегося в «Знамени». Раскопав, в конце концов, что снял и вычеркнул его Андропов (велел снять и вычеркнуть, конечно, сам до этого не снизошел, – перепоручил Зимянину), В. А. трагически восклицает: «Эх, Юрий Владимирович, Юрий Владимирович! А я так в вас верил!» Вот его потолок».
Да, я читал в «Знамени» эти воспоминания Сырокомского. «Копал» он, как выяснилось, не совсем там. Сняли его по настоянию Громыко за пропущенную им статью, раскрывающую махинации высокопоставленного чиновника МИДа, председателя жилищного кооператива Министерства иностранных дел. Андропов же Громыко в этом поддержал. А вот насчёт сожалеющего: «Эх, Юрий Владимирович! Я так в вас верил!»…
Верил не один Сырокомский. Верил Александр Бовин, руководитель группы консультантов, которую создал Андропов в ЦК КПСС. Верили Георгий Арбатов, Фёдор Бурлацкий, Геннадий Герасимов, Георгий Шахназаров, – то есть те, кто так или иначе обозначили в годы перестройки свои демократические убеждения. Разумеется, они не обольщались насчёт коммунистических убеждений человека во власти. Но верили, что на вершине власти он максимально смягчит режим: он ведь живо обсуждал с ними новинки, появившиеся в журнале Твардовского, интересовался абстрактным искусством, морщился от казённой риторики доклада, который ему предстояло прочитать с трибуны, просил помощников доклад очеловечить.
Что они имели дело с искусным лицедеем, показал год с небольшим его правления страной. Сталин не зря последовательно убирал руководящих чекистов. Он понимал, что из всех его соратников только главы спецслужб могли бы стать его полноправными преемниками на троне. А поскольку умирать он не собирался, постольку не оставлял в живых кандидатов в его реальные преемники.
В этих давних строчках Олега Чухонцева грузин Берия (а его портрет абсолютно узнаваем), естественно, жуёт грузинскую песню. Ягода мог бы жевать еврейскую, Ежов – русскую народную.
Но «кат в сапогах» – гениально припечатанное поэтом могло характеризовать любого из них вне зависимости от национальных предпочтений. Одна буква, убирающая не только животную природу героя сказки Перро, но и главное свойство сказочного героя – его доброту, подменяющая сердечность лютым палаческим холодом. И в то же время почти полная тождественность названий взывает к сравниванию героев стихов и сказки, к тому, чтобы обнаружить и в кате нечто кошачье, потаённое пружинистое, оценить всемогущество и осторожность обоих, их умение выжидать и принимать любые обличья.
Таким умением обладал Сталин. На такое умение он натаскивал главу сыскного и расстрельного своего ведомства. Натаскивал для режиссуры, для постановки всех мыслимых театральных действий с участием арестованных противников, после чего вместе с ними уничтожал и постановщика.
С Ягодой и Ежовым получилось. С Берией нет. Не успел. Как радостно передавали о его смерти друг другу узники Гулага, Ус откинул хвост.
Помог ему откинуть хвост Берия или нет, не так важно. Куда важнее, что не получилось и у Берии занять его место. Берию отправили в преисподнюю вслед за Сталиным.
Верховные правители догадывались, каково будет в стране, если пропустить на трон чекиста. И объединялись в успешных попытках этого не допустить.
Ничего не вышло у Шелепина с Семичастным, хотя со ссылкой на осведомлённые источники некоторые солидные газеты Запада предсказывали им скорую и убедительную победу над нерасторопным якобы руководством.
Андропов пришёл в КГБ с поста секретаря ЦК по соцстранам и, прежде чем стал рулить, долго вникал во все детали этой машины. Однако просидел на этой должности пятнадцать лет – срок достаточный, чтобы стать опытным водителем, и вышел оттуда в преемники умирающего Брежнева.
Остановить его было некому.
Бог попустил ему властвовать четырнадцать месяцев, причём чуть ли не полгода он правил, лёжа на больничной койке. По сути, ничего из того, что замышлял, Андропов сделать не успел. Успел только протолкнуть в секретари ЦК Егора Кузьмича Лигачёва.
Ну, а его преемник, бывший брежневский холоп Черненко, во всём подражавший хозяину, немедленно разжал тиски. Дышать стало полегче, снова заговорили о разрядке, хотя и засквозили слухи о возвращении Волгограду имени Сталинград, на что никак не решался Брежнев.
Смертельно больной Черненко, просидевший на троне ещё меньше Андропова и, кажется, только для того, чтобы быть похороненным на Красной площади, не оставил собственного следа в истории. В отличие от Андропова, первого чекиста на престоле, успешно разворачивавшего страну к ледяному периоду сталинизма.
Он похоронил любые надежды на демократическое обновление. Верящие ему и в него люди не понимали, что человек, возглавлявший такую убийственную организацию, как КГБ, демократом или либералом быть не может.
Это понял Вадим Викторович Бакатин, который, придя на должность председателя КГБ, сказал, что эту организацию нельзя реформировать, её следует упразднить.
Ельцин ему не поверил, Бакатина заставили уйти, а на его место последовательно сажали выходцев из органов, неизменно заявлявших о необходимости и возможности их реформирования.
Последним директором Федеральной службы безопасности (так стали именовать КГБ после развала СССР) при Ельцине стал Путин. Его он и назначил своим преемником.
Неделю назад в Центральном доме актёра состоялась презентация проекта Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели». В рамках этого проекта Сарнов выпустил две книги и пишет третью.
На презентации говорили не только о несомненном художественном даре Сарнова, о редчайшем его умении группировать и анализировать документы, которым владеет не всякий профессиональный историк. И не только о том, какими живыми, своеобразными предстают в книгах Сарнова известнейшие писатели, по-разному проявляющие себя в отношениях со Сталиным. Говорили на презентации и о том, что Сарнову удалось воссоздать во всей полноте страшный колорит сталинской эпохи и вздыхали о том, как достучаться до сердец молодёжи, которая не читает книг. Вспоминали, что нынешние власти вбивают в головы молодым представление о Сталине как об успешном менеджере, допустившем, правда, некоторые ошибки в управлении страной. Подчёркивали, что сталинскими ошибками сейчас именуют то, что совсем ещё недавно уверенно называли преступлениями.
Всё это так. Книги Сарнова действительно замечательные. Но вот выступает мой друг, старый лагерник Марлен Кораллов, и обрушивается на либеральных историков: «Пишут, что Ленин и Сталин – дурачьё. Но я не могу в это поверить». Выступает Бен с ответным словом. Он тоже, оказывается, не одобряет попытки представить Сталина неумным человеком. И я – в недоумении. Что такое умный человек? Понятие это собирательное, включает в себя много сторон. Но при этом не обходится без решающей: умный человек умеет слушать других. Он не допускает мысли, что вообще умнее всех на свете. Поэтому он способен прислушиваться к чужим мнениям. Он не пренебрегает хорошими советами. Не игнорирует возможности другого взгляда на ситуацию. Свойственно это тирану? Ни в коем случае! И совершенно не важно, любил ли он читать, смотреть кино, слушать бетховенскую «Апоссионату» или восхищаться картинками, вырезанными из «Огонька». Важно, что он приучил подданных не только не высказывать своего мнения, но стараться предугадать его, тиранское, которое, как правило расходилось с разумным постижением мира.
Сарнов напомнил присутствующим слова покойного своего друга критика Аркадия Белинкова о том, что глупость это не отсутствие ума; это такой ум.
Но я помню, в связи с каким текстом родился у Аркадия этот афоризм. Он вспоминал ловкого и изворотливого учителя танцев Раздватриса из «Трёх толстяков» Юрия Олеши и вторил писателю, который комментировал любовь своего героя к богачам, к их деньгам в том духе, что по-своему Раздватрис был не глуп, но по-нашему глуп.
Так что «такой ум» в книгах ироничнейшего Сарнова проявляют, скорее, некоторые писатели. Например, Маршак, который весьма цинично ответил Бену, дивившемуся, для чего было Маршаку придумывать гнусные стихотворные подписи под карикатурами Кукрыниксов или Б. Ефимова в «Крокодиле» или в «Правде», для чего было в той же «Правде» обличать дядюшку Сэма или выливать ушаты грязи на придуманных Сталиным врагов. «Без этого не было бы того», – лукаво повёл головой Маршак. «Того» – это детских стихов, взрослой лирики, переводов из Бёрнса или из английской народной поэзии. Стихи и переводы хороши, что и говорить. Порой чудесны. Но стоила ли игра свеч? Мне скажут, что в той удушающей атмосфере Маршак проявлял себя реалистом. С этим я спорить не буду. По-разному ведут себя и герои книг нового проекта Сарнова в своих отношениях с диктатором, по-разному демонстрируют ему порой «такой ум», – чтобы иметь возможность печататься, а чаще всего, чтобы просто выжить. Но со Сталиным вообще никто не мог предвидеть, в какую сторону повернёт его прихотливая мысль. Чего ожидать при обсуждении того или иного произведения, явления или человеческого поступка.
Ещё в 20-х годах прошлого века великий врач, невропатолог, физиолог Владимир Михайлович Бехтерев, как рассказывают, назвал Сталина параноиком. С тех пор Сталин не делал ничего такого, чтобы опровергнуть тот диагноз. Это, в частности, доказывают коварные и жестокие игры, которые Сталин вёл с писателями, о чём и пишет в своих книгах Сарнов.
Сталин вслух мечтал о партии, которая уподобилась бы ордену меченосцев. Члены ордена славились своим послушанием магистру, полным отречением от собственной воли и яростной борьбой с неверными. Были ещё два обета, которые принимали на себя меченосцы: целомудрия и бедности. Им запрещалось даже смотреть на женское лицо и иметь хоть какую-то малую собственность. Но на подобных вещах вождь не настаивал. Отрекись от себя, будь послушным Хозяину, борись с врагами всеми возможными и невозможными средствами – вот кодекс, которому, по Сталину, неукоснительно должен следовать член его партии. Всю многомиллионную коммунистическую партию следовать этим жестоким правилам не заставишь – главное, всех контролировать невозможно. Но передовой отряд (любимое сталинское выражение) партии, боевой её отряд обязан проникнуться этими идеями. Прониклась сталинская опричнина – его личные гвардейцы.
Так начиналась песня, которую страна распевала в 1937-м году.
До этого люди знали только одного человека, который никогда не спит. Показывали, если проходили ночью мимо кремлёвских стен, на светящееся окошко: «Это кабинет товарища Сталина». В 37-м массовая песня разносила по городам и весям, что есть люди, которые не просто не спят по ночам, но так же, как Сталин, никогда не спят! Ясно, что поэт-песенник Георгий Рублёв не решился бы, не посмел утверждать это без благосклонного согласия вождя, который ничего не имел против культа его гвардейцев.
Где-то я читал, что из всех групп населения страны больше всего было расстреляно чекистов. Что ж, очень может быть. Кому много дано, с того много и спросится. Почёт, каким окружили работников НКВД, был несравним ни с чьим другим. Власть, какой наделил эти службы Сталин, была феерической. Старшие армейские командиры были не слишком авторитетны для младших командиров органов. Но ведь не за красивые глазки (форму) их окружили почётом. Вождь, как всякий параноик, отличался сильнейшей недоверчивостью, устраивал постоянные проверки на полную, нерассуждающую преданность себе.
Наделённые им же самим безграничной властью были ему особенно подозрительны. Отсюда постоянная ротация командиров, которых уничтожали вместе с их командами.
Не то чтоб новые были свирепей прежних, но и менее свирепыми они не были. Шли в НКВД жестокие, которых натаскивали на ещё большую жестокость, на абсолютное вытаптывание в себе человечности, на готовность подчиниться любому приказу. Это был селекционный отбор людей. Что из этого вышло, показало правление Андропова, который возглавлял ведомство, тщательно зацементированное ещё со сталинских времён от проникновения любых дуновений человечности.
Прав был Бакатин: никакие реформы не добавят этим службам человеколюбия. Горбатого могила исправит!
Не прислушались к Бакатину, и получила страна, как теперь это называется, сиквел, который можно именовать: «КГБ у власти – 2», считая, что первое действо мы наблюдали при Андропове.
Снова демонстрация нечеловеческой жестокости: «Курск», «Норд-Ост», Беслан, сравнимые с гибелью пассажиров южнокорейского самолёта. Снова злобный рык на соседей, которые объявлены врагами, – «всем Западом придвинулись к России», как малограмотно оформил эту мысль Егор Исаев, начинавший воинскую службу в войсках НКВД. Снова убийства оппозиционеров как в стране, так и на Западе, – Холодов, Старовойтова, Юшенков, Политковская, Яндарбиев, Литвиненко, Евлоев. Снова в лагерях – политзаключённые, снова суды руководствуются не законами, а указаниями сверху. Снова так называемые народные избранники оказываются в основном членами одной партии и с энтузиазмом голосуют за любую мысль, родившуюся в голове правителя.
Меньше десяти лет при моей жизни страна дышала воздухом свободы. Но вздохнув его полной грудью, ощутив его свежесть, как тяжело, особенно тяжело вновь почувствовать, что дышишь затхлостью. Снова воцаряется прежнее уныние.
Не хотелось бы на этом заканчивать книгу, хотя, если честно, света впереди я не вижу. Но уныние, как известно, есть грех.
Утешусь тем, что в своих пророчествах я нередко ошибался, как и в своих отношениях с людьми.
В некоторых ошибался, как гоголевский учитель в своём ученике Чичикове, – поддавался на лесть, на обаяние человека.
Так получилось в газете «Литература» с одним очень одарённым сотрудником, которому я многое прощал за дар, – и его осторожность, с какой он в конфликтных ситуациях не спешил присоединиться ко мне, и его малую продуктивность на всех порученных ему участках работы, – а был он в газете сперва консультантом, потом школьным редактором, потом какое-то время руководителем наших школьных редакторов. Он привёл с собой в газету несколько хороших авторов-учителей, приносил иногда прекрасные сочинения учеников, которые мы печатали, но на этом его редакторская деятельность заканчивалась. Материалы для публикации он не искал, не заказывал и не редактировал. Появлялся в газете редко, и единственное, чем он методично занимался, – это выполнял функции «свежей головы», читал свёрстанные номера, вылавливая какие-нибудь описки, а то и ошибки в тексте. Этим по очереди он занимался вместе с другим сотрудником.
Поделиться книгой: