Помоги проекту - поделись книгой:
— Тише, — сказал другой. — Я слышал, что она девка вздорная и драчливая.
Какая свадьба без музыки? На свадьбе Гитлеров вовсю наяривал аккордеон, и Алоис с Кларой тоже решили поплясать, но у Алоиса плохо гнулись ноги. А вы попробуйте всю жизнь простоять на пункте таможенного досмотра, и мы посмотрим, какой из вас получится плясун!
Так или иначе, гости последовали примеру хозяев. Таможенники с женами. Один из них пришел с сыном-подростком, бесстрашно пригласившим на польку одну из специально нанятых на вечер служанок — некую Розалию, раскрасневшуюся, с шаловливыми глазками. Та же Розалия, впрочем, запекла говяжью ногу и молочного поросенка, ставших подлинным украшением свадебного стола.
Она же, правда, перестаралась, подложив в печь слишком много поленьев. Плясунам и плясуньям стало слишком жарко, и они постепенно покинули площадку. Алоис постоянно поддразнивал Розалию: «Что, голубушка, решила меня разорить?», а она хихикала, закрывая лицо руками.
Глаза ее оставались при этом широко раскрытыми. А пышная грудь бурно вздымалась после лихо сплясанной польки. Впрочем, и без того Клара все равно догадалась бы: Алоис созрел для очередного похода на сторону. Этот вечер запомнится ей на всю жизнь: на все годы печали, когда дитя, которое она носит сейчас под сердцем, мальчик Густав, и еще двое, девочка Ида и мальчик Отто, умрут в один и тот же год; Густав — в два годика, Ида — в один, а Отто — всего через пару недель после того, как появится на свет.
Иоганн Непомук также подметил и то, что в зале стало слишком жарко, и то, какие бесенята заплясали в глазах у Розалии.
— Избавься от этой девки, — шепнул он Кларе, но та только пожала плечами.
— Следующая может оказаться еще хуже, — шепнула она в ответ. Ночью после свадьбы старому Непомуку приснился кошмар.
Сердце у него чуть ли не разорвалось. Он вполне мог умереть этой ночью, хотя не только не умер, но и протянул еще три года. Нет в природе предмета более прочного на разрыв, чем сердце старого трудолюбивого земледельца. Тем не менее он после этого кошмара так никогда полностью и не оправился — жестокая кара старому вдовцу, изо всех сил цепляющемуся за жизнь. Смерть же постигла его в возрасте восьмидесяти одного года и пришла с той же эпидемией, которая свела в могилу детей Клары.
Дифтерит вторгся в жизнь семьи, подобно тому как в Средние века приходила прозванная Черной смертью чума.
Слизь выползала изо рта у двухлетнего мальчика, и у годовалой девочки — тоже; неудержимая зеленая флегма, гуще и тяжелей грязи, в которой утопал Штронес. И сынок, и дочурка хрипели, как столетние старцы, с натугой галерных гребцов загоняя кислород в легкие сквозь узкий, как соломинка, проход, еще не забитый слизью. Но эта соломинка никого не спасла. Густав умер первым — и без того болезненный мальчик, двух с половиной лет от роду, который с самого начала выглядел призрачным двойником братьев и сестер Клары, умерших в раннем детстве; вслед за ним ушла пятнадцатимесячная Ида, голубоглазая, как мать, ушла через три недели после Густава. Еще тяжелее для матери оказался третий, заключительный, удар. Крошечный Отто, всего три недели как появившийся на свет, скончался от стремительно развившихся неудержимых желудочных колик. Запах младенца, родившегося только затем, чтобы умереть, навсегда застрял в ноздрях Клары, словно сами они стали частью незримого мемориала, причем одной из многих.
У нее не возникало сомнений насчет того, кто был тому виною. Алоис подобрался вплотную к Воплощенному Злу. Хотя его-то она как раз хорошо понимала. Мальчиком отправленный в Вену, один-одинешенек в большом городе и такой честолюбивый. Куда ж ему было деться? А вот ей самой нет и не может быть прощения. Ей хотелось обзавестись семьей, в которой дети не умирали бы, но доживали до зрелого возраста, и все же она прогневала всемогущего Господа Бога — прогневала в ту ночь, когда был зачат Густав, впервые испытав тайное наслаждение, которое с тех пор вновь и вновь стремилась ощутить ночами, нечастыми ночами, когда Алоис, разнообразя любовную диету, брал не свою новую возлюбленную — кухарку Розалию из «Поммерхауса», — а законную жену.
Жена его за это возненавидела. Но вместе с тем узнала, какая это предательская штука — ненависть. От ненависти ее желание становилось еще острее. А вот стоило ей в такие ночи проникнуться к Алоису пусть и мимолетной нежностью, и всю нижнюю часть ее тела сковывало прежним льдом. Алоис только хмыкал, когда, уже сбив его пламя, но так и не испепелившись сама, она «добирала» лихорадочными поцелуями.
«Твои губы дают обещания, которых ты не держишь», — говаривал он в таких случаях.
И она совершенно не чувствовала себя замужней дамой. Ни на мгновение не забывала ни про Анну Глассль, ни про Фанни. Сначала она была горничной, потом — няней у детей Фанни, после — мачехой, а теперь ее собственные дети были мертвы. В разгар эпидемии дифтерита Алоиса-младшего и Анжелу отправили в Шпи-таль и тем самым уберегли от заразы. Сейчас они уже вернулись в Браунау, но во всех трех комнатах гостиничного номера в «Поммерхаусе» по-прежнему пахло ладаном после трех смертей, и этот запах впитался в одежду Клары за три дня, проведенных ею на кладбище, на трех заупокойных службах. Она узнала теперь, какими крошечными могут быть детские гробики; строго говоря, она должна была запомнить это еще с тех времен, когда жила в родительском доме, доме Пёльцлей, тем не менее эти три миниатюрных предмета тремя гвоздями вошли в ее сердце и пробудили любовь к умершим детям, которую она не позволяла себе испытывать, пока они были живы. Слишком уж она боялась того, что причитающаяся ей по заслугам кара распространится на ни в чем не повинных малюток. И лишь когда Густава не стало, она впервые поняла, что любит его.
Алоис, в свою очередь, решил, что такого Господу не простит. Сидя в трактире рядом с таможней, он говорил собутыльникам и сослуживцам, особо выделяя новобранцев, на которых обрушивал жарким летним вечером всю тяжесть опыта безупречной тридцатилетней службы в Министерстве финансов:
— Император — вот кто нами на самом деле правит. Император! А Господь Бог — он нас только убивает.
— Алоис, — возразил ему как-то один из сослуживцев постарше, — ты говоришь так, словно тебе не страшен Тот, Что Наверху!
— Наверху или Внизу, мне без разницы. Я не признаю никого, кроме Франца-Иосифа!
— Ты слишком далеко заходишь.
По возвращении домой Алоис, как правило, был мрачен и злобен. Пивной хмель, улетучиваясь, оставлял неприятный осадок. Алоис злобно глядел на сына, злобно брал на руки дочь, злобно молчал с женой. Теперь не чаще раза в неделю (его и самого бесило то обстоятельство, что все эти детские смерти причинили такой ущерб его мужскому темпераменту) он смотрел на Клару тем же взглядом, что и в их первую ночь, — смотрел, заранее прикидывая, каким еще штучкам он ее сейчас обучит. По-французски он не говорил, но несколько важных в постели слов знал. Один из сослуживцев по таможне похвалялся тем, что в ранней молодости побывал в Париже. И там, в борделе, хвастался он, всего за две ночи ему удалось изведать и освоить больше, чем за всю остальную жизнь.
На Алоиса это, однако же, не произвело особого впечатления. Кое-что из того, о чем повествовал сослуживец, не было и для него.самого китайской грамотой. У той же Фанни, например, был весьма предприимчивый ротик; с Анны Глассль в постели моментально слетала аристократическая спесь; да и кое-кто из горничных и кухарок порой преподносил ему приятный сюрприз самого скоромного свойства.
Разумеется, в те дни ему приходилось иметь дело с насмерть перепуганной птичкой, белое тельце которой, трепеща, приникало к нему, тогда как ножки и все, что между ними, оставались холодны как лед. Да, она занималась любовью, когда ему все-таки удавалось проникнуть в нее; она была так же сильна, как его Кобель; порой она и сама походила на сучку, рыча, покусывающую гениталии своего избранника. Клара, правда, не рычала и не кусалась, она восходила на алтарь греха в одиночестве, неизменно в одиночестве; она настолько уходила в себя, что ему хотелось проникнуть в ее святая святых языком, чтобы и она пустила наконец его Кобеля себе в рот. Тут уж он ей и покажет, какому такому Господу нужно служить! Французские штучки!
Но некоей душной летней ночью, когда он в очередной раз взялся раздвинуть ей ноги, взялся развести их руками — и взялся сильнее обычного, — у него внезапно перехватило дыхание. И вспыхнула чудовищная боль в груди. На мгновение ему показалось, будто его ударило молнией. Сердце, что ли? Может, теперь настала его очередь помереть?
— Что с тобой?
Он лежал рядом с ней, тяжело и хрипло дыша — точь-в-точь как дышал в последние мгновения каждый из ее несчастных малюток.
— Со мной все в порядке. Давай. Нет, не так.
Она села на него верхом. Она и сама не знала, поможет это ему или его прикончит, но к ней вернулась, ее пронзила злость, острая как игла, — та самая, что когда-то посетила ее в ночь после смерти Фанни. Покойная однажды рассказала ей, как ему больше всего нравится. Поэтому Клара сейчас развернулась на сто восемьдесят градусов, накрыла лицо Алоиса, его едва дышащие рот и нос своей сокровенной частью и взяла в рот его побывавший в стольких переделках член. Дядюшкин Кобель был сейчас мягким, как какашка. Тем не менее она принялась сосать его с упоением и остервенением, какие могут быть подсказаны только Воплощенным Злом, — на сей счет у нее не было никаких сомнений. Изначальный толчок шел оттуда. Итак, они сейчас оба лежали головой не в ту сторону, и Дьявол был с ними. Никогда еще Ему не удавалось подобраться к ним так близко.
Кобель начал подавать первые признаки жизни. Прямо во рту, и это ее удивило. Алоис только что был слаб и бессилен — и вот он опять мужчина! Он вывернулся из-под нее и губами, измазанными ее слизью, полез с поцелуями; он был уже в состоянии ворваться в нее Кобелем, ворваться в святая святых — и к черту любую святость! Сейчас я отбарабаню эту жалкую церковную мышь, проносилось в мозгу у Алоиса, я отбарабаню чертову церковь. Он восстал из мертвых, это было чудо, он превзошел самого себя, и амуниция оказалась под стать амбициям. Походило это на шторм, если не на торнадо. И тут наступил момент, когда Клара, самая богобоязненная и ангелоподобная женщина во всем Браунау, поняла, что совокупляется с самим Дьяволом; да, она была уверена в том, что Он тоже здесь, вместе с нею и с Алоисом; и все трое словно бы растворились в струе гейзера, забившей из него, а затем — из нее, а потом из них обоих сразу; и я тоже был там, я был третьим, я был единым воплем всего трио в пене бушующего водопада, мы с Алоисом заполнили и переполнили лоно Клары Пёльцль-Гитлер, и я в точности помню миг, в который произошло зачатие. Точно так же как архангел Гавриил послужил Иегове некоей судьбоносной ночью в Назарете, я выказал верность Воплощенному Злу в июле 1888 года, ровно за девять месяцев и десять дней до того, как 20 апреля 1889 года родился Адольф Гитлер. Да, я был там, высокопоставленный офицер самой эффективной из всех когда-либо существовавших или существующих служб разведки.
Книга четвертая
ОФИЦЕР РАЗВЕДКИ
Да, я инструмент, я орудие. Я офицер Воплощенного Зла. Признавшись в этом, я совершил акт предательства: раскрывать себя нам строжайше запрещено.
Конечно, автор неподписанной и неопубликованной рукописи вправе рассчитывать на сохранение анонимности, но запас прочности у такого предохранителя невелик. Если с самого начала я заговорил об опасениях, связанных с этой работой, то только потому, что знал: раньше или позже мне придется раскрыть собственную идентичность. Так или иначе, теперь, заранее изложив в письменной форме диспозицию, я вынужден изменить условия игры. Впредь меня уже не следует воображать офицером-нацистом. Если в 1938 году я и мог делать вид, будто являюсь доверенным помощником Генриха Гиммлера (и впрямь располагал, кстати, телом реально существующего офицера СС), то это был не более чем эпизод. Получив соответствующие указания, мы, не колеблясь, играем такие роли и принимаем при этом человеческий облик.
Я прекрасно понимаю, что большинство читателей не удовлетворят объяснения подобного рода. Поскольку научные светила наших дней, да и остальные образованные люди высокомерно задерут нос при первом же упоминании такой сущности, как Дьявол. И еще меньше будут они склонны воспринять космическую драму непрерывного конфликта между Сатаной и Господом. Современный тренд трактует подобное восприятие мира как средневековое суеверие, самым блаженным образом испустившее дух еще двести с лишним лет назад, в эпоху так называемого Просвещения. Часть интеллектуалов (но даже они в меньшинстве) готова примириться с бытием Божьим, но только не с наличием антагонистической сущности, равной или приблизительно равной Ему в плане своих возможностей. Одну Тайну вы позволяете себе оставить неисповедимой, а вот две — ни за что! Вера в Дьявола — жвачка для невежественной скотины.
Стоит ли удивляться тому, что представление о личности Адольфа Гитлера остается в современном мире весьма примитивным.
Презирать-то его презирают, а вот понять — ни в какую. В конце концов, он самая загадочная личность завершившегося столетия. Тем не менее смею вас заверить в том, что я его понимал. Он был моим клиентом. Я сопровождал и вел его по жизни с младенческих пелен до тех пор, пока он не превратился в подлинное исчадие ада — простоватого с виду политикана с усиками, похожими на клочок шерсти.
Новорожденный, он был типичным отпрыском Клары Пёльцль. Болезненный. Каждый раз, когда из носу у него капало или на младенческих губах закипал пузырек слюны, мать впадала в форменный ужас.
Наверное, она и впрямь не смогла бы жить дальше, умри вслед за остальными ее детьми и он. Внимание, которое она уделяла младенцу в первые недели после рождения, можно было бы назвать истерическим, но только не в ее случае, ведь Клара в самом деле стояла на краю бездны. Воспоминания о ночах с Алоисом смешивались в ее памяти с тошнотворным запахом детской агонии: Густав, Ида и Отто умерли, один за другим, за какую-то пару месяцев — и менее чем за год до рождения Адольфа. И за каждого из своих детей она отчаянно молила Господа, прося сохранить жизнь хотя бы одному, но молитвы ее остались неуслышанными. Ей это казалось лишним доказательством того, как тяжко грешна она и как жестоко взыскует за это Он.
Понеся будущего Адольфа, она взяла себе за обыкновение каждое утро мыть рот хозяйственным мылом. (Алоис вошел во вкус и — особенно на исходе беременности — то и дело заставлял ее брать своего Кобеля в рот и сдавливал ей тяжелой рукой затылок, чтобы она его не выпустила).
Ничего удивительного в том, что любила она теперь только своего младенца. Едва Адольф начал проявлять первые признаки более или менее осмысленного поведения (скажем, он скоро научился улыбаться при виде материнского лица), она осторожно поверила в то, что на этот раз Господь над нею смилуется, в то, что Он, может быть, даже умеет прощать. Так почему бы Ему не оставить в живых этого младенца? Не исключено, что она навоображала себе, будто Его гнев пошел на убыль. Как знать, не пришлет ли Он ей ангела-хранителя? Богобоязненные надежды, как правило, устремляются именно в эту сторону. И тут Кларе приснился сон, в котором ей заповедали впредь не допускать до себя мужа. Именно в эту сторону устремляются, как правило, богобоязненные порывы.
Алоису вскоре пришлось столкнуться с тем, что железная (закаленная молитвой) воля жены может оказаться ничуть не слабее стальных бицепсов мужа. Поначалу он не мог поверить тому, что ее категорический отказ в доступе к телу не просто блажь или очередная хитрость, призванная распалить его посильнее. «Вечно вы, бабы, вертите хвостом, как кошки», — говаривал он ей. Затем, однако же, решив, что ее мятеж, как любой другой, может быть подавлен только применением предельной жестокости, он сграбастал ее одной рукой за грудь, а другой — за задницу.
И тут она укусила его за запястье — до крови. В ответ он немедленно подбил ей глаз. Gott im Himmel![2] На следующее утро ему пришлось умолять ее не выходить из дому, пока не пройдет синяк. Целую неделю он разгуливал с перевязанной рукой, отправлялся после работы за покупками и не заглядывал в пивную. Затем, когда на ее лице уже не осталось его «памятки», ему пришлось смириться с полным отказом от того, что он считал своими неотъемлемыми правами, и впредь спать, закутавшись в одеяло, как в кокон, на своей половине постели.
Поскольку такое положение дел должно было сохраняться довольно долгое время, я решил, пока суд да дело, подобраться к Кларе поближе. Крестьянину вечно снится поле, а интенсивность человеческих чувствований постоянно привлекает чертей и бесов любого ранга.
Вряд ли необходимо подчеркивать, что смерть Отто, Густава и Иды принесла нам изрядную выгоду, хотя, строго говоря, смерть не наша территория, а Господня. Утрата трех детей обострила обожание Кларой Адольфа, доведя его до масштабов, изрядно превосходящих нормальную материнскую любовь. И когда младенец начал плакать каждый раз, когда мать поцелует его в губы, у Клары хватило ума сообразить, что дело тут в хозяйственном мыле. Но поскольку Алоис был отлучен от супружеского ложа (в строгом смысле слова), отпала и ежеутренняя надобность подвергать собственные уста дезинфекции. И она с новым жаром принялась целовать крошку Ади, а крошка в ответ лишь блаженно гукал.
Мы полагали, что это окажется полезным. Чрезмерная материнская любовь, с нашей точки зрения, столь же перспективна, как полное отсутствие таковой. Нас учили выискивать в младенцах любые отклонения от нормы — в худшую сторону или в лучшую, чрезмерную любовь и беспричинную ненависть, переизбыток или нехватку чего угодно. Искажение пропорций нормальных человеческих проявлений неизменно служит нашим целям.
Так или иначе, мы ждем. Когда дело доходит до превращения какого-нибудь ребенка в клиента, у нас имеется основополагающее правило. Мы никуда не торопимся. И хотя плод инцестуального зачатия, будучи окружен вихрями избыточной материнской любви, особенно же когда успеху дела способствует наше присутствие в момент зачатия, представляет для нас (как имеются все основания предполагать) исключительно перспективный объект, мы все равно выжидаем. Мы присматриваемся. Возможно, ему суждено умереть до срока. Скольких мы потеряли именно так! Часто, увы, слишком часто Господь оказывается в курсе наших намерений и безжалостно (да, я не побоюсь применить это слово к Нему), да, вот именно, безжалостно и бессердечно удаляет таких детей со сцены, чего бы то ни стоило Ему самому. А чего это Ему стоит? Здесь наличествует прелюбопытный расчет. Бог не бесчувствен к надеждам взрослых, хлопочущих над таким малюткой. Ранняя смерть исключительно одаренного ребенка может полностью деморализовать всю семью. И поэтому, даже осознав, что мы взяли очередного младенчика в разработку, Он медлит. Иногда Ему не хочется губить вместе с ребенком и всю семью. А его ангелы, на свой лад, могут еще преуспеть в искусстве перевербовки.
Так что Бог чтит материнскую любовь, даже когда она становится всеобъемлющей. Надо ли удивляться, что многие люди творческого труда, многие людоеды, многие гении, многие убийцы и некоторые так называемые святые доживают до взрослости только оттого, что Бог, по той или иной причине, не устраняет их заблаговременно. Первое из не произносимых вслух, но подразумеваемых правил в борьбе Б-на (как мы теперь часто будем называть Его) с нашим предводителем (а вот его мы зовем Маэстро), заключается в опять-таки молчаливой договоренности о том, что ни одно из свойств каждой отдельно взятой человеческой личности не берет верх над остальными само по себе, то есть без мутагенного вмешательства с Его стороны или с нашей. Даже самая благородная, преисполненная самопожертвования и духа щедрой материнской любви женщина может родить чудовище. При нашем вмешательстве или, самое меньшее, в нашем присутствии. И тем не менее эта борьба не из разряда игр с нулевой суммой. Вот почему инвестиции в новорожденного представляют собой неравновесно рискованное предприятие как для Маэстро, так и для Бога.
Но мне пора объяснить поподробнее, на каких условиях строится мир, в котором я обитаю, какие силы в нем действуют и взаимодействуют и с какими ограничениями они вынуждены считаться, иначе я рискую остаться непонятым или недопонятым.
Поэтому я присовокуплю к своему повествованию рассказ о Двух Царствах — Божеском и Сатанинском. Я мог бы повести речь о них в иных категориях — как о двух антагонистах, двух мирах, двух способах существования в вековечной борьбе друг с другом, но именно Два Царства — тот термин, к которому мы прибегаем на протяжении бессчетных столетий. Нет нужды добавлять, что нам, бесам, изо дня в день противостоит безупречное ангельское воинство. (Мы называем ангелов Наглыми.)
Поскольку обе эти рати в какой-то мере известны любому, кто читал «Потерянный рай», упомяну здесь, что многие из нас весьма искушены в классическом литературном наследии. Не поручусь за ангелов, но бесам вменено в обязанность ценить изящную словесность. Мильтон в нашем понимании выдающийся поэт и входит в число тех немногих избранных, кого мы вправе целиком и полностью освободить от обвинения в непростительной второсортности (обусловленной склонностью к вранью и сантиментам). Как-никак ему удалось проникнуться чисто интуитивным пониманием природы и хода конфликта между Двумя Царствами. И сколь бы неточен он ни был в деталях, именно Мильтону выпало стать первопроходцем в деле наглядной демонстрации грандиозного столкновения двух воинств, начавшегося сразу же после великого Раздела, что побудил первоангельские сонмы разбиться на два враждующих стана, в каждом из которых господствует твердая уверенность, что именно ему суждено предопределить будущее человечества.
Следовательно, наше почтение великому слепцу! Хотя его описания самым безбожным образом устарели. Бесы, служащие Маэстро, не ходят больше в атаку на ангелов античными фалангами. Скорее, мы в настоящее время искусно вмонтированы в каждый укромный уголок человеческого существования.
Чтобы хоть отчасти прояснить вопрос о волнообразном, дискретном, сплошь и рядом тупиковом и неизбежно привязанном к рельефу местности характере нашей войны, я должен перечислить силы и средства, которыми мы располагаем в деле желательного для нас воздействия на человеческое общество. Я начну с такого пояснения: действительности присущи три аспекта — Божеский, Сатанинский и человеческий, и, следовательно, речь должна идти о трех отдельных воинствах, о трех царствах, а вовсе не о двух. Бог с ангельскими сонмами денно и нощно трудится, стремясь вовлечь мужчин, женщин и детей в Свою орбиту. Маэстро же и мы, Его верные помощники, стараемся завладеть душами тех же самых мужчин, женщин и детей. Однако вплоть до Средневековья люди были обречены в этой схватке играть в основном пассивную роль; сплошь и рядом они были простыми пешками в нашей игре; отсюда и Два Царства (а не три). Теперь, однако же, мы вынуждены считаться с отдельными индивидуумами, как мужского, так и женского пола. Больше того, смею заявить, что в настоящее время очень многие люди (если вообще не большинство) изо всех сил стараются не примыкать ни к одному из воинств — ни к Божескому, ни к Сатанинскому. Им хочется быть свободными. Они часто (и прочувствованно) восклицают: «Должен (должна) же я понять, кто я такой (такая)!» Тем не менее мы, бесы, ведем по жизни людей, которых нам удалось завербовать (мы называем их клиентами), тогда как Наглые всячески ставят нам палки в колеса, поэтому изрядному числу ловкачей удается стать двойными агентами, попеременно внося свою лепту то в наше дело, то в прямо противоположное. Люди стали настолько тщеславны (благодаря техническому прогрессу), что отнюдь не пренебрежимо малое их число уповает на полную независимость как от Бога, так и от Дьявола.
Это, приходится повторить, всего лишь первый подход к перверсиям, извращающим само существование, всего лишь схематический набросок подлинной сложности происходящего.
Например, я могу по необходимости воскрешать воспоминания клиента, сколь угодно давние и на любую глубину погребенные. Но на это нужно тратить Время. («Время» я пишу с прописной, потому что для нас, как, впрочем, и для ангелов, оно представляет собой ресурс, сопоставимый с Деньгами для человека) Мы ведем тщательный учет Времени, уделяемого тому или иному клиенту. Стремление влезть в ту или иную ситуацию поглубже постоянно поверяется балансом затрат Времени, необходимых для достижения наших целей применительно к той или иной персоне. Поэтому люди посредственные, как правило, не представляют для нас интереса. Мера подлинного проникновения в суть вещей, объем памяти и дурные намерения обыкновенного человека лимитированы. Скорее, мы заняты поисками мужчин и женщин, потенциально способных попрать основополагающие законы — общественные или Божеские.
Таких мужчин и женщин, к сожалению, становится все меньше. Поневоле нам приходится иметь дело со вторым, а то и с третьим сортом. Конечно, заполучив их и проявив достаточное терпение, мы можем кое-чего добиться в плане повышения их потенциала. Причем такой поворот событий сулит нам карьерный рост. У меня были клиенты, которых мне удалось развить в такой степени, что они смогли принять участие в том или ином из наших подлинно грандиозных проектов, в результате чего мое собственное положение в корпорации резко улучшилось. Однако средний клиент, болтаясь между ангелом-хранителем и бесом-искусителем (вроде меня), сплошь и рядом не приносит особой пользы ни одному из Двух Царств; не могу забыть и несколько прискорбных случаев, когда тому или иному ангелу удавалось выйти победителем из схватки со мной за конкретную душу.
После одного из таких удручающих поражений (и, разумеется, вследствие его) моя карьера пришла в упадок. На протяжении какого-то времени мне доверяли работу лишь с весьма незначительными клиентами, бесперспективными по происхождению и достигаемым — даже в оптимальном случае — результатам. Мне, скажем, приходилось подстрекать низшие войсковые чины к дезертирству, чтобы мало-помалу разложить действующую армию; я занимался рабочими и крестьянскими вожаками, которые, разглагольствуя о революции, потихоньку запускали руку в партийную кассу. Я свел знакомство с приходскими священниками в маленьких городках, зарекомендовавшими себя педофилами; ну и, понятно, возился с жуликами управляющими и приказчиками. Я подзуживал мелкопоместную знать, всяких там графьев и баронишек проиграть в карты последнюю деревеньку; в сферу моего тогдашнего внимания входили, увы, даже карманные воры, забубённые пьяницы и о особым усердием ходящие на сторону мужья и жены. У меня было бесчисленное множество клиентов, но лишь единицы вдохновляли меня на проявление подлинного мастерства. Чаще всего я был инспектором или, если угодно, судебным исполнителем, следящим за тем, чтобы грошовые клиенты в ближайшей перспективе остались и вовсе без гроша. Поскольку я далеко не всегда понимал, приберегает ли Маэстро мои таланты для некоей грядущей миссии или просто-напросто постепенно выдавливает меня в бездействующий резерв, то тешил себя мыслью, что мне, как Он однажды изволил заметить, вопреки неудачам уготована должность, сопоставимая по значению с участием в эпических битвах Двух Царств, разыгравшихся в первые три столетия существования Римско-католической церкви. Да, возможно, меня ожидает и это, если я, конечно, не потеряю квалификации в практически бессмысленной возне с уродами, наркоманами и алкоголиками. Я не утратил ее, и в конце концов меня назначили руководителем целой группы мелких бесов, надзирающих за развитием событий в некоей австрийской семье, обладающей пусть и не очевидным, зато совершенно исключительным потенциалом. Зародыш, судьбу которого нам предстояло отследить, был, разумеется, ничем и никем, равно как и его родители, но его родословная просто-напростю смердела любезным нам кровосмешением. Поэтому после рождения младенца мне предстояло не спускать с него глаз.
Расспросить поподробнее я не осмелился, однако Маэстро сам снизошел до того, чтобы удовлетворить мое любопытство из первых уст.
«Почему меня так интересует этот еще не родившийся младенец? — спросил Он. — Потому что у него может развиться ни с чем не сравнимая воля к власти. Поэтому я предлагаю тебе заняться им, так сказать, на полную ставку. В настоящее время это не более чем проект. И, как любой другой, этот проект может так и остаться нереализованным. Но если этого не произойдет и объект сумеет в дальнейшем доказать свою перспективность, тебе предстоит заниматься им, и только им, как своим единственным клиентом. Надо ли говорить большее?»
Все это Маэстро произнес с характерным для него ерничаньем. Каждый раз, когда Он обращается к нашему мысленному слуху, мы не понимаем, насколько Он серьезен. Сам Его голос, как рог изобилия, способен исторгнуть множество различных настроений и эмоций, чувств и оттенков чувств.
В любом случае, у меня не хватило духу спросить: а что будет, если я не справлюсь? В конце концов, многие проекты и впрямь проваливаются. С другой стороны, вскоре мне удалось выяснить, при каких обстоятельствах этот еще не рожденный мальчик был зачат.
Внимательный читатель наверняка подметил, что в первый раз я описал это исключительное событие такими словами, как будто сам участвовал в судьбоносном соитии. Так вот, признаюсь: я в нем не участвовал. Тем не менее, говоря о своем участии (соучастии), я все же не солгал. Потому что если даже физики, к собственному смущению, обнаружили, что свет имеет и волновую, и корпускулярную природу, то и нам, бесам, дано быть правдой и ложью одновременно, они живут в нас бок о бок и обладают абсолютно одинаковой силой воздействия.
Объяснение это, если вы вникли в его суть, существенно проще, чем, допустим, частная теория относительности Альберта Эйнштейна.
Духи вроде меня могут переживать события, даже при них не присутствуя. Ночью, когда зачали Адольфа, меня там не было. Но я оказался в состоянии полностью воспринять соответствующий опыт, призвав беса низшего ранга, который и впрямь был в постели с Алоисом и Кларой в надлежащее время. Должен сказать, что у нас есть и такая опция: мы способны принять участие в соитии уже после того, как данное событие завершилось. С другой стороны, бес низшего ранга может в особо судьбоносных случаях привлечь к соучастию в кульминационный момент полового акта само Воплощенное Зло. (Маэстро предпочитает, чтобы мы называли Его Воплощенным Злом в тех случаях, когда Он участвует в половых актах, что на сей раз определенно имело место.)
Впоследствии, когда мне уже было поручено заняться Адольфом Гитлером, бес низшего ранга, участвовавший в соитии, воспроизвел для меня момент зачатия. Я воспринял этот миг с обонятельной, визуальной и физической полнотою, которую можно назвать абсолютной. Следовательно, это произошло и со мною. В нашей среде восприятие стороннего опыта соития равносильно непосредственному участию. Так что благодаря невероятной интенсивности сопутствующих ощущений я на все сто процентов убедился в том, что наряду с бесом низшего ранга в кульминационный момент в дело вмешался Дьявол (точно так же, как Иегова на мгновение подменил архангела Гавриила в ходе другого судьбоносного соития).
И хотя в течение первых лет мне не удавалось посвятить себя Адольфу Гитлеру целиком и полностью, я больше не упускал его из виду. Поэтому я вправе писать о его младенчестве, детстве и отрочестве с уверенностью и близко не доступной обычному биографу. Поэтому, как вы понимаете уже и сами, подобрать точное жанровое определение для данной книги не просто. Это больше чем мемуары и, безусловно, чрезвычайно достоверная биография, пусть я и позиционирую ее как роман. Я обладаю возможностью проникать в сознание своих персонажей. Смею даже заметить, что жанровое определение не играет никакой роли, потому что заботит меня (и страшит) не литературная форма, а вопрос о возможных последствиях. Мне надо изловчиться осуществить задуманное и вместе с тем не привлечь внимания Маэстро. И это представляется (теоретически) возможным исключительно потому, что в наши позднеамериканские дни электроника интересует Его куда больше, чем старомодный печатный станок. Маэстро учится у людей на ниве кибернетических технологий с куда большим энтузиазмом, чем Создатель.
Поэтому я пишу на бумаге: какая-никакая, но все-таки мера предосторожности. Может быть, мой труд заметят не сразу. (Даже в испещренной знаками бумаге содержится едва уловимый намек на любовь, с которой Бог создал деревья.)
Поскольку Маэстро не испытывает желания тратить хотя бы ничтожную часть собственных ресурсов на мониторинг нашей повседневной деятельности — слишком уж много чертей и бесов работают на Него, — Он не поощряет и нашего инициативничанья, руководствуясь принципом: поступай, как велено. В былые времена я бы не осмелился и подумать о такой книге. Абсолютный страх парализовал бы меня в первое же мгновение. Но в наши дни, с их изощренными и диверсифицированными технологиями, можно попытаться выделить некую тайную зону, некий участок приватности лично для себя.
Следовательно, я готов продолжать. Я исхожу из предположения, будто сумею скрыть свой замысел от Маэстро. Разведывательную деятельность можно описать как постоянное противоборство щита и меча, шифровальщика и дешифровщика. Поскольку Маэстро сейчас страшно занят и при том стал амбициознее, чем когда-либо прежде (мне кажется, Он убежден, что Его окончательная победа уже близка), я чувствую себя вправе пойти на риск. Я преисполнен уверенности в том, что сумею сохранить в тайне существование этой рукописи; по меньшей мере, до тех пор, пока она не будет закончена. И тогда мне предстоит сделать выбор: опубликовать ее или уничтожить. Второе решение, разумеется, загодя представляется куда более безопасным (если отвлечься от того, что оно нанесет едва ли не смертельный удар моему авторскому тщеславию).
Разумеется, в случае публикации мне придется искать спасения от гнева Маэстро. Но и тут у меня имеется определенный выбор. Я могу прибегнуть к спиритуальному аналогу Федеральной программы защиты свидетелей. То есть меня спрячут Наглые. Разумеется, в таком случае мне придется с ними сотрудничать. Работа с ренегатами — их основная профессия.
Следовательно, у меня есть выбор: предательство или гибель.
И все же мне не очень страшно. Описав и обнародовав наши средства и методы, я испытаю редкое (для беса) наслаждение; я не только охарактеризую, но и исследую ускользающую от меня природу собственного существования. А после того как я закончу, у меня все равно останется выбор: уничтожить свой труд или перейти на сторону противника. Должен признаться, вторая возможность представляется мне все более и более привлекательной.
Совершая по отношению к Маэстро акт предательства, я постараюсь ничем себя не выдать. Свои скромные обязанности в нынешней Америке я и впредь буду исполнять безупречно, что никак не помешает мне расцвечивать все новыми и новыми деталями рассказ о ранних днях моего самого выдающегося клиента.
Книга пятая
СЕМЬЯ
К тому времени, как малышу исполнился годик, Клара звала его Ади, а не Адольфом или Дольфи (последнее слишком сильно смахивало бы на Teufell[3]).
«Поглядите-ка, — говорила она пасынку и падчерице, — погляди, Алоис, погляди, Анжела, разве он не чистый ангел? Ни дать ни взять ангел, только маленький».
Поскольку у младенца было круглое личико, большие круглые глаза (голубые, как у матери) и маленький ротик, а значит, на взгляд старших детей, он был точно таким же грудничком, как любой другой, Алоис с Анжелой, легко соглашаясь, кивали. Клара была для них хорошей мачехой, и ни Алоис, ни Анжела ничего против нее не имели — особенно с тех пор, как отец сообщил им, что их покойная мать была самой настоящей сумасшедшей.
Клара вовсе не собиралась говорить со старшими детьми о младшеньком с таким восторгом, но ничего не могла с собой поделать. Она была ослеплена красотой крошки Ади. И, судя по всему, он отнюдь не собирался умирать.
Материнскую уверенность в этом подкрепляло кормление грудью. Она передавала малышу свою собственную силу, ее находящиеся в вечной готовности сосцы никогда не удалялись от его губ на опасное для жизни расстояние. Кое-кто из бесов низшего ранга, пролетая над Браунау по ночам, докладывал мне потом, что она молится Господу более прочувствованности, чем любая другая кормящая мать во всей округе. Бесы не отличаются повышенной чувствительностью к такого рода эмоциям, не говоря уж о самой прочувствованно, и все же один-другой из них всерьез обеспокоились. Молитва Клары была так чиста: «О Господи, возьми мою жизнь, если это понадобится, чтобы сохранить жизнь ему!» Другие женщины, отличаясь куда большей практичностью, жаловались Богу главным образом на нехватку в хозяйстве тех или иных вещей. Самые алчные просили улучшить им жилищные условия. Глупым хотелось заполучить в любовники на диво хорошего ёба-ря: «Да, Господи, если на то будет воля Твоя!» Воистину не было такого лакомства, которого они ни попросили бы у Бога. Клара же, напротив, молилась исключительно о том, чтобы Господь даровал ее мальчику долгую жизнь.
Хотя Маэстро не часто симпатизирует кормящим матерям (исходя, наряду с прочим, из того, что отсутствие молока может инициировать и стимулировать выработку темной энергии, которой мы впоследствии получим шанс воспользоваться), Он проявлял куда большую терпимость в случае инцеста первой степени. Ему хотелось, чтобы
Впрочем, и материнская нелюбовь имеет свою положительную сторону. Грязная попка младенца шлет нам сигнал, призывая обратить внимание на нерадивую мать как потенциального клиента. Но и самозабвенная мать нам сгодится — как раз случай Клары. Все у нее всегда блистало чистотой. Трехкомнатный номер в «Поммерхаусе» сверкал так, словно его ежедневно драило несколько прилежных горничных. Полированная мебель сияла зеркалом. И, конечно же, крошечный анус Ади отливал матовым блеском, безупречный, как опал без пятнышка, — инцестуарий не должен забывать о важности его (или ее) экскрементов, даже если они выходят на свет через раз и навсегда отполированную миниатюрную дырочку.
Вскоре после рождения Адольфа Алоис решил покинуть «Поммерхаус». Это означало двенадцатый переезд за четырнадцать лет, проведенных им в Браунау. Для «Поммерхауса» у Алоиса нашлось, однако же, доброе слово: «Ему присуща элегантность. Не знаю, о чем еще в этом городке можно сказать такое». У него была добрая дюжина подобных сентенций, способных выручить в сотне случаев. «Женщины как гуси, — говаривал он, к примеру. — Сзади их ни с чем не спутаешь». Компания собутыльников неизменно встречала такое высказывание шумным весельем, хотя никто из них не смог бы объяснить, чем, собственно, так уж примечательна гусиная гузка. Или в кругу сослуживцев Алоис ронял: «Распознать контрабандиста проще пареной репы. Или он выглядит сущим уголовником, каким и является, или строит из себя черт-те что: слишком хорошо одет, слишком изысканно выражается, не избегает твоего взгляда, а, напротив, норовит заглянуть тебе прямо в глаза».
Когда Алоиса спрашивали о причинах отъезда из «Поммерха-уса», где он как-никак задержался на четыре года, он только пожимал плечами. «Мне нравятся перемены», — пояснял он порой. Истина же заключалась в том, что он уже успел опробовать и оприходовать всех мало-мальски хорошеньких и не слишком старых горничных, официанток и кухарок «Поммерхауса» и мог бы добавить (и впрямь добавил в разговоре с одним-двумя преданными друзьями): «Когда женщина не допускает тебя до себя, смени обстановку. Это послужит и тебе, и ей славной смазкой».
В день отъезда из «Поммерхауса» Алоиса, однако же, посетила некая чрезвычайно нетипичная для него мысль. О том, что он избранник судьбы и та припасает для него великое будущее. Должен уточнить, что, размечтавшись о великом будущем, Алоис имел в виду должность главного таможенного инспектора в столице провинции, городе Линце. Кстати, судьба и впрямь уготовила ему этот пост, правда, произошло это позже. А пока суд да дело, ни в коей мере не суеверный (пока это не касалось лично его), Алоис счел уместным перебраться из гостиницы на съемную квартиру в доме по Линцерштрасе. Они с Кларой давно уже говорили о том, что хорошо бы обзавестись более просторным жилищем, и вот, пожалуйста. Конечно, здесь не было «гарема» на чердачном этаже, но Алоис не сомневался в том, что ему не дадут пропасть. Он присмотрел женщину, живущую на полпути из трактира в жилой дом на Линцерштрасе. Конечно, это означало новые расходы — женщине необходимо время от времени делать подарки, — зато квартплата оказалась достаточно низкой. Дом был весьма убогим.
И тем не менее Алоис отчаянно боролся с собой, чтобы не влюбиться целиком и полностью в собственную жену. Она сводила его с ума. Будь муравьи подобны пчелам и имейся у них своя, муравьиная, матка, Клара непременно оказалась бы такой маткой, потому что она заставляла все его тело чесаться, яички — гореть, сердце — бешено колотиться в груди, а все потому, что ночами лежала, холодная как лед, на своей половине постели. Поневоле он вспоминал о том, какими влюбленными глазами смотрела она на него свадебным вечером. На ней тогда было темно-красное шелковое платье с белым атласным воротничком (вот и вся белизна, которую она позволила себе на правах беременной невесты), а волосы она завила, и несколько золотых прядок ниспадали на белый лоб. К груди она тогда приколола единственную драгоценность, которая у нее имелась, — стеклянную гроздь мелкого зеленого винограда, выглядящего достаточно натурально для того, чтобы мужчине захотелось отщипнуть ягодку-другую. И, наконец, ее глаза — уж они-то тогда точно не лгали! Теперь ему приходилось бороться с собой, чтобы не влюбиться в женщину, ведущую самое образцовое хозяйство во всем Браунау, исключительно ради него и трех его детей (двое из которых не были даже ее кровиночка-ми!); в женщину, которая на людях обращалась к нему столь церемонно и трепетно, словно он был государем императором; в женщину, которая никогда у него ничего не требовала и ничем не попрекала; в женщину, которая не лезла в его финансовые дела; в женщину, у которой до сих пор имелось лишь одно приличное платье (то, в котором она щеголяла на свадьбе), и при всем при том в женщину, которая, если он дотронется до нее хотя бы пальцем, тут же этот палец ему и откусит. Он размышлял над тем, не связано ли это с разницей в возрасте. Жалел, что женился на ней — надо было отдать ее в монастырь. А кожа все равно чесалась при одной мысли о том, как она не допускает его до себя.
Выпивая по вечерам в трактире, Алоис старался добрать самоуважения. Его нелюбовь к церкви стала к этому времени главной темой застольных разговоров. Дома он запасался дополнительной информацией, почитывая антирелигиозную книгу, раздобытую у местного букиниста, Ганса Лицидиаса Кернера, с коим он частенько пил пиво. И хотя книготорговец явно предпочел бы беседу на светские темы (правда, выражал он это, на свой ученый лад, лишь подчеркнутым молчанием и эпизодическими кивками), само его присутствие — умное, гладко выбритое лицо (ни бородки, ни усов, однако же пышные бакенбарды), крошечные очки на носу и остатки благородных седин на полуоблысевшей макушке (одним словом, внешне он смахивал на Шопенгауэра, пусть и отдаленно) — придавало резким антиклерикальным высказываниям его постоянного покупателя дополнительную силу; так, по крайней мере, казалось сослуживцам Алоиса по таможне. И пусть никого здесь нельзя было назвать человеком набожным («Кому охота, чтобы его кастрировали!» — так большинство из них относилось к соблюдению заповедей), были они как-никак чиновниками на государственной службе. Так что им становилось несколько неуютно, когда в их присутствии издевались над такой престижной и статусной институцией, как святая Римско-католическая церковь.
Но Алоису было на это наплевать. Он бесстрашно рассуждал о собственном бесстрашии:
— Если и существует какое-нибудь Провидение, кроме августейшей воли императора Франца-Иосифа, то лично мне с ним сталкиваться не доводилось.
— Алоис, не все зависит от человека, пусть и облеченного властью, — осмеливался возразить ему непосредственный подчиненный.
— Ты, конечно, о таинствах? Таинства, таинства, повсюду таинства, все заперто на ключ, а ключ в руках у церковников — так, что ли?
Слушатели натужно посмеивались. Но Алоис вспоминал о Кларе и о том, как ее богобоязненность кладет ему в протянутую руку камень. Нет, он размелет этот камень в крошку, в труху, в пыль!
— В Средние века, — начинал он по-новой, — и это вас наверняка удивит, шлюхи пользовались большим уважением, чем монахини. И у них даже была своя гильдия. Блядская! Я читал об одном женском монастыре во Франконии, который просмердел настолько, что в дело пришлось вмешаться самому папе. А почему? Потому что блядская гильдия Франконии пожаловалась ему на незаконную конкуренцию со стороны франконских монашек.
— Заливаешь! — разом восклицали здесь сразу двое собутыльников.
— Правда, и ничего, кроме правды. Господин Кернер может показать вам точное место в книге.
Поделиться книгой: