Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты ведь не оказывала Максу никаких знаков внимания в последнее время? – Валькин взгляд по-прежнему был ехидным.
Извести она меня, что ли, решила?!
– Не помню… – надеюсь, что эти слова были брошены с таким равнодушным видом, какой только можно изобразить. – Наверное, ему хочется думать, что записка от меня… Вот и решил. Они, влюбленные, на мир вечно через розовые очки смотрят.
Мысль про розовые очки и про то, что человеку свойственно верить в то, чего ему хочется, принадлежала, если быть честной, не мне, а моей маме. Вчера вечером я, наконец, решилась обратиться к ней. Осторожно спросила, отчего и почему человек может решить, будто нравится кому-то, на самом деле полностью к нему равнодушному. На большее не решилась. По правде сказать, всей этой историей с запиской ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь, вместе обмозговать, попросить совета… Еще вчера у меня вроде бы не имелось никаких проблем с общением, а сегодня вдруг выяснилось, что довериться абсолютно некому. Родители, если сказать им, наверняка переполошатся, засыпят предостережениями, заведут обычную песню про то, что мне рано влюбляться. Валька взялась издеваться, когда я нуждаюсь в поддержке, решаю сложный вопрос. Школьные подруги далеко. И кто остался? Ни-ко-го!
Вообще говоря, из всех версий происхождения записки наиболее вероятной мне казалась такая: Макс действительно подумал, что признание от Нади, некрасивой и наивной, и решил поиздеваться, пусть, мол, думает, что тоже мне понравилась, мальчишкам расскажу, вот посмеемся! Представить Максима, всерьез пишущего мне любовное письмо, а потом кладущего его в бутылку от шампуня, было невозможно, решительно невозможно! И разум, и чувства говорили мне, что послание из бутылки – это насмешка. А над кем можно смеяться таким образом? Только над тем, в кого, как в Макса или в Катьку, невозможно, немыслимо, нельзя влюбиться. Такие издевательские письма шлют придуркам и уродам. Вот, выходит, и моя настала очередь…
Печальные размышления прервала капля, шлепнувшаяся мне на нос. За ней тут же последовала вторая, опустившаяся на макушку. Вот что значит настоящие рыбаки: увлеклись так увлеклись, даже не заметили, как тучи набежали.
– Пора сматывать удочки, – сказала Валентина.
Не тут-то было. Оказалось, что сматывать нам давно уже нечего: приблизившись к воткнутым в землю палкам, мы увидели, что, кроме палок, тут ничего, собственно, и не осталось: нитки, привязанные на жалкие два узла, давно снесло ветром. Нечто похожее на «поплавок» маячило в нескольких десятках метров от нас, на другой, недоступной стороне пруда. В каком месте затонуло остальное хозяйство, включая захлебнувшихся червяков, было теперь совершенно неважно. Выкинув бесполезные палки, мы наскоро завернули остатки пиршества и остальное принесенное из дома барахло в одеяло и потащились домой.
– Если ты и правда не влюбилась, – вдруг сказала Валька, когда пруд уже остался позади, – прикол с Катькой и Максом можно развить дальше.
– Это как еще? – спросила я без воодушевления.
– Устроить им свидание.
– Снова две записки? С приглашениями?
– Ага. А мы в кустах поблизости сидим и развлекаемся. Прикольно?
– Не придут, – сказала я.
– Придут. Вот спорим?
– Тут и спорить нечего. Дурацкая затея.
– Ну, как хочешь, – Валька фыркнула. – А то бы развлеклись. Такое заварили – и все бросить. Как-то жалко. Впрочем…
В этот миг раздался раскат грома, а придурочная бабка закричала на весь поселок: «Кири-и-ил! Кири-и-и-ил!»
Все время, что шел дождь, я проработала: надеясь отвлечься от грустных мыслей о злополучной издевательской записке, поддалась на уговоры родителей вымыть посуду, накопившуюся за последнюю неделю. Круглые капли стучали по кровле, разбивались о тепличное стекло, катались по листочкам кресс-салата, трепали лепестки пионов, ныряли в колодец и нередко залетали на веранду, где возилась я: кипятила воду, заливала ее в большой таз, разбавляла холодной, брала очередную тарелку… Неведомый Кирилл, видимо, пережидал дождь вне дома: крики его бабушки (или кем там ему приходилась эта голосистая особа) разносились по поселку с прежней громкостью. Я пробовала представить себе, как может выглядеть этот Кирилл. Почему-то он вышел похожим на Макса.
Макс, Макс, Макс… Мало ему того, что он рассылает издевательские записки: этот тип еще и лезет в мою голову, хотя там не ждут! Оккупант, захватчик вражеский… Пристал к моим мозгам как банный лист! «Надюшка!» Тьфу, какая пошлость! «Ты мне тоже нравишься»! Спасибо! Ключевое слово – «тоже»! Я балдею… Вот мерзавец! Как не стыдно! Это ж надо сочинить такую гадость!..
Я накручивала себя все больше и больше, возмущалась наглостью мальчишки, вообразившего, что перед ним наивная замарашка, готовая воспринять всерьез кусок бумаги, засунутый в кусок пластмассы; с остервенением терла тарелки и чуть ли не в голос ругалась. Дождь то переставал, то принимался идти с новой силой, то замолкал, то вновь начинал шуметь, перебивая мою полную справедливого негодования мысленную речь. Получалось, что он исполнял в этой странной дискуссии роль Макса, с которым я спорила так страстно и так безмолвно, словно он сидел у меня где-то внутри.
Через час, когда дорожки уже начали просыхать, пчелы – вылезать из укрытий, а родители – пропалывать морковку, я окончательно пришла к выводу, что гнусный Максим обязательно должен быть наказан за свою выходку, и Валькина идея со свиданием – хороший вариант наказания.
Катька была у себя: восседала на свернутом шланге и грызла семечки. Возле нее вертелась мелкая (лет семи-восьми) девчонка по прозвищу Кислая. Настоящего имени этой Кислой я даже не знаю: кажется, все давно его забыли. Прозвище возникло отнюдь не из-за характера или внешности этой девчонки, как можно было бы подумать: просто «Кислым» когда-то прозвали ее старшего брата. А уж за что он удостоился такой кликухи, это вам, наверное, ни один человек в нашем поселке не скажет: парень давным-давно перестал ездить на дачу, и я даже не помню, как он выглядит.
Катька и Кислая не торопясь обсуждали, сколько могут стоить белые шорты того мальчишки, что гоняет взад-вперед по нашей улице на велике. Впрочем, эта проблема, кажется, волновала их не в первую очередь. Завидев меня на своем участке, Катька с ходу выдала вопрос:
– Надюха! Слышала?
– Про что? – спросила я.
– Она не знает, Катька! – запищала Кислая с восторгом. – До сих пор еще не в курсе! Ну, дает!
Я грешным делом подумала, что речь пойдет о Максиме. Но, видимо, «его» признание в любви совершенно не впечатлило Катьку.
– Тимофеевы авто купили новое! Прикинь! «Форд Фокус»!
– Ну и что? – спросила я.
– Как что? Ведь это ж третья! Был «жигуль» сначала, потом продали, купили «Дэу Нексию»… Теперь на «Форд» сменили! Понимаешь?
– Понимаю. Ну и дальше?
Катька чуть не задохнулась от эмоций:
– Ты тупая? Что, блин, дальше… Деньги, значит, у них водятся! Прикидываешь разницу?
– А мне какое дело до их бабок? – равнодушно, как могла, спросила я.
Ничего не поделаешь: я до того люблю выводить Катьку из себя, что иногда просто не могу удержаться: особенно если речь идет о ее глупой мании считать чужие деньги. Стоит, конечно, ее как-нибудь проучить за такую невоспитанность, только вот сейчас я пришла совершенно не за этим. Сегодня Катьку лучше не провоцировать, иначе не поведется на задуманный мною «откровенный разговор».
Решение об организации свидания для самого-гадкого-мальчишки и самой-глупой-девчонки было уже принято. Сомнительной оставалась только одна вещь: придет ли Катька, не раскроет ли она нашу диверсию. Насчет Макса у меня сомнений не было: если уж этому субъекту хватает ума написать мне издевательское любовное письмо, то и на записку с приглашением (а она будет без подписи, пускай решит – от Нади!) наш Максимка отзовется. Что касается Катьки, то ее мысли следовало выяснить, и если они окажутся невыгодного нам свойства – натолкнуть на другие. За этим-то я и пришла.
– Ладно, Катька, шучу я. Понятно про тачку. Крутые они, Тимофеевы эти. Наверно, начальники. Только вот знаешь что… Есть одно дело. Совет твой хочу получить.
– Что, про шмотки? – Катрин оживилась.
– Да нет… Про парней. У тебя же, наверное, опыт большой в этом плане.
Стоило мне заикнуться насчет опыта, как Катькины губы (которые если кто и целовал, так, наверное, только по ошибке) расплылись в улыбке. Бросив на меня покровительственный взгляд, Катюха отослала Кислую, велев ей нарвать зеленой облепихи на соседкином участке и принести ее ей. Кислая, недовольная, но не посмевшая ослушаться свою великовозрастную госпожу, умотала.
– Что ж, выкладывай! – позволила Катрин. – Наверно, интересненько!
– Да понимаешь ли, какое дело… – Я переминалась с ноги на ногу, изо всех сил изображая наивную дурочку. – Парень один на свидание зовет. Получила записку: такое-то время, такое-то место. Совсем не ждала! Вот не знаю: идти, нет?
План был простой. Предложенную мной ситуацию любая девчонка примерила бы на себя, чтобы думать, как она поступила бы на моем месте. Разумеется, так же сделает и Катюха. Только в силу своей природной вредности и нелюбви ко мне она, разумеется, посоветует не то, что сама считает благоразумным, а противоположное. Стало быть, услышав совет не ходить на встречу никогда и ни за что в жизни, я спокойно смогу организовать свидание, зная, что Катька его не пропустит.
Что же она ответит? Идти или не идти?
«Мудрая советчица» почесала репу.
– Что, от Макса, что ли? – выдала она.
Мне страшно захотелось дать Катюхе в глаз.
– С чего ты решила?!
Она захихикала:
– Я давно за вами наблюдаю, интересненько! Он так на тебя смотрит! А уж ты на него…
Тут все стало ясно. Катька выдала себя! Я знаю, почему она сразу же вспомнила Максима, почему несет эту чушь про любовные взгляды, почему так гаденько улыбается! Оказывается, кроме нашей с Валькиной ведется еще одна игра. Посмотрим, кто кого! И как же я сразу-то не догадалась: это она, Катька, написала гадкое письмецо якобы от Максима! Видимо, догадалась, что любовное послание составлено нами, и решила отомстить. Изобретательно, ничего не скажешь! Думала развлечься за мой счет! Ха! Рано торжествуешь, Катька! Проиграна пока только битва, а не война.
– Не от Макса, а от Дэна, – объявила я Катюхе.
Та тотчас же побледнела, но сумела успокоиться и сделать такой вид, как будто мои слова не произвели на нее совершенно никакого впечатления.
– Врешь ты все, – сказала Катька со спокойствием, искусственность которого была слишком заметна.
– Не хочешь – не верь, – бросила я в ответ.
Положение Катьки, неожиданно нервно отреагировавшей на упоминание Дэна и теперь явно не знавшей, что ответить, спасла Кислая. Она примчалась к своей госпоже, развернула ладошку, в которой лежали несколько жалких зеленых ягодок и, глядя снизу вверх, сообщила:
– Ох! Еле достала! Старуха меня чуть не убила из-за этой облепихи! Разоралась, мол, воры малолетние, средь бела дня и все такое… На!
– Не хочу, – сказала Катька, ухмыльнувшись. – Пошутила я.
Кислая скисла:
– Как так? Ты чего, Кать?
– Сказала же – шутка! Глухая, да? Ну-ка, обратно гони да, как было, на дерево вешай!
Как и всем слабакам, Катьке доставляло удовольствие издеваться над маленькими. Кислая безнадежно посмотрела на свои жалкие ягодки, захлопала глазенками, сморщила нос и, видимо, собралась заплакать.
– Давай сюда, – не выдержала я.
Забрала у мелкой горсть облепихи и высыпала ее в рот. Гадость, конечно, но пускай Кислая думает, что мучилась не зря. Может, заодно в людях научится разбираться.
– Ладно, мне пора, – сказала я. – Пойду, накрашу ногти. К Дэну на свидание приду наманикюренной…
– Постой, Надь…
– Что, Катюха?
– Ты совет просила… Не ходи! Ни к Дэну, ни к Максиму… Ну зачем тебе? Вот я бы не пошла… Никогда в жизни!
Глава 4
Танец с туалетом
Выбирая с Валькой место для свидания, мы прежде всего думали, конечно, об удобстве наблюдения. В поселке прятаться было особенно негде: да и какой влюбленный рискнул бы назначить рандеву там, где на каждом шагу фанерный домик, а в каждом домике свирепая бабулька или дед, готовый в любой момент выскочить наружу, чтобы обличить безнравственную молодежь. Тайная встреча Максима и Катьки могла происходить лишь за воротами. А где именно? Не на дороге же, открытой всем ветрам и взглядам! Нам (то есть им) подходил только лес. «На опушке чуть направо от ворот» – такую фразу я вписала в два послания: как и прежде, на мелованной бумаге и страничке «для заметок».
При воспоминании о ночном ползании по Максимову участку я содрогалась до сих пор. Пробираться во второй раз под окнами безумного папаши (то ли с ружьем, то ли без) не хотелось категорически. Об этом я честно проинформировала Валентину.
– Ладно, не парься, – сказала она. – Так и быть. Завтра я часиков в шесть поднимусь и все сделаю.
Следующим утром, которое началось для меня в половине двенадцатого, подруга гордо отрапортовала о том, что записки удачно подброшены и сегодня вечером нам предстоит отличное развлечение.
Впрочем, до вечера было еще долго, а развлекаться хотелось уже сейчас. Немного поразмыслив, мы решили заделаться защитницами животных. Вальке неожиданно пришло в голову, что, сколько мы себя помним, Шарик (а он, по собачьим меркам, был уже достаточно старым псом) всегда сидел на цепи. Вероятно, разумеется, что сторож и ходил порой его выгуливать, но это проходило как-то совершенно незаметно для нас. Одним словом, пришел момент исправить несправедливость.
Ковыряться в земле сторож особенно не любил, так что из домика высовывался нечасто: незаметно отвязать Шарика особого труда для нас не составило. Сам пес, привыкший к нашим ласкам и гостинцам, сопротивляться, ясное дело, не стал.
Сначала мы отправились к участку Альберта Иваныча, прозванного в народе Собачником. К дому этого товарища была пристроена здоровенная клетка, внутри которой метались две огромные овчарки. Обе зверюги именовались Альфами: видимо, Альберту так удобней было звать своих питомиц: крикнет «Альфа!» – обе прибегают.
Как только Альфы с Шариком увидели друг друга, поднялся ужасный лай. Потом из домика выбежал хозяин собак, и лай стал еще громче: Альберт гавкал на нас будь здоров. На вопрос, зачем черти принесли нас с Шариком на чужой участок, Валентина гордо ответила, что ей невмоготу было видеть, как Альфы мучаются от женского одиночества, день ото дня становясь все более злыми, и она решила привести им жениха. Альберт не оценил задумку. Пришлось пойти к его соседу-крольчатнику и немного полаять на дрожащих в своем деревянном загончике жирных ушастиков. В течение следующего получаса мы познакомили Шарика со всеми животными нашего сада, которых он благополучно обнюхал и облаял – включая черепаху Кислой и саму Кислую. Неохваченным остался только елкинский Василий. Рыжий котяра был обнаружен нами в тот момент, когда собирался справить нужду – причем на моем участке, который он, судя по всему, считал продолжением хозяйского. После такой наглой выходки Василий не мог рассчитывать на снисхождение.
Поймать кота оказалось легче легкого: дома у Вальки была валерьянка, а Елкины, как и всегда, прохлаждались в своем покосившемся домике. Когда Ваську сажали на Шарикову цепь, он, разумеется, оказывал сопротивление, но против двух крутых девчонок он был бессилен. Что касается пса, то его мы привязали к елкинскому забору – вроде как в качестве компенсации.
Убравшись с «места преступления» быстро, но с таким видом, будто бы не совершали хулиганств и вовсе даже ничего не опасаемся, мы с Валькой незаметно оказались у Петровичева домика. Старик ругался со своею старухой: вернее, она бранила его на чем свет стоит, а Петрович все это выслушивал. Ссора происходила внутри избушки, но слышно все было, наверно, участка за три. Старуха вопила, что Петрович испортил ей жизнь, что пропил последние остатки серого вещества, построил самый убогий домишко в поселке, не смог заработать на нормальную пенсию и вместо сорняков вырвал целую грядку морковки. Время от времени Петровичу удавалось вставлять в монолог жены разные нечленораздельные звуки, но даже ежику было понятно, что обстоятельства складываются не в его пользу.
Ввиду бесконечной подозрительности нашего лысого соседа и его боязни грабежа на калитке, у который мы стояли, была надпись:
Неожиданно нам с Валькой стало жаль этого деда. До того сильно, что мы решили простить его за вчерашнее и выкопать мышь из песка, тем более что нас разбирало любопытство – как она там?
Выяснилось, что не очень. Мышь смотрелась и пахла довольно противно. Обнаружили мы ее далеко не сразу: куча песка, украшенная табличкой
– Мы зато морковку не выдергиваем! – гордо ответила Валентина.
Пока обескураженный старикан соображал, что ей ответить, я по-быстрому закидала мышь песком, после чего мы ушли с высоко поднятыми головами. Раз Петрович отказывался исправляться, ни о каком помиловании для него не могло быть и речи.
На углу нам встретилась взволнованная Елкина:
– Ой, девочки, вы Васеньку не видели?
Конечно, мы заверили соседку, что вообще не представляем, где он бродит.
Место жары заступила ночная прохлада. Трещали сверчки. Пахло дымом и жженой резиной: садоводы затопили печи, и кто-то, как всегда, бросил в свою не то, что следовало. Цветы уже закрылись. Пчелы и бабочки отправились на боковую, зато орды комаров вышли из укрытий на охоту. Вечно голые коричневые спины садоводов спрятались под телогрейками. Приветливо светящиеся окна домиков наводили на мысли о вареной картошке, рыбных консервах, мытье ног и вечернем Петросяне по черно-белому телевизору, который в городе и поставить некуда, а выбрасывать не хочется. Небо, не замутненное городскими выхлопами, являло собой настоящий астрономический атлас. Огоньки сигарет пацанов, заседавших на бревнах, перекликались со звездами.
В 11 вечера я, как и было условлено, пришла к Валькиному участку и ужасно удивилась, что подруги еще нет. Весь сегодняшний день она только и говорила о том, как здорово мы развлечемся, наблюдая за свиданием Макса, думавшего, что его пригласила я, и Катьки, надеявшейся встретить на опушке Дэна.
– Валька! – крикнула я. – Валька-а-а-а!
Чердачное окно отворилось, и я различила в проеме Валькину физиономию.
– Надюха, ничего не получается, – сказала мне подруга. – Я наказана.
– За что это еще? – спросила я.
Разве последнее время мы сделали хоть что-нибудь нехорошее?
Поделиться книгой: