Сезон бабочек

А теперь я сама задавала себе вопрос: почему я действительно не могу превратиться в бабочку?

И, отвечая на вопрос, твердила: потому, что я есть я! Я женщина, а не бабочка. Но настоящая ли я женщина – вот что главное. Ведь все живут легко и просто, радуются, порхают. Нет, я не женщина! Из-за этого все мои печали. Недостаток смелости, скованность. А. муж посмеивался, говорил, что у меня неврастения.

– Зачем тебе превращаться в бабочку?… Что касается меня, то мне ты нравишься именно такой, какая есть. Ты терпеливо и с прилежанием занимаешься своим делом, обладаешь здравым смыслом… Конечно, я могу понять» что тебя мучает, но на этот счет мы ведь договорились – ты абсолютно свободна в своих поступках. Я ведь не для этого на тебе женился, просто мне казалось, что семейная жизнь даст тебе душевное спокойствие и упорядочит твой быт. Если теперь тебя такой союз не устраивает, пожалуйста, выйди замуж за кого-нибудь другого, я возражать не стану. А если хочешь, оставайся моей женой, что ж, я повторяю еще раз – твоя женская свобода ничем не ограничена. Так что действуй, нельзя же все время себя обуздывать!

Потом муж рассказал мне про сороконожку, заболевшую неврастенией. Об этом он прочитал в одной книге.

– Жила-была сороконожка. Ходила, бегала, забот не знала. Но однажды задумалась, с какой ноги надо ходить, и пришла в такое смятение, что опрокинулась на спину и беспомощно задрыгала всеми сорока ножками… Ты сейчас очень на нее похожа.

Я не засмеялась, даже не улыбнулась. Он прав, только я не сороконожка, а личинка, тщетно старающаяся вырваться из кокона. Наверно, я ничего другого, кроме как свивать кокон, не умею. Очень уж мне хочется скрыть все свои болячки от посторонних глаз. Никто никогда не увидит, как я мучаюсь за толстыми стенками. Я могу кричать в голос, звать на помощь, все равно меня не услышат.

В последнее время муж стал возвращаться домой поздно. На него нашло творческое вдохновение, и он засиживается в ателье чуть ли не до ночи. Он полон сил, свеж, бодр. Раньше с ним такого не бывало. Наверно, в жизни каждого человека наступает период, когда он работает с наибольшей отдачей. На… только ли в работе дело?

По вечерам я теперь сижу одна, жду, когда вернется муж. Писать нет сил, да и не хочется. В ушах все время звучит наивный, ясный смех этой девочки. Юми. Перед глазами порхают бабочки асагимадары… Бабочки… Я, как ни старалась, не могла от них отделаться. Чтобы хоть немного забыться, попробовала пить и постепенно приучилась. Виски – ужасная гадость, но, когда я пью, у меня поднимается настроение. Нити кокона начинают разматываться, я делаюсь свободной, ощущаю физическую и душевную легкость. Удивительное это чувство – свобода! Мне кажется, я могу совершить все, могу превратиться во что угодно. Стать бабочкой очень легко… Стоит мне протянуть руку, и я коснусь сверкающего, переливающегося всеми цветами радуги счастья…

Я и не заметила, как наступил и подошел к концу сентябрь. В моей жизни не произошло никаких изменений. Пьесу я так и не смогла написать. Порой я брала тетрадь с заглавием «Сезон бабочек», вертела ее в руках, произносила вслух эти два слова. Интересно, о чем я тогда собиралась писать? А ведь должен был получиться шедевр, это я отлично помнила.

Однажды вечером после захода солнца резко похолодало и муж вернулся домой раньше обычного. Увидев, что я пью виски, он помрачнел.

– Хватит тебе пить, ты уже достаточно пьяная! – «Саймура хотел отобрать у меня стакан.

– Оставь меня в покое!.. Принеси лучше воды. Впервые в жизни я возражала ему, почти приказывала.

Это, кажется, немного удивило его, но он молча пошел на кухню за водой.

Еще чуть-чуть, еще совсем немного, и сверкающее, лучезарное счастье… Вот сейчас, сейчас… Оборвется последняя ниточка и… Нет, не получается… Надо… что надо?… Ах да! Надо еще выпить… Я залпом допила виски. От пылающей жидкости, разлившейся по всем моим жилам, кровь забушевала, зашумела, и у меня возникло предчувствие, что ночью что-то случится.

Раздался телефонный звонок. Я рассеянно взяла трубку и вдруг услышала голос Юми. Она звонила, должно быть, из ресторана, до меня доносились звуки музыки, веселые голоса. Как похоже на шум крыльев бесчисленных бабочек! Это сходство меня поразило, и я застыла, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Кто это?… В такой поздний час?…

Но я ничего не могла сказать и только качала головой. Муж взял у меня из рук трубку.

– Алло! Кто говорит?… Ах, это ты, Юми!.. Что за глупости! Почему ты меня не послушалась? Я же просил тебя пораньше пойти домой и лечь спать… Ты представляешь, который теперь час?

Очевидно, она о чем-то просила его, он возражал, но потом, кажется, уступил.

– Ну хорошо, я сейчас приеду. Жди меня и никуда не уходи.

Муж положил трубку и достал из гардероба плащ.

– Возни с этой девчонкой!

– Ты уходишь?

– Она заявила, что покончит с собой, если я не приеду.

– Какая ерунда! Она же просто издевается над тобой.

– Да нет, она вполне на это способна.

– Тогда не мешай ей умереть, если она очень хочет!! Саймура посмотрел на меня осуждающим взглядом:

– Как тебе не стыдно!

– А если я попрошу тебя не уходить?

– Что это на тебя вдруг нашло? Разве мои отношения с Юми тебя волнуют?… Впрочем, можешь не беспокоиться – я отвезу ее домой и сейчас же вернусь.

Он надел плащ и ушел.

«Что это на тебя вдруг нашло…» Очень милая постановка вопроса! А если действительно нашло? Если я сейчас нуждаюсь в Саймуре больше, чем Юми, больше, чем кто бы то ни было?! Интересно, как бы он прореагировал, если бы я заявила, что покончу с собой? Наверняка ни за что бы не поверил. И никто, бы не поверил. Я ведь женщина, которая все понимает. А женщина, которая все понимает, не совершает безумных поступков. Стоит ли из-за нее волноваться? Женщина, которая все понимает, не обидится и не рассердится, если ей даже причинят большую неприятность. Она справится и с тоской и с горечью. Переборет их. С женщиной, которая все понимает, очень легко расстаться – на час или навсегда. Никакой канители… Поэтому со мной никто и не считается, никто не принимает всерьез моих чувств. Удобный я человек. И вообще, что такое женщина, которая все понимает? Не более чем гусеница. Незаметная такая гусеница. Сидит в своем уголочке и никому не мешает. Ее дело – молчать и терпеть. Она ведь не способна взбаламутить окружающую атмосферу.

Держа в руках стакан с виски, я уселась глубоко в кресло и медленно, нараспев несколько раз повторила:

– Я покончу с собой!.. Если ты через полчаса не вернешься…

– Я покончу с собой!.. Если ты не будешь меня любить…

– Я покончу с собой… Вот увидишь, обязательно покончу с собой…

Мой голос звучал глухо. Я была одна в комнате, одна в доме, одна в целом мире. Я даже не заметила, как заплакала.

Когда в передней раздался звонок, я была уже в постели. Пошатываясь, встала, открыла дверь и ахнула. Я думала, вернулся муж, а на пороге стоял Тадзима.

Но Тадзима, кажется, был удивлен еще больше, чем я. Он почему-то отступил на шаг, окинул меня таким взглядом, словно видел впервые в жизни, и лишь после этого заговорил. Он был у приятеля, играл в маджонк, начисто проигрался и зашел к нам занять денег на такси. На улице было холодно, Тадзима выглядел озябшим, и я предложила ему пройти в комнату.

Он был немного навеселе, но, увидев початую бутылку виски, налил себе и залпом осушил стакан.

– А дяди нет?

– Ушел. Позвонила Юми, сказала, что покончит с собой, ну он и помчался, словно карета «скорой помощи».

– Карета «скорой помощи» – это здорово!

Тадзима рассмеялся, но его смех почему-то прозвучал тревожно.

– Знаешь, я ужасно удивился, когда ты открыла мне дверь. Ну, думаю, наконец-то она превратилась в бабочку! Наверно, из-за этой вот штуки.

Лишь сейчас я заметила, что была в одной только прозрачной ночной рубашке.

– Прости, пожалуйста. Я сейчас оденусь. Понимаешь, выпила немного, ну и…

– Ты пьяная?! Вот это новость!

Глаза Тадзимы сверкнули, будто озаренные отсветом печальной страсти. Откровенно разглядывая меня, словно желая в чем-то убедиться, он сказал:

– Помнишь, однажды мы ходили с тобой на выставку? Там была одна бабочка, забыл ее название, ну, такая огромная, голубая… Она водится только в Южной Америке…

Еще до моего замужества мы с Тадзимой как-то раз были на выставке «Бабочки мира», устроенной в одном из универсальных магазинов. В центре зала на стенде висела огромная голубая бабочка, совсем как живая. Она парила в воздухе, затмевая своей роскошной, нарядной красотой всех остальных. Даже не верилось, что на свете существуют такие бабочки. Мы долго стояли перед ней, любовались и уносились мечтой в неведомый нам мир.

– Любой мужчина, встреться он где-нибудь в лесных дебрях с такой бабочкой, потеряет голову от восторга, – пошутил тогда Тадзима.

Я направилась в спальню, чтобы переодеться. Подошла к кровати, но в этот миг Тадзима крепко обнял меня сзади за плечи. Я обернулась и увидела совсем близко его лицо.

– Бабочка ты моя!..

Тадзима сжал меня в объятиях и повалил на пол, хотя кровать была рядом. Я не сопротивлялась. Кровать была очень низкой, но теперь, когда я лежала прямо на полу, комната изменилась до неузнаваемости. Привычная, знакомая до мельчайших подробностей спальня исчезла. Свет настольной лампы бросал на потолок причудливые тени. Я погрузилась куда-то в недра земли, и там в этой бездонной глубине был Тадзима. Мы нетерпеливо искали и находили друг друга. Кажется, когда-то я уже испытала это. И не раз, а много-много раз… Неужели во сне?…

Когда руки Тадзимы коснулись моей рубашки, я слегка прикрыла глаза и… Вокруг был цветущий луг, сверкающий в лучах закатного солнца. И в этом закатном пожаре, в этом ослепительном сиянии я видела бесчисленных бабочек. Сейчас они все вспорхнут, сейчас… Издалека донесся шум, будто где-то разгорался большой огонь, но в следующую секунду пламя уже вошло в меня, забушевало, жгучее, всепожирающее… Я невольно вскрикнула, отдаваясь пронзительным ласкам Тадзимы. И сразу порвалась последняя нить, приковывавшая меня к кокону. Непомерная тяжесть исчезла, и я стала свободной, свободной!.. Мое тело жило теперь самостоятельной жизнью, неподвластное ни разуму, ни воле, и плыло в едином ритме с телом Тадзимы. И голос у меня стал другим, похожим на всхлип, на стон. В безудержном восторге я чувствовала, как все во мне меняется. Размягчались окаменевшие мышцы, кожа становилась эластичной, кровь вскипала фонтанами, и, когда я уже теряла сознание, у меня выросли крылья. Казалось, я вся теперь состояла из одних только крыльев. Они росли, ширились, удлинялись. Широко раскинув их, я приняла Тадзиму. И они продолжали трепетать и трепетали без конца. Я была счастлива.

Когда все свершилось, когда Тадзима, отдав все силы, чтобы превратить меня в бабочку, замер на моей груди, я укутала его крыльями, плотно сомкнув их. Но и сомкнутые, они трепетали. Мы долго так пролежали. Тадзима и я были вместе. Мой кокон, некогда стоявший стеной между нами, рассыпался в прах. Я чувствовала горячее дыхание Тадзимы, ощущала удары его сердца, ток его крови.

Потом я поднялась. В ногах была странная слабость, потолок и стены почему-то кружились. Я чувствовала себя неуверенно, словно ступала по пружинящему полу. Мне хотелось за что-нибудь ухватиться… И вдруг я поняла: я же лечу! Поэтому комната и казалась такой шаткой, неустойчивой. И тут, ощутив наслаждение полета, я легко запорхала в воздухе. Свободна!.. Наверно, должно пройти некоторое время, чтобы я привыкла к своему новому состоянию.

– Взгляни на меня! Наконец-то я превратилась в бабочку!.. Правда, красивая?

Усевшись на край кровати, Тадзима рассеянно смотрел на меня. Трудно было поверить, что совсем недавно этот мужчина отдавался неудержимой страсти. Он хотел сокрушить меня, но победила я. Распластав, словно напоказ, полупрозрачные голубые крылья, я парила над его головой. Во мне бил неиссякаемый источник радости. Я смеялась, плакала и без конца повторяла:

– Я бабочка!.. Я бабочка!..

Мое тело продолжало пылать.

– Обними меня!.. Подари мне радость…

Тадзима поднялся, попытался уложить меня в постель:

– Успокойся! Ты же совсем пьяная.

– Не хочу! Я свободна! Бабочки никогда не лежат смирно! – откинув одеяло, которым он меня укрыл, я выпорхнула из постели.

Когда я раскинула крылья и попыталась обнять Тадзиму, он так испугался, что мне стало его жалко.

– Прости меня, я виноват… Пусть останется между нами то, что сейчас случилось… Не рассказывай никому, ладно? Это же пустяк! Право, сущий пустяк. Завтра ты все забудешь…

Пробормотав эти нелепые слова, он ушел, вернее убежал.

Как только я осталась одна, комната вдруг стала неприветливой, как ледяная пустыня. Куда делось золотое сияние? Я почувствовала озноб.

Холодно, ужасно холодно… Но почему у Тадзимы было такое печальное лицо? Может, он подумал, что, превратившись в бабочку, я упорхну от него? Ах, глупенький, глупенький!.. Впрочем, нет, не то. Он сказал, что виноват передо мной и что завтра я все забуду. Это уж слишком! Как он посмел бросить меня здесь одну и уйти?… Я не могу, не могу без радости!

Да, теперь я не смогу жить без обжигающей радости, без тепла и света. У меня ведь больше нет кокона, который защищал бы меня от печали и холода.

Собравшись с силами, я взмахнула крыльями и запорхала по комнате. Мне было невмоготу оставаться на одном месте.

Хочу света! Жарких согревающих лучей! О-о, подарите мне радость! Неужели не найдется никого, кто подарит мне радость?… Холодно, холодно!..

Но почему мне так холодно? Ведь я только-только родилась заново – для новой жизни. Для той самой жизни, о которой я столько лет мечтала. Я бабочка, бабочка! Но где же легкость, где радужные краски?

Мир был серым, как прежде. И я по-прежнему была одна-одинешенька в этом сером мире. Может быть, потому, что сейчас ночь?

Наступит утро, и все будет хорошо. Нежное сияние зари, теплые лучи солнца придадут мне новые силы. А ночью все спят. И бабочке надо спать. Сложить крылышки и прикорнуть где-нибудь в тени густой листвы. Интересно, какие сны снятся бабочкам? Трепещут ли порой во сне их крылья, как бы требуя чего-то, ища чего-то?… Да, конечно, и в безмятежном сне бабочка жаждет радости, пламенеющего света, ослепительных красок. Пламя вспыхнет завтра утром и воспламенит меня. Завтра начнется моя новая жизнь, и тогда…

Эпилог

Вследствие высокого давления на континенте массы холодного воздуха устремились в Японию. Утро было холодным до дрожи. Слишком холодным для конца сентября. Кэнкити Саймура не сомкнул глаз всю ночь и встретил рассвет, сидя на стуле.

Когда он вчера – посреди ночи – вернулся домой, его жена Сатоко лежала на полу в наполовину снятой ночной рубашке.

Увидев мужа, она вскочила и бросилась к нему со словами: «Обними меня, дай мне радость!» Он подумал, что Сатоко пьяна, но это было не так. Она смотрела куда-то сквозь него пустыми глазами и без конца повторяла: «Я бабочка!.. Я бабочка!..» Было совершенно очевидно, что у нее помутился рассудок.

Саймура позвонил знакомому врачу, посоветовался с ним, и они решили немедленно положить ее в больницу. Врач, несмотря на ночное время, сам приехал за ней на машине вместе с медицинской сестрой. Саймура попросил жену переодеться, но она наотрез отказалась. Он просил, умолял – ничего не помогло. Ему пришлось посадить ее в машину в ночной рубашке. Потом он вернулся домой.

В последнее время Саймура замечал, что жена нервничает, но не придавал этому большого значения. Сейчас он горько раскаивался, что проглядел начало ее болезни. Саймура подошел к письменному столу жены и взял тетрадь большого формата.

На обложке было выведено «Сезон бабочек». Пару месяцев назад Сатоко сказала, что пишет пьесу под таким названием. Интересно, что у нее получилось. Он раскрыл тетрадь и удивился, увидев не пьесу или хотя бы ее план, а страницы, сплошь исписанные аккуратным почерком жены. Может быть, вместо пьесы она писала роман?

До сих пор Саймура считал себя не вправе вмешиваться в работу жены, но сейчас решил прочитать, что она написала. Возможно, рукопись поможет вскрыть причину ее болезни. Это походило скорее на дневник, чем на роман. Но дневник странный, болезненный, где действительность переплеталась с дикой фантазией. Саймура был поражен, с каким упорством она писала этот абсурд.

Чем дальше он читал, тем сильнее росло его удивление. Тадзима этим вечером не мог быть здесь. Тадзима был в баре, куда Саймура поехал по вызову Юми. Он выглядел очень растерянным и сказал, что не знает, как утихомирить вдрызг напившуюся девчонку. Вдвоем они кое-как с ней справились и отвезли ее домой. После этого Саймура, не задерживаясь, поехал к себе.

Вероятно, приход Тадзимы – всего лишь иллюзия, созданная больным воображением, распаленным неосуществившейся мечтой. Саймура не знал во всех подробностях отношений Сатоко с Тадзимой, но отлично знал характер своего племянника – он не способен на такую бешеную страсть. Если бы Тадзима любил Сатоко, ему, Саймуре, не надо было бы на ней жениться. Как глупо, как горько все обернулось! Он искренне хотел сделать счастливой эту женщину, ужасно одинокую, робкую, изнывавшую от работы, к которой не лежит душа, растрачивавшую способности на ремесленные литературные поделки, измученную повседневной борьбой за существование. Хотел дать ей материальное благополучие, покой, тихую радость, а вместо этого причинил ей столько боли. Но внешне Сатоко всегда казалась безмятежной и вполне довольной жизнью. По ночам спокойно спала в его объятиях и никогда не требовала большего. Ему и в голову не приходило, что она глубоко несчастна, что эту женщину, такую скромную и кроткую, сжигает страсть. Должно быть, за долгие годы одиночества она привыкла глубоко прятать свое отчаяние и жить тихо, словно гусеница, стараясь ничем не досаждать окружающим.

Ах, если бы он узнал об этом чуточку раньше! Он сказал бы ей: «Сатоко, ты должна быть счастлива, что ощущаешь себя гусеницей. Ведь гусеница, несмотря на кажущуюся серость ее существования, может наслаждаться всеми красками и звуками мира, может тайно томиться я сгорать, может видеть прекрасные сны. У нее есть самое главное – надежда. А что такое бабочка? Мгновенная вспышка жизни, искра, которая, едва вспыхнув, угасаем и за этим ничего – ни надежды, ни мечты.

Но ты очень хотела стать бабочкой. Потому что ни творчество, как таковое, ни творческое отношение к жизни не давали тебе радости. Ты хотела жить единственно ради того, чтоб хоть на миг ощутить жизнь. Что ж, в конце концов ты добилась своего – стала бабочкой».

Саймуре было жаль жену. Он представлял, как она металась между ним и Тадзимой в поисках того, что никто из них не мог ей дать. Она, забившись в свой кокон, ощущала только себя и свое одиночество. Но ведь все мы постоянно испытываем то же самое. Каждый из нас живет в своем собственном мире и не может вырваться из этого мира. Кто-то сказал, что каждый человек обречен па вечное заключение в одиночной камере, именуемой собственной кожей… Сатоко, глупенькая!.. Она не понимала, что ни муж, ни Тадзима и никто другой не в состоянии помочь ей выйти из ее одиночной камеры. Может быть, она справилась с этой задачей своими силами? Наверно. День изо дня с неизменным упорством создавая себе иллюзию, она наконец оторвалась от реальности и, кто знает, возможно, обрела счастье.

Саймуре вдруг стало казаться, что он неправильно поступил, поместив жену в больницу. Конечно, он хотел сделать, как лучше, но… Она ведь жаждала духовной близости с ним. Радости. Он сомневается, что сможет дать ей и то и другое в полной мере, и все-таки никто, кроме него, вообще ничего не даст ей. Он будет заботиться о ней, будет рядом с ней. И Саймура подумал, что даже приятно жить в уединении с помешавшейся женой, вообразившей, что она превратилась в бабочку.

Он заполнит всю комнату цветами. Создаст мир, который будет принадлежать только им двоим. И начнется их новая жизнь.

Мари, проводив мужа на работу, стояла в раздумье перед открытым комодом. Утром неожиданно похолодало. Мари перебирала вещи – что же делать, ведь надеть совершенно нечего… Наконец вытащила свитер.

Лето прошло очень быстро, она его и не заметила. Никуда они не съездили, на море так и не побывали. А Сюн ведь обещал. Вообще он наобещал с три короба. Все мужчины ужасные болтуны. Тут уж ничего не поделаешь. Впрочем, нельзя обвинять одного только мужа. Она сама накупила кучу всяких вещей, и после выплаты по кредитам от наградных ничего не осталось.

Надев свитер, Мари вышла в коридор, чтобы, как всегда по утрам, поболтать с соседками.

Сегодня только и разговоров было, что о жене Саймуры. Ее ночью увезли в больницу, да не в простую, а в психиатрическую. Действительно, Мари ночью слышала странную возню и голоса в соседней квартире. Потом по асфальту прошуршала подъехавшая машина. Потом машина уехала.

Мари вздохнула. Она ведь считала своих соседей идеальной супружеской парой. А сейчас кое-кто говорит, что причиной болезни Сатоко была измена мужа. Разве разберешься? Трудно судить о людях по внешней стороне их жизни.

– Бедняга! У нее сейчас возраст, самый опасный для женщины, – многозначительно сказала самая старшая из соседок.

Очень может быть, подумала Мари. Вот и с женой Накамуры тоже получилась странная история. Ушла от него однажды утром и больше не вернулась.