Помоги проекту - поделись книгой:
Тот, кто совершает бесчестие, ввергается в пещь огненную, где плач и скрежет зубов. Страшно впасть в руки Бога живого: возьмет он сито и отделит зерна от плевел; зерна соберет в житнице, а плевелы сожжет в огне неугасимом. «Горю я и корчусь в огне», – кричит богач Эпулон в другой части Евангелий, где его изображают в аду. В христианском аду чувственная мука, то есть ощущение боли, сопровождается мукой ущерба: для нечестивых является несчастьем знать о совершенстве Бога и быть навсегда отлученным от него. И дым мучения грешников будет восходить во веки веков, и скажут они горам и камням: «Падите на нас и скройте нас от гнева Сидящего на престоле». Будут пить вино ярости Божьей, приготовленное в чаше гнева Его, и будут мучимы в огне и сере пред святыми Ангелами. Есть несколько адов: самый ужасный и мрачный – тот, где души грешников терзают нечистые духи; он еще называется «геенна» (по-еврейски «гейнам») и преисподняя; второй – это неугасимый огонь Чистилища, где души праведников страдают определенный срок, пока совершенно не очистятся, а третий – тот, где праведники в покое, избавленные от страданий, ждали пришествия Иисуса Христа.
Клянусь зарею, и десятой ночью месяца, и четом, и нечетом, что неверные будут наказаны и брошены в пламя, где не смогут умереть. Мы создали ад, чтобы покарать мятежных ангелов и людей, которые имеют сердце, но не слушают призыва к добру, имеют глаза, но не видят, имеют уши и не слышат. Там покараю я неверных, тех, кто переступил против самих себя, тех, кто не покорялся предписаниям, тех, кто не пожелал уверовать в Единого Бога Всемогущего, и тех, кто отбирал хлеб у бедняков. Сокровищами всего мира не смогут они откупиться, и страданиям их не будет конца; я стану жечь их на вечном огне, и всякий раз, как сготовится их кожа, Мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили наказания; ад будет им ложем, огонь – пищей, и тщетно станут просить они прибежища от расплавленной бронзы, куда будут они ввергнуты и которая им послужит питьем. А если захотят выйти, станут их бить железными булавами, и закричат они: «Если бы Богу угодно было вернуть меня на землю, я был бы в числе уверовавших!» Спросят того, кто раздувает адское пламя: «Освободит ли нас твой Господин от стольких мук?» И ответ им будет: «Сострадать вам целую вечность». И спросит Бог у ада: «Полон ли ты?» И ад ответит: «А разве больше нет никого?»
Сообщение о небесах и об аде
Словно в богатых домах, идущих с аукциона, галереи Небес и Ада загромождены вещами, которые никого не удивят, поскольку точно такими же обставляются дома этого мира. Но не все будет понятно, если говорить только о вещах: в галереях этих есть города, деревни, сады, горы, долины, солнца, луны, ветра, моря, звезды, отражения, тепло и холод, вкусы, ароматы, звуки, ибо всякого рода ощущения и зрелища доставляет нам вечность.
Если ветер для тебя рычит, словно тигр, и у райской голубки – стоит поближе присмотреться к ней – взгляд гиены; если франт, идущий по улице, одет в отвратительные лохмотья; если роза лучшего сорта, которую дарят тебе, обращается в линялую тряпку, невзрачную, словно воробей; если лицо твоей любимой – кусок растрескавшегося дерева со снятой корой, – твои глаза видят это так, а не Божьи.
Когда ты умрешь, демоны и ангелы, одинаково жадные, зная, что ты задремал, явятся переодетыми к твоему ложу и, гладя тебя по голове, станут предлагать на выбор вещи, которые нравились тебе на протяжении жизни. Из этой своеобразной коллекции сначала покажут самое простое. Если тебе покажут солнце, луну или звезды, ты их увидишь в сфере цветного стекла, и будешь уверен, что эта стеклянная сфера есть мироздание; если тебе покажут море или горы, ты их увидишь в камне и будешь уверен, что этот камень и есть море и горы; если тебе покажут коня, то это будет миниатюра, но ты будешь уверен, что конь настоящий. Ангелы и демоны развлекут твой дух изображениями цветов, лакированных фруктов и конфет, пока ты не уверишься окончательно в том, что ты еще до сих пор ребенок; тебя усадят на маленький стульчик, называемый «королевским» или «золотым», и понесут, сплетая руки, по этим галереям к самому средоточию твоей жизни, где обретаются твои предпочтения. Будь осторожен. Если ты выберешь больше адских вещей, чем небесных, то, может быть, попадешь на Небо; если, наоборот, выберешь больше небесных вещей, чем адских, рискуешь попасть в Ад, ибо твоя любовь к небесному – не более чем корысть.
Законы Небес и Ада изменчивы. Отправишься ли ты в одно или в другое место, зависит от мельчайшей детали. Я знаю людей, которые из-за сломанного ключа или плетеной клетки для птиц попали в Ад; и других, которые благодаря газетной бумаге или чашке молока оказались на Небесах.
Эр, сын Армения[104]
Я передам тебе не Алкиноево повествование, а рассказ одного отважного человека, Эра, сына Армения, родом из Памфилии.[105] Как-то он был убит на войне; когда через десять дней стали подбирать тела уже разложившихся мертвецов, его нашли еще целым, привезли домой, и когда на двенадцатый день приступили к погребению, то, лежа уже на костре, он вдруг ожил, а оживши, рассказал, что он там видел.
Он говорил, что его душа, чуть только вышла из тела, отправилась вместе со многими другими, и все они пришли к какому-то божественному месту, где в земле были расселины, одна подле другой, а напротив, наверху в небе, тоже две. Посреди между ними восседали судьи. После вынесения приговора они приказывали справедливым людям идти по дороге направо, вверх по небу, и привешивали им спереди знак приговора, а несправедливым – идти по дороге налево, вниз, причем и эти имели – позади – обозначение всех своих проступков. Когда дошла очередь до Эра, судьи сказали, что он должен стать для людей вестником всего, что здесь видел, и велели ему все слушать и за всем наблюдать.
Он видел там, как души после суда над ними уходили по двум расселинам – неба и земли, а по двум другим приходили: по одной подымались с земли души, полные грязи и пыли, а по другой спускались с неба чистые души. И все, кто бы ни приходил, казалось, вернулись из долгого странствия: они с радостью располагались на лугу, как это бывает при всенародных празднествах. Они приветствовали друг друга, если кто с кем был знаком, и расспрашивали пришедших с земли, как там дела, а спустившихся с неба – о том, что там у них. Они, вспоминая, рассказывали друг другу – одни, со скорбью и слезами, сколько они чего натерпелись и насмотрелись в своем странствии под землей (а странствие это тысячелетнее), а другие, те, что с неба, о блаженстве и о поразительном по своей красоте зрелище.
Но рассказывать все подробно потребовало бы, Главкон, много времени. Главное же, по словам Эра, состояло вот в чем: за всякую нанесенную кому-либо обиду и за любого обиженного все обидчики подвергаются наказанию в десятикратном размере (рассчитанному на сто лет, потому что такова продолжительность человеческой жизни), чтобы пеня была в десять раз больше преступления. Например, если кто стал виновником смерти многих людей, предав государство и войско, и многие из-за него попали в рабство или же если он был соучастником в каком-нибудь другом злодеянии, за все это, то есть за каждое преступление, он должен терпеть десятикратно большие муки. С другой стороны, кто оказывал благодеяния, был справедлив и благочестив, тот вознаграждался согласно заслугам.
Эр говорил, что в его присутствии один спрашивал там другого, куда же девался великий Ардией. Этот Ардией был тираном в каком-то из городов Памфилии еще за тысячу лет до того. Рассказывали, что он убил своего старика отца и старшего брата и совершил много других нечестии и преступлений. Тот, кому был задан это вопрос, отвечал на него, по словам Эра, так: «Ардией не пришел, да и не придет сюда. Ведь из разных ужасных зрелищ видели мы и такое: когда после многочисленных мук были мы уже недалеко от устья и собирались войти, вдруг мы заметили Ардиея и еще некоторых – там были едва ли не сплошь все тираны, а из простых людей разве лишь величайшие преступники; они уже думали было войти, но устье их не принимало и издавало рев, чуть только кто из этих злодеев, неисцелимых по своей порочности или недостаточно еще наказанных, делал попытку войти. Рядом стояли наготове дикие люди с огненным обличьем. Послушные этому реву, они схватили некоторых и увели, а Ардиея и других связали по рукам и ногам, накинули им петлю на шею, повалили наземь, содрали с них кожу и поволокли по бездорожью, по вонзающимся колючкам, причем всем встречным объясняли, за что такая казнь, и говорили, что сбросят этих преступников в Тартар. Хотя мы и натерпелись уже множества разных страхов, но всех их сильнее был тогда страх, как бы не раздался этот рев, когда кто-либо из нас будет у устья; поэтому величайшей радостью было для каждого из нас, что рев этот умолкал, когда мы входили».
Вот какого рода были приговоры и наказания, и прямо противоположными им были вознаграждения. Всем, кто провел на лугу семь дней, на восьмой день надо было встать и отправиться в путь, чтобы за четыре дня прийти в такое место, откуда сверху виден луч света, протянувшийся через все небо и землю, словно столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище. К нему они прибыли, совершив однодневный переход, и там увидели посредине этого столпа света свешивающиеся с неба концы связей: ведь этот свет – узел неба; как брус на кораблях, так он скрепляет небесный свод. На концах этих связей висит веретено Ананки, придающее всему вращательное движение. У веретена ось и крючок – из адаманта, а вал – из адаманта в соединении с другими породами. Устройство вала следующее: внешний вид у него такой же, как у здешних, но, по описанию Эра, надо представлять это так, что в большой полый вал вставлен пригнанный к нему такой же вал, только поменьше, как вставляются ящики. Таким же образом и третий вал, и четвертый, и еще четыре. Всех валов восемь, они вложены один в другой, их края сверху имеют вид кругов на общей оси, так что снаружи они как бы образуют непрерывную поверхность единого вала, ось же эта прогнана насквозь через середину восьмого вала. Первый, наружный вал имеет наибольшую поверхность круга, шестой вал – вторую по величине, четвертый – третью, восьмой – четвертую, седьмой – пятую, пятый – шестую, третий – седьмую, второй – восьмую по величине. Круг самого большого вала – пестрый, круг седьмого вала – самый яркий; круг восьмого заимствует свой цвет от света, испускаемого седьмым; круги второго и пятого валов близки друг к другу по цвету и более желтого, чем те, оттенка, третий же круг – самого белого цвета, четвертый – красноватого, а шестой стоит на втором месте по белизне. Все веретено в целом, вращаясь, совершает всякий раз один и тот же оборот, но при его вращательном движении внутренние семь кругов медленно поворачиваются в направлении, противоположном вращению целого. Из них всего быстрее движется восьмой круг, на втором месте по быстроте – седьмой, шестой и пятый, которые движутся с одинаковой скоростью; на третьем месте, как им было заметно, стоят вращательные обороты четвертого круга; на четвертом месте находится третий круг, а на пятом – второй. Вращается же это веретено на коленях Ананки.
Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков – а их восемь – получается стройное созвучие. Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа – это Мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клото и Атропос; они – во всем белом, с венками на головах. В лад с голосами Сирен Лахесис воспевает прошлое, Клото – настоящее, Атропос – будущее. Время от времени Клото касается своей правой рукой наружного обода веретена, помогая его вращению, тогда как Атропос своей левой рукой делает то же самое с внутренними кругами, а Лахесис поочередно касается рукой того и другого.
Так вот, чуть только они подошли туда, они сразу же должны были подойти к Лахесис. Некий прорицатель расставил их по порядку, затем взял с колен Лахесис жребии и образчики жизней, взошел на высокий помост и сказал:
«Слово дочери Ананки, девы Лахесис. Однодневные души! Вот начало другого оборота, смертоносного для смертного рода. Не вас получит по жребию гений, а вы его себе изберете сами. Чей жребий будет первым, тот первым пусть выберет себе жизнь, неизбежно ему предстоящую. Добродетель не есть достояние кого-либо одного: почитая или не почитая ее, каждый приобщится к ней больше или меньше. Это – вина избирающего; бог невиновен».
Сказав это, прорицатель бросил жребий в толпу, и каждый, кроме Эра, поднял тот жребий, который упал подле него; Эру же это не было дозволено. После этого прорицатель разложил перед ними на земле образчики жизней в количестве значительно большем, чем число присутствующих. Эти образчики были весьма различны – жизнь разных жизотных и все виды человеческой жизни. Среди них были даже тирании, пожизненные либо приходящие в упадок посреди жизни и кончающиеся бедностью, изгнанием и нищетой. Были тут и жизни людей, прославившихся своей наружностью, красотой, силой либо в состязаниях, а также жизнь женщин. Но это не определяло душевного склада, потому что душа непременно изменится, стоит лишь избрать другой образ жизни. Впрочем, тут были вперемежку богатство и бедность, болезнь и здоровье, а также промежуточные состояния.
Для человека, дорогой Главкон, вся опасность заключена как раз здесь, и потому следует по возможности заботиться, чтобы каждый из нас, оставив без внимания остальные познания, стал бы исследователем и учеником в области этого, если он будет в состоянии его откуда-либо почерпнуть. Следует отыскать и того, кто дал бы ему способность и умение распознавать порядочный и дурной образ жизни, а из представляющихся возможностей всегда и везде выбирать лучшее. Учитывая, какое отношение к добродетельной жизни имеет все то, о чем шла сейчас речь, и сопоставляя это все между собой, человек должен понимать, что такое красота, если она соединена с бедностью или богатством, и в сочетании с каким состоянием души она творит зло или благо, а также что значат благородное или низкое происхождение, частная жизнь, государственные должности, мощь и слабость, восприимчивость и неспособность к учению. Природные свойства души в сочетании друг с другом и с некоторыми благоприобретенными качествами делают то, что из всех возможностей человек способен, считаясь с природой души, по размышлении произвести выбор: худшим он будет считать образ жизни, который ведет к тому, что душа становится несправедливее, а лучшим, когда она делается справедливее; все же остальное он оставит в стороне. Мы уже видели, что и при жизни, и после смерти это самый важный выбор для человека. В Аид надо отойти с этим твердым, как адамант, убеждением, чтобы и там тебя не ошеломило богатство и тому подобное зло и чтобы ты не стал тираном, такой и подобной ей деятельностью не причинил бы много непоправимого зла, и не испытал бы еще большего зла сам. В жизни всегда надо уметь выбирать средний путь, избегая крайностей – как по возможности в здешней, так и во всей последующей: в этом – высшее счастье для человека.
Да и вестник из того мира передавал, что прорицатель сказал тогда вот что: «Даже для того, кто приступит последним к выбору, имеется здесь приятная жизнь, совсем не плохая, если произвести выбор с умом и жить строго. Кто выбирает вначале, не будь невнимательным, а кто в конце, не отчаивайся!»
После этих слов прорицателя сразу же подошел тот, кому достался первый жребий: он взял себе жизнь могущественнейшего тирана. Из-за своего неразумия и ненасытности он произвел выбор не поразмыслив, а там таилась роковая для него участь – пожирание собственных детей и другие всевозможные беды. Когда он потом, не торопясь, поразмыслил, он начал бить себя в грудь, горевать, что, делая свой выбор, не посчитался с предупреждением прорицателя, винил в этих бедах не себя, а судьбу, божества – все, что угодно, кроме себя самого. Между тем он был из числа тех, кто явился с неба и прожил свою предшествовавшую жизнь при упорядоченном государственном строе; правда, эта его добродетель была всего лишь делом привычки, а не плодом философского размышления. Вообще говоря, немало тех, кто пришел с неба, попалось на этом, потому что они не были закалены в трудностях. А те, кто приходил с земли, производили выбор не торопясь: ведь они и сами испытали всякие трудности, да и видели их на примере других людей. Поэтому, а также из-за случайностей жеребьевки для большинства душ наблюдается смена плохого и хорошего. Если же, приходя в здешнюю жизнь, человек здраво философствовал и при выборе ему выпал жребий не из последних, тогда, согласно вестям из того мира, он скорее всего будет счастлив не только здесь, но и путь его отсюда туда и обратно будет не подземным, тернистым, но ровным, небесным.
Стоило взглянуть, рассказывал Эр, на это зрелище, как разные души выбирали себе ту или иную жизнь. Смотреть на это было смешно, жалко и странно. Большей частью выбор соответствовал привычкам предшествовавшей жизни. Эр видел, как душа бывшего Орфея[106] выбрала жизнь лебедя: из-за ненависти к женскому полу, так как от них он претерпел смерть, его душа не пожелала родиться от женщины. Он видел и душу Фамиры[107] – она выбрала жизнь соловья. Видел он и лебедя, который предпочел выбрать жизнь человеческую; то же самое и другие мусические существа. Душа, имевшая двадцатый жребий, выбрала жизнь льва: это была душа Аякса, сына Теламона,[108] – она избегала стать человеком, памятуя об истории с присуждением доспехов. После него шла душа Агамемнона. Вследствие перенесенных страданий она тоже неприязненно относилась к человеческому роду и сменила свою жизнь на жизнь орла. Между тем выпал жребий душе Аталанты:[109] заметив, каким великим почетом пользуется победитель на состязаниях, она на могла устоять и выбрала себе эту участь. После нее он видел, как душа Эпея,[110] сына Панопея, входила в природу женщины, искусной в ремеслах. Где-то далеко, среди самых последних он увидел душу Ферсита,[111] этого всеобщего посмешища: она облачалась в обезьяну. Случайно самой последней из всех выпал жребий идти выбирать душе Одиссея. Она помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся: все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, сразу же избрала себе, сказав, что то же самое она сделала бы и в том случае, если бы ей выпал первый жребий. Души разных зверей точно так же переходили в людей и друг в друга, несправедливые – в диких, а справедливые – в кротких; словом, происходили всевозможные сомнения.
Так вот, когда все души выбрали себе ту или иную жизнь, они в порядке жребия стали подходить к Лахесис. Какого кто избрал себе гения, того она с ним и посылает как стража жизни и исполнителя сделанного выбора. Прежде всего этот страж ведет душу к Клото, под ее руку и под кругообороты вращающегося веретена: этим он утверждает участь, какую кто себе выбрал по жребию. После прикосновения к Клото он ведет душу к пряже Атропос, чем делает нити жизни уже неизменными.
Отсюда душа, не оборачиваясь, идет к престолу Ананки и сквозь него проникает. Когда и другие души проходят его насквозь, они все вместе в жару и страшный зной отправляются на равнину Леты, где нет ни деревьев, ни другой растительности. Уже под вечер они располагаются у реки Амелет, вода которой не может удержаться ни в каком сосуде. В меру все должны были выпить этой воды, но, кто не соблюдал благоразумия, те пили без меры, а кто ее пьет таким образом, тот все забывает. Когда они легли спать, то в самую полночь раздался гром и разразилось землетрясение. Внезапно их понесло оттуда вверх в разные стороны, к местам, где им суждено было родиться, и они рассыпались по небу, как звезды. Эру же не было дозволено испить этой воды. Он не знает, где и каким образом душа его вернулась в тело. Внезапно очнувшись на рассвете, он увидел себя на костре.
Таким-то вот образом, Главкон, сказание это спаслось, а не погибло. Оно и нас спасет; если мы поверим ему, тогда мы и через Лету легко перейдем, и души своей не оскверним.
После суда
И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими.
Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим. И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая. И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное.
И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.
И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их.
Виды рая
Имеются, гласят священные книги индусов, многие помещения в жилище праведников. Первый рай – рай Индры,[112] где принимают добродетельные души любой касты и пола; второй рай – рай Вишну,[113] куда могут проникнуть только его почитатели; третий предназначен для почитателей Лингама;[114] четвертый – рай брахманов, открытый только для них. В каждом награда соответствует заслугам ч тем не менее наслаждения во всех несказанны. Все, что может возбудить чувства и утолить желания: удовольствия без примеси отвращения, покой без скуки, блаженство без конца – собраны на небесах для ублаготворения праведных.
(Мнение философов). Награда, которой вы ожидаете, – рождение среди людей или среди обитателей неба, – настолько пуста, что не может называться наградой. Все это лишь по видимости длится или существует, и обладание подобными благами иллюзорно. Это значит, что нет ни рая, ни ада.
(Мнение простонародья). На небесах множество ступеней, по которым можно подняться на самое совершенное из всех, обитателям которого дано знание прошлого, настоящего и будущего. Все небеса постоянно вращаются вокруг горы Сиуми. Блаженство, которым там наслаждаются, тем совершеннее, чем ближе к полному восхищению.
Души праведников взберутся, сопровождаемые ангелами неба, на высокую гору, и пройдут по мосту, подвешенному над пропастью. Бахман поднимется с золотого трона и скажет им: «Чистые души, добро пожаловать в Горотман, место превосходное и полное благоухания; в нем все – свет, все – благо, все – счастье, и все принадлежит Ормузду и человеку чистому». Здесь даны будут наслаждения мужчинам и женщинам, словно во времена Феридана, здесь Бог наградит вас за чистоту сердца.
Религия формально не признает учения об иной жизни; однако советует почитать предков так, будто бы они находятся рядом; проповедует самую строгую мораль и возвещает о справедливости Бога, предполагающей воздаяние в потустороннем мире. В «Чжу Цзин» можно прочесть, что души добродетельных государей находятся на небе.
Души, очистившись, возвращаются на небо, где им предназначено получить воздаяние за благие дела; самые добродетельные награждаются лучше и отправляются прямо на Солнце или на Сириус. На самом высоком из небес душа достигает совершенства и недосягаемой славы. Восхождение душ происходит через знаки зодиака, а самые блаженные души обитают на неподвижных звездах.
(Мнение философов). Божество не дало никаких объяснений относительно природы тех наград, что ожидают праведников после смерти; но ради веры в справедливость Божества мы должны полагаться на них и стараться их заслужить.
(Мнение простонародья). Кажется достоверным, что в мистериях утверждается необходимость воздаяний, какие Бог предназначил для добродетельных людей после их смерти. Новичков проводили по прелестным дубравам и веселым лугам; то было жилище блаженства, образ Елисейских полей, где сиял чистый свет и слышались чарующие голоса; им сулили мимолетные блага и однообразное счастье, не возбранявшее душам желать того, чем они наслаждались на земле. «Лучше бы мне, – говорил самый счастливый из мертвых, – обрабатывать землю и прислуживать беднейшему из живых, чем царствовать в обиталище теней».
Елисейские поля греков печальны; насколько пригляднее у римлян царство мертвых, где троянский герой встретил своего отца Анхиса![115] Там, живописует поэт, царит вечная весна, воздух всегда чист, к счастью не примешивается пресыщение, и нет ему конца. Праведники гуляют среди зеленых рощ, по веселым лугам, над которыми небеса просторнее, свет мягче, и солнце вечно новое. Однако будущая жизнь, как замечали философы, была для греков и римлян не более чем искаженным образом настоящей. Елисейские поля одни и те же для обеих религий, и если картины Гомера отличаются от картин Вергилия, то скорее образно, чем по существу.
Радость, с которой галлы бросались на смерть, достаточно доказывает, что они ждали за гробом воздаяния за благие дела. Они были убеждены, что люди, допущенные на небо, могли достигнуть такой степени совершенства, что становились богами. Религия (особенно кельтская) обещала небесное блаженство тем, кого приносили в жертву богам.
Есть в небе город, в котором праведникам назначено жить до скончания веков; души проходят в него по трехцветному мосту, который построили боги с большим искусством, чем любое другое сооружение в мире; однако и он рухнет, когда по нему проскачут ангелы верхом на конях. Над хоромами богов высится великий ясень Иггдрасиль, лучшее из деревьев, а неподалеку расположена Вальхалла, где девы, называемые валькириями, потчуют героев пивом и медом. Есть одна коза, дающая этот мед в таком изобилии, что все блаженные души в любое время имеют чем утолить жажду и возвеселиться. Едва занимается заря, как пастух Лигур на склоне холма будит блаженных звуками своей арфы, и вскоре красный петух, сидящий на золотой ветке, заводит утреннюю песнь, сигнал к началу небесных игр. Герои хватают оружие, выходят на ристалище и рубят друг друга на куски, в чем и состоит их развлечение. Но едва наступает час трапезы, как лира Браги снова поднимает их; девушки, розовые, словно заря, лечат им раны, и вскоре они, живые и здоровые, садятся на коней и опять едут пить в чертоги Одина. Дымящееся мясо вепря Сэхримнира, отрастающее заново под ножом, которым его разрезают, подается на круглых щитах; юные девы, бряцая на лире, воспевают подвиги пирующих, Идуна их угощает яблоками, дающими вечную молодость, а прекрасные подруги Фрейи резво порхают вокруг стола.
Перуанцы верили, что после земной жизни для добрых людей наступает другая, лучшая. Счастье иной жизни состояло в том, что там можно было наслаждаться спокойным мирным существованием, свободным от всяческих тревог. Обитель блаженных называлась Пача.
Согласно их представлениям, рай существует только для соплеменников, и это царство блаженных располагается на западе, за горами. Счастье праведников состоит в том, что они украшают себя перьями, яркими красками расписывают лица, держат при себе красивые трубки и танцуют со своими потомками, с которыми в конце концов соединяются.
Страна душ – прекрасная страна, расположенная на западе: там можно найти веселые луга, деревья, обильные плодами, и леса для охоты.
В книге Премудрости, которую иудеи признают священной, есть следующие слова: «Души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие их от нас – уничтожением; но они пребывают в мире. Ибо хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия. Праведники живут во веки; награда их – в Господе, и попечение о них – у Вышнего. Посему они получат царство славы и венец красоты от руки Господа, ибо Он покроет их десницею и защитит их мышцею. Те, кто наставил многих на путь спасения, воссияют, как звезды, во веки веков. Счастье праведных – втом, что они Бога узрят во всей его полноте: один час подобного небесного блаженства значит более, чем вся нынешняя жизнь».[116]
Многие есть чертоги на небесах; глаз человеческий не видал, ухо не слышало, сердце вообразить не могло того блага, какое Бог уготовал в вечности любящим Его. Иисус Христос говорил ученикам: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить на Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах. Праведники воссияют как солнце в Царствии Отца Моего; там они имеют от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный; там обретут они венец неувядаемый, наследство нетленное, чистое. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет. Праведники пребудут с ангелами в раю; услышат слова невыразимые, каких человеку высказать не дано, узрят Бога лицом к лицу, и Бог будет все во всем».
Те, кто будут покорны предписаниям, найдут прибежище у Бога, где познают вечное блаженство. После смерти будут они перенесены в тенистые кущи и свежие луга; возлежа на мягких ложах, будут вкушать питье, которое усладит их, не опьяняя. Женщины их, чистые, словно свежие яйца, не обратят свои взоры ни на кого, кроме своих супругов; и станут они беседовать, и кто-то из них скажет: «Был у меня на земле товарищ, который спрашивал, разве когда мы умрем и станем землей и костями, разве мы будем судимы? Пойдемте со мной, посмотрим, что с ним». И взглянул другой, и увидел его в средине геенны, и сказал: «Клянусь Богом! Ты ведь готов был меня погубить». Все беды будут изгнаны из обиталища блаженных, величиною подобного небу и земле, и никогда насельники его не будут лишены своего владения. Сердце утолит любое свое желание, взор будет встречать только приятные вещи; все обетования праведникам будут исполнены; воля их будет законом, и наслаждение продлится во веки веков. Пока возлежат они на ложах, мягких, будто брачная постель, пребудут близ них прелестные девы с алебастровой грудью, черными, как ночь, глазами и скромными взорами. Ни человек, ни джинн не нарушили их целомудрия, не коснулись их; жемчужины не сравнятся белизной и блистаньем с этими прекрасными девами; любовь, внушенную ими, они почувствуют сами, и возлюбленные насладятся неувядаемой юностью. Рядом с этим зачарованным местом простираются другие два сада, увенчанные вечной зеленью и украшенные двумя звонкими фонтанами. Там в пышных павильонах собраны самые разные плоды и гурии удивительной красоты. Каждое доброе дело будет для праведников ступенькой к блаженству, и станут они пить изысканное вино, смешанное с водою рая, которую пьют херувимы, возле яблони без шипов и дерева, источающего ароматы.
Две формы рая
Рай может быть представлением о том, чего у нас нет, или наивысшим воплощением того, что у нас есть.
Его точное местонахождение
Рай всегда там, где счастье.
Место отдыха
На свете столько больных и усталых людей, что в большинстве случаев Рай представляют себе как место отдыха.
Этимология
Рай, paraoso – слово, пришедшее с востока; от pardas – «сад», «место удовольствий» на языке зендов.
Под небесами
Рай[117]
У иудеев слово «рай» появляется только в Книге Бытия. Некоторые канонические писатели упоминают о садах; нигде ни слова не говорится о саде, называемом «земным раем». Как это возможно, чтобы ни один еврейский писатель, ни один еврейский пророк, ни одна еврейская песня ни разу не обмолвились об этом земном рае, который не сходит у нас с языка? Это с трудом поддается пониманию, и некоторые дерзкие умы полагают даже, будто Книга Бытия была написана много позже.
Никогда евреи не путали этот вертоград, этот сад, лужайку или цветник, с небом.
Святой Лука – первый авторитетный источник, где небо обозначается словом «рай», когда Иисус Христос говорит доброму разбойнику: «Ныне же будешь со Мною в раю».[118]
Люди античности называли небом облака; название неподходящее, поскольку пары облаков касаются земли, а небо – неясное слово, обозначающее огромное пространство, где вращаются бесчисленные солнца, планеты и кометы; все это никоим образом не похоже на вертоград.
Святой Фома говорит, что есть три рая: земной, небесный и духовный. Я не совсем понимаю, чем духовный отличается от небесного. Духовный вертоград, по его мнению, – блаженное видение. Но видение это как раз и есть небесный рай, или наслаждение Господом. Не решусь спорить с ангелическим богословом. Скажу только: счастлив тот, кто окажется в каком-нибудь раю из этих трех.
Иные пытливые умы считали, будто сад Гесперид, охраняемый драконом, есть подражание саду Эдема, который охраняет крылатый бык или херувим. Умы еще более дерзкие намекали, будто бык – жалкая реплика дракона; евреи-де всегда были неумелыми подражателями; но это богохульство, и ничем не подтвержденное.
Почему «раем» называют квадратные дворы перед церковью?
Почему «райком» называют третий ярус ложи в комедии и в опере? Может, потому, что места в них дешевле и предназначены для бедняков, которых, как утверждают, и в том, и в другом раю гораздо больше, чем богачей? Или эти места, очень высоко поднятые над землей, именуются словом, которое обозначает также и небо? И все же одно дело – вознестись на небо, и совсем другое – подняться к ложам третьего яруса.
Что подумает иностранец, когда, явившись в Париж, услышит от парижанина: «Сходим-ка в раек, поглядим на Пурсоньяка?»
Сколько несообразностей, сколько двусмысленностей в языках! В них отражена человеческая слабость.
Смотри статью «Рай» в Большом энциклопедическом словаре; несомненно, она лучше этой.
«Рай для благодетелей», – вечно твердил отец Сен-Пьер.
Об аде и небесах[119]
Распространения
Не позволит ли нам простая вера однажды войти в рай? Откуда же являются цветы, бабочки и птицы, которыми полон сад? Думаю, оттуда же, откуда и люди. Смерть не только возносит человека в высшую плоскость: она возносит также и всю взаимообусловленную цепь живых существ. Мне кажется нелепым учение о бессмертии исключительно для одного человека или даже для нескольких людей, развитых умственно или нравственно. На этот вопрос самые примитивные народы дают наилучший ответ. Обитатель Лапландии знает, что обретет в ином мире своего оленя, а самоед – что обретет свою собаку.
О мусульманских небесах[121]
Нет ничего удивительного в том, что суеверие всего сильнее действует на людей страхом, так как человеческое воображение способно изобразить страдания будущей жизни более яркими красками, чем ее блаженство. При помощи только огня и мрака мы создаем представление о таких физических страданиях, которые могут быть усилены до бесконечности мыслию об их вечности. Но та же самая мысль о вечности приводит к противоположным результатам, когда она применяется к продолжительности наслаждений, так как наши радости в большинстве случаев истекают из облегчения страданий или из сравнения настоящего положения с прежними несчастьями. Со стороны арабского пророка нас не удивляет восторженное описание райских рощ, фонтанов и ручьев; но вместо того, чтоб внушать счастливым обитателям рая благородную склонность к гармонии, знанию, обмену мыслей и дружбе, он с ребяческим увлечением описывает жемчуг и бриллианты, шелковые одеяния, мраморные дворцы, золотые блюда, роскошные вина, изысканные лакомства, многочисленную прислугу и вообще роскошную и дорогостоящую житейскую обстановку, которая успевает надоесть своему владельцу даже в короткий период земной жизни. Для самого последнего из правоверных будут назначены семьдесят две гурии или черноокие девы, одаренные ослепительной красотой, цветущей юностью, девственной чистотой и самою нежною чувствительностью; момент наслаждения будет продлен на тысячу лет, а способности счастливцев будут увеличены во сто крат для того, чтоб они были достойны своего счастья. Несмотря на существовавший в народе предрассудок, врата небесные открывались для лиц обоего пола; но Магомет ничего не говорит о том, каких мужчин получат избранные женщины, и делает это из опасения возбудить ревность в их прежних мужьях или из опасения нарушить их благополучие, внушив им подозрение, что их брак будет навеки неразрывен. Это писание чувственного рая возбудило в монахах негодование, а может быть, и зависть; они стали ратовать против грязной религии Магомета, а его скромные защитники были вынуждены прибегать к тому жалкому способу оправдания, что он выражался иносказательно и аллегорически. Но самые честные и самые последовательные из его приверженцев, не краснея, принимают Коран в его буквальном смысле; действительно, воскрешение тела было бы бесполезно, если бы ему не были возвращены обладание и пользование самыми ценными из его способностей, а сочетание чувственных наслаждений с духовными необходимо для полного счастья такого двойственного существа, каким создан человек. Впрочем, утехи Магометова рая не будут заключаться единственно в удовлетворении сластолюбия и чувственных вожделений, так как пророк положительно утверждал, что святые и мученики, которые удостоятся блаженства лицезрения Божия, позабудут о всех низших степенях блаженства и будут относиться к ним с пренебрежением.
Генрих Гейне. Снисходительное небо[122]
Дорогой читатель, я расстаюсь с тобою неохотно. Автор привыкает в конце концов к своей публике, точно она разумное существо. Да и ты как будто огорчен тем, что я должен проститься с тобою; ты растроган, мой дорогой читатель, и драгоценные перлы катятся из твоих слезных мешочков. Но успокойся, мы свидимся в лучшем мире, где я к тому же рассчитываю написать для тебя книги получше. Я исхожу из предположения, что там поправится и мое здоровье, и что Сведенборг не налгал мне. Ведь он с большою самоуверенностью рассказывает, будто в ином мире мы будем спокойно продолжать наши старые занятия точь-в-точь так же, как предавались им в этом мире, будто сохраним там в неприкосновенности свою индивидуальность и будто смерть не вызовет особых пертурбаций в нашем органическом развитии. Сведенборг – честен до мозга костей, и достойны доверия его показания об ином мире, где он самолично встречался с персонами, игравшими значительную роль на нашей земле. Большинство из них, говорит он, никак не изменились и занимаются теми же делами, которыми они занимались и раньше; они остались стационарными, одряхлели, впали в старомодность, что иногда бывало очень смешно. Так, например, драгоценный наш доктор Мартин Лютер застрял на своем учении о благодати и в защиту его ежедневно в течение трехсот лет переписывает одни и те же заплесневелые аргументы – совсем как покойный барон Экштейн, который двадцать лет подряд печатал во «Всеобщей газете» одну и ту же статью, упорно пережевывая старую иезуитскую закваску. Не всех, однако, игравших роль на земле, застал Сведенборг в таком окаменелом оцепенении; иные изрядно усовершенствовались как в добре, так и во зле… Целомудренная Сусанна, устоявшая когда-то столь достославно перед старцами, поддалась прелести юного Авессалома, сына Давидова. Дочери Лота, напротив, с течением времени очень укрепились в добродетели и слывут в том мире образцами благопристойности.
Как бы глупо ни звучали эти рассказы, они, однако, столь же знаменательны, сколь и остроумны. Великий скандинавский ясновидец проник в единство и неделимость нашего бытия и в то же время вполне правильно познал и признал неотъемлемые права человеческой индивидуальности. Посмертное бытие у него вовсе не какой-нибудь идеальный маскарад, ради которого мы облекаемся в новые куртки и в нового человека: человек и костюм остаются у него неизменными. В ином мире Сведенборга уютно почувствуют себя даже бедные гренландцы, которые в старину, когда миссионеры попытались обратить их в христианство, задали им вопрос: водятся ли в христианском раю тюлени? Получив отрицательный ответ, они с огорчением заявили: в таком случае христианский рай не годится для гренландцев, которые, мол, не могут существовать без тюленей.
Как противится душа мысли о прекращении нашего личного бытия, мысли о вечном уничтожении. Horror vacui,[123] которую приписывают природе, гораздо более сродни человеческому чувству. Утешься, дорогой читатель, мы будем существовать после смерти и в ином мире также найдем своих тюленей.
А теперь будь здоров, и если я тебе что-нибудь должен, пришли мне счет.
Определенность небес[124]
Обещания
В небесном мире в его распоряжении будет целая рать женщин, и даже огонь не в силах будет пожрать его член.
Три неба
Обильно водами нижнее небо; обильно миртами среднее небо; третье небо – высшее, где отдыхают предки.
Небо Египта
На небе души проходят через три этапа.
Поля Иалу – это египетские деревни, перенесенные на небо; счастье, которое они сулят, отличается от земного только близостью звезд и обществом богов. Но Поля Подношений – страна чудес, и в раю Дуат[127] тоже много тайн, ужасов и небесных услад. Так, начиная с надежного земного рая, душа, неустанно перебирая судьбы, попадает в область, где вместе с наслаждением увеличиваются и страхи.
Ложное небо, ведущее к утрате
Каменная обезьяна, Нечестивая Свинья, Дельфин из пустыни и Конь, бывший ранее драконом, взобрались на холм и увидели храм, над дверью в который было написано «Лю Инь Цзе» («Храм Грома»); его, решил Конь, избрал своим жилищем известный буддийский святой. «Куань Инь обитает в Южном Океане, Пу Ень – на горе Омей, Вань Шу Пуса – в У тай; не знаю, кто живет здесь. Войдем». Но Обезьяна сказала: «Ведь место это называется не просто „Храм Грома”, а „Малый Храм Грома”. Думаю, лучше нам не входить». Но Конь настоял на своем. Обезьяна молвила: «Хорошо, только потом не пеняй на меня».
Они вошли. Увидели изображение Юлая в окружении восьмиста ангелов, четырех херувимов, восьми боддхисатв и бесчисленных учеников. Изображения эти наполнили благоговением Коня, Свинью и Дельфина, которые преклонили колени, дабы почтить их, но Обезьяна осталась стоять. И тогда громкий голос воззвал: «Почему Обезьяна не поклоняется Будде?» Обезьяна крепче сжала свою железную палицу и воскликнула: «Самозванец, как смеешь ты выдавать себя за Будду?» Едва сказала она это, как очутилась внутри металлической сферы, а Коня провели в следующую комнату. Обезьяна испугалась: вдруг Коню причинят какой-нибудь вред. Употребив свои познания в магии, она увеличилась, но металлическая сфера увеличилась тоже; тогда она сжалась до размера горчичного зерна, чтобы выскочить в дырочку, но сфера из металла тоже уменьшилась. Обезьяна позвала на помощь духов четырех сторон света. Те пришли, но ни один из них не смог сдвинуть с места или развернуть сферу. Призвали на помощь небеса, и ангелы двадцати четырех созвездий получили приказ вмешаться. И они с невыразимым трудом пробуравили крошечную дырочку, через которую выбралась Обезьяна. Так четверо друзей бежали с ложного неба.
На что способно небо
Я это прочел в «Рэймонде» англичанина сэра Лоджа: «Некоторые покойники, еще не отвыкшие от земных привычек, едва прибыв на небеса, просят шотландского виски и листовых сигар. Готовые ко всему, небесные лаборатории удовлетворяют запрос. Праведники пробуют произведенное и больше никогда не просят».
Белые небеса[128]
Аллах сотворил мир белый, как серебро, и никто не знает меры его протяжения, кроме Аллаха великого. Он населил его ангелами, чья еда и питье – хвала Аллаху и освящение его имени.
Богатые на небесах[129]
Сообщаясь с ангелами, я узнал, что богатые попадают на Небеса с такой же легкостью, что и бедные; никого не изгоняют только потому, что он богат, никого не принимают только потому, что он беден.
Участь богатых на небесах такова, что они живут в большем великолепии, чем другие; иные из них помещаются во дворцах, где все сияет как бы золотом и серебром; у них в изобилии все, что относится к службам и потребностям жизни.
Питательное небо
Пусть растекутся для тебя на небе лужи масла и реки меда, вин, молока, воды и сливок. Пусть эти реки, что полнятся сладким сиропом, текут для тебя в небесном мире, и озера, поросшие лотосами, окружают тебя повсюду.
Усердие
Моя бабушка, очень больная, все время читала. «Правильно, – сказал Александр Шульц, – учитесь, готовьтесь к Небесам».
Небеса для иудея
Сад Эдема в шестьдесят раз обширнее Египта и расположен на седьмой сфере мироздания. В двое ворот его входят шестьдесят мириад ангелов, и лики их сверкают, словно небесный свод. Когда праведник достигает Эдема, ангелы совлекают с него одежды, украшают главу его двумя венцами: одним – золотым, другим – из дорогих каменьев; дают в руки ему до восьми веточек мирта и, танцуя вокруг, не устают петь приятными голосами: «Вкуси своего хлеба и возвеселись».
Воскресение плоти
Воскреснет лишь то, что необходимо для действенности естества.
Все, что говорилось о цельности человека после воскресения, должно относиться к реальности человеческого естества, ибо то, что не относится к истине естества человека, не будет воссоздано в воскресших: иначе необходимо было бы, чтобы все люди достигли необычайной протяженности, если бы вся пища, превращенная в плоть и кровь, была бы воссоздана. Итак, во внимание принимается лишь истина каждой природы согласно ее виду; потом части тела, разделенные по видам и формам, окажутся в целости в воскрешенных людях – части как органические, так и сопутствующие, а именно: плоть, нервы и вся материя того же рода, образующая органы тела. Не вся та материя, которая составляла телесные части во время их естественного существования, будет воскрешена, а лишь та, которой будет достаточно для целостности тела. Тем не менее количественно человек останется тем же в своей целостности, хотя бы и не воскресла вся та материя, какая в нем была. В самом деле, очевидно, что в этой жизни человек количественно тот же самый от начала и до конца.
Тем не менее материя, которая находится в нем в совокупности телесных частей, не остается неизменной, а подвержена убыванию или возрастанию так же, как и огонь поддерживается на прежнем уровне путем добавления дров по мере того, как прежние истребляются; человек является цельным, когда сохраняется вид и количество материи, соответствующее этому виду.
Встреча на небесах[130]
Возьми для примера молодую мать, которая потеряла ребенка, и…
– Ш-ш-ш! – Сэнди поднял палец. – Гляди!
К нам приближалась женщина. Она была средних лет, седая. Шла она медленным шагом, понурив голову и вяло, безжизненно свесив крылья; у нее был очень утомленный вид, и она, бедняжка, плакала. Она прошла вся в слезах и не заметила нас. И тогда Сэнди заговорил тихо, ласково, с жалостью в голосе:
– Она ищет своего ребенка! Нет, похоже, что она уже нашла его. Господи, до чего она изменилась! Но я сразу узнал ее, хоть и не видел двадцать семь лет. Тогда она была молодой матерью, лет двадцати двух, а может, двадцати четырех, цветущая, красивая, милая – роза, да и только! И всем сердцем, всей душой она была привязана к своему ребенку, к маленькой двухлетней дочке. Но дочка умерла, и мать помешалась от горя, буквально помешалась! Единственной утехой для нее была мысль, что она встретится со своим ребенком в загробном мире. «Чтобы никогда уже не разлучаться». Эти слова – «чтобы никогда уже не разлучаться» – она твердила непрестанно, и от них ей становилось легко на сердце; да, да, она просто веселела. Когда я умирал, двадцать семь лет тому назад, она просила меня первым делом найти ее девочку и передать, что она надеется скоро прийти к ней, скоро, очень скоро!
– Какая грустная история, Сэнди!
Некоторое время Сэнди сидел молча, уставившись в землю, и думал; потом произнес этак скорбно:
– И вот она наконец прибыла!
– Ну и что? Рассказывай дальше.
– Стормфилд, возможно, она не нашла своей дочери, но мне лично кажется, что нашла. Да, скорее всего. Я видел такие случаи и раньше. Понимаешь, в ее памяти сохранилась пухленькая крошка, которую она когда-то баюкала. Но здесь ее дочка не захотела оставаться крошкой, она пожелала вырасти; и желание ее исполнилось. За двадцать семь лет, что прошли с тех пор, она изучила самые серьезные науки, какие только существуют, и теперь все учится и учится и узнает все больше и больше. Ей ничто не дорого, кроме науки. Ей бы только заниматься науками да обсуждать грандиозные проблемы с такими же людьми, как она сама.
– Ну и что?
– Как что? Разве ты не понимаешь, Стормфилд? Ее мать знает толк в клюкве, умеет разводить и собирать эти ягоды, варить варенье и продавать его, а больше – ни черта. Теперь она не пара своей дочке, как не пара черепаха райской птице. Бедная мать: она мечтала возиться с малюткой! Мне кажется, что ее постигло разочарование.
– Так что же будет, Сэнди, они так и останутся навеки несчастными в раю?
– Нет, они сблизятся, понемногу приспособятся друг к другу. Но только произойдет это не за год и не за два, а постепенно.
Мир форм[131]
В этом сверхчувственном мире все прозрачно и нет ни тени, ни чего-либо такого, что преграждало бы созерцание; вследствие этого все сущности насквозь проникают взором и видят насквозь друг друга, – свет тут со всех сторон встречается со светом, так что каждая сущность и в себе самой и в каждой другой имеет пред собою и видит все прочее; каждая из них везде, каждая свет, одно чистое сияние: все здесь велико, потому что и малое тут велико. Тут есть свое солнце и всяческие звезды, из коих каждая есть солнце, и все вместе суть солнце, потому что каждая, светя своим собственным светом, отражает в себе также свет всех прочих. Тут царствует чистое абсолютное движение, ибо причина, его производящая, не есть что-либо отвне приходящее и его возмущающее; тут и покой чистый и абсолютный, потому что сюда не примешивается ничто неустойчивое, беспокойное. Прекрасное здесь поистине прекрасно, потому что не основывается ни на чем другом прекрасном (а на самом себе); здесь каждая сущность не на другом чем-либо чуждом утверждается, как на почве, но на себе самой, так что куда и как она ни обращается, всегда встречает саму себя и не есть сама что-нибудь иное, чем занимаемое ею место, потому что каждая и субстратом своим имеет ум, и сама есть ум (субстанциальная мысль ума – идея). Некоторым подобием этого мира может служить даже это нами видимое небо, если представить, что оно все, будучи световидным, из света своего порождает все звезды и светила. Различие будет только то, что тут каждая часть (звезда) имеет особое отдельное существование и не происходит каждая из совокупности всех прочих, между тем как в сверхчувственном мире именно каждая часть составляется из совокупности всех, так что каждая, будучи частью целого, есть вместе и все целое. На первый взгляд, пожалуй, и тут каждая часть кажется только частью, но для взора проницательного, для обладающего таким острым зрением, каким, по смыслу мифа, обладал Линкей,[132] проникавший будто бы взорами даже во внутренность земли, – каждая часть оказывается также и целым. Миф этот может быть принят за символ того созерцания, какое имеет место там, в сверхчувственном мире: оно там непрерывное – не способное довести созерцающего ни до утомления, ни до пресыщения, так как не предполагает ни пустоты, по заполнении которой, ни цели, по доставлении которой он сказал бы себе: «Теперь довольно», ни такого многоразличия предметов, при котором бы каждый представлял нечто совсем иное, чем каждый другой, и одни из них не нравились бы ему именно потому, что другие нравятся. Напротив, все они одинаковы и неизменны. Созерцание тут не ведет к пресыщению от наполнения, потому что не соединяется с прискучиванием созерцаемого, а это опять потому, что каждая сущность чем дольше смотрит, тем больше и тем яснее усматривает свою собственную бесконечность в бесконечности всех прочих и таким образом в созерцании их всегда имеет пред собою свою собственную природу. Так как жизнь всех их есть чистая, то она не есть трудовая, да и какой труд может соединяться с жизнью, которая есть самая полная и совершенная? Ведь жизнь эта есть всецело мудрость, притом не та мудрость, которая приобретается посредством рассуждений и исследований, не та, которая отсутствует в уме и ищет их, но та, которая всегда вся была и есть, мудрость самая первая, ни от какой другой не происходящая, – мудрость, которая составляет самую сущность ума, а не нечто в нем более позднее, не так, что сперва ум, а потом мудрость. Поэтому-то нет и не может быть мудрости еще большей, чем эта, которая, как совершенное – абсолютное – знание, всегда соприсуща уму и совместно с ним всегда появляется, подобно тому как подле Зевса всегда находится его Дике.[133] Все сущности этого сверхчувственного мира суть как бы статуи, которые самих себя созерцают и наслаждаются в этом самосозерцании неизреченным блаженством.
Река[134]
Когда пришло время их ухода, они пришли к берегу реки. Последние слова господина Уныние были: «Прощай, ночь; приветствую тебя, день!» Дочь его пошла через реку с пением, но никто не мог понять ее речей.
Ад, небо и земля[135]
Ад – обитель тех, кто бежит от действительности и ищет блаженства. Только здесь они могут укрыться, потому что небо, как я уже говорил, есть обитель властелинов действительности, а земля – обитель ее рабов.
Мелодичный дьявол
Свободный день
У пределов рая путник увидел дерево, ветви которого ломились от белых птиц, почему-то очень печальных. «Что это за птицы?» – спросил он. «Это осужденные души, – ответили ему. – По воскресеньям им разрешается выйти из ада».
Время птицы
В знаменитой III Кантиге Альфонса Мудрого[136] рассказывается, как один монах попросил у Пречистой Девы, чтобы та дала ему при жизни познать наслаждения рая. Прогуливаясь по монастырскому саду, видит он прозрачный ручей и слышит пение птицы, которое его восхищает; когда он возвращается в монастырь – к трапезе, как ему кажется, – находит, что все изменилось, и узнает, что с тех пор, как он вышел в сад, прошло триста лет.
Время небесное и время земное не имеют связи
Мухаммед, согласно исламской традиции, был вознесен вплоть до седьмого неба сверкающей кобылой Бурак, и на каждом из небес он беседовал с патриархами и ангелами, обитающими там, и почувствовал холод, оледенивший ему сердце, когда рука Господа коснулась его плеча. Уносясь с земли, Бурак копытом опрокинула кувшин; вернувшись из своего долгого странствия, Пророк поднял кувшин прежде, чем оттуда пролилась хотя бы одна капля.
Поделиться книгой: