Помоги проекту - поделись книгой:
– Фигурка у нее вроде бы неплохая…
– Ах, дядя, фигура – фактор непостоянный! Кто знает, надолго ли Юми сохранит свою фигуру.
Нисколько меня не стесняясь, они начали говорить о Юми. Замечание Тадзимы о ее фигуре опять-таки было сделано в расчете на меня. В последнее время я начала 354 полнеть, и Тадзима не мог упустить случая напомнить мне об этом хотя бы косвенно. Когда женщина начинает полнеть, для нее наступает своего рода критический возраст. Она перешагивает границу прежней своей духовной 9КИЗШ1 п вступает в царство плоти. Не только тело, но и душа постепенно заплывает жиром. Однажды утром ты вдруг обнаруживаешь, что твое тело вышло победителем в борьбе с некогда вольным и высоким духом, и тут уже ничего нельзя поделать. Никакие ухищрения не помогают. Чистые помыслы и интеллектуальные устремления безнадежно сдают позиции. Отныне плоть, тупая и жадная, будет главенствовать, будет требовать праздности и наслаждений.
Я не знаю, давно ли Тадзима знаком с Юми. Как-то раз ой рассказал нам, что среди сестер его приятелей есть одна оригинальная девчонка, а потом привел эту девчонку к нам в дом. Нет, я не испытываю неприязни к Юми. Она приходит и приносит с собой искреннее веселье и молодой задор. Юми немного похожа на госпожу Асай. Наверно, когда Юми выйдет замуж, она станет такой же милой и прекрасной женой. Госпожа Асай мне приятна. Я всегда с удовольствием с ней болтаю. С ней легко. Не то что с госпожой Накамура. С этой женщиной, еще до того, как она превратилась в бабочку, я тоже нередко беседовала, но было в ней нечто такое, отчего сразу становилось тяжело на сердце. Разговариваешь с ней, бывало, и чувствуешь, что твои слова не находят никакого отклика, словно падают в бездонный колодец, и тебе становится неловко. Госпожа Накамура, наверно, похожа на меня.
Раздался звонок, и появилась госпожа Асай. Решила заглянуть к нам мимоходом. Она всегда появляется неожиданно, но это никому не мешает.
– Можно? О, у вас гости! И дядя Саймура дома, как здорово!
Мне не очень нравится, что мужа называют так фамильярно – дядей, но злиться на Мари я не могу, она ведь это по простоте душевной. Но сейчас, взглянув на ее безмятежно-наивное лицо, на котором и тени сомнения не было, что она может сказать что-то невпопад, я вдруг почувствовала к ней неприязнь и, обеспокоившись, как бы другие не заметили этого, постаралась принять ее еще более приветливо, чем обычно.
Асай, услышав голос жены, тоже заглянул к нам.
– Мари, куда ты пропала? Я жду, жду, даже волноваться начал.
– Сюн, в каком ты виде! Кошмар!
Мари расхохоталась, Асай, кажется, смутился. Он был в фартуке, видно занимался готовкой, и не знал, куда девать сковородку, которую держал в руках.
Остановившись посреди комнаты, он пробормотал в полной растерянности:
– Пойдем, Мари! У людей гости, а мы мешаем…
Но Мари сказала, что ей надо кое о чем посоветоваться, и я познакомила супругов Асай с Тадзимой.
– Вот и прекрасно! Чем больше советчиков, тем лучше. И ты, Сюн, тоже все хорошенько обдумай… – Мари осторожно положила на стол сверток, упакованный в фирменную бумагу универсального магазина.
– Ты опять что-то купила? Я же говорил тебе, что от наградных ни гроша не осталось!
Пропустив это замечание мимо ушей, Мари начала распаковывать свою покупку.
– Друзья, я прошу совета у всех, но решающее слово будет принадлежать тебе, Сюн. Так что соберись с мыслями и отнесись к этому со всей серьезностью.
Асай напряженно смотрел на тонкую оберточную бумагу, приятно шелестевшую под пальцами Мари. Наконец последний лист упал и мы увидели… коллекцию бабочек. Под стеклом было десятка полтора засушенных, насаженных на булавки бабочек.
– Как вам они нравятся? Особенно хороша вот эта. Правда, прелесть?
Мари указала на небольшую бабочку, под которой стояла надпись: «Асагимадара». У асагимадары были изящные крылышки, украшенные черными пятнами неправильной формы. Выглядела она очень модно.
– Сюн, послушай… Если я превращусь в такую прелестную бабочку, ты будешь счастлив, верно?
– Что?! Ты хочешь превратиться в бабочку? Ты?!
– А почему бы и нет? Ведь большинство жен в нашем доме уже стали бабочками, а я что – хуже других?
– Боже мой, но я же стараюсь изо всех сил! Я готовлю, убираю квартиру, даже стиркой занимаюсь! Как ты думаешь – почему? Только ради того, чтобы ты не превратилась в бабочку!
– Сюн, миленький, ничего не поделаешь! Такое уж сейчас время.
– Мари, дорогая, хочешь купим какую-нибудь новую вещь? Ну скажи, чего ты хочешь? Трать деньги, не стесняйся! О-о, я придумал! Мы купим машину и отправимся путешествовать!
Мари капризно надула губы, предложение мужа ее явно не устраивало. Она была всецело поглощена своей идеей. Впрочем, руководствовалась она в данном случае не логикой, а инстинктом.
– Сюн, не говори глупостей! Разве можно купить машину на твое мизерное жалованье?
– Да наплевать па жалованье! Ради тебя я готов на все! Хочешь, я угоню машину? Или ограблю банк?
– Какие кошмарные вещи ты говоришь! Вот уж не думала, что в тебе заложены преступные наклонности!
– Но что же мне остается делать, если ты грозишь превратиться в бабочку?!
Слово за слово, и разразился настоящий скандал. Асай стал кричать, что все женщины эгоистки, только о себе и думают, а Мари расплакалась и сказала, что он ее совершенно не понимает. В конце концов взбешенный муж швырнул на пол стеклянную коробку и, простонав: «Делай что хочешь!», выскочил за дверь. Мари в слезах побежала за ним.
Мы за все это время не произнесли ни слова и только растерянно смотрели на них, как зрители на актеров, но, когда супруги Асай покинули сцену, Тадзима тут же заговорил:
– Оказывается, супружеская жизнь не так уж скучна, как мне казалось!
– Вот именно! Отсюда вывод – не пора ли тебе жениться? – сказал Саймура.
Тадзима весело рассмеялся:
– Вы правы, дядя! Махну-ка я, пожалуй, в Окутама и поищу там какую-нибудь красотку. Если жена все равно превратится в бабочку, так лучше уж сразу жениться на бабочке. По крайней мере хлопот меньше. Ведь еще неизвестно, в какую бабочку превратится жена. Страшновато все же…
Я молча подбирала с пола засушенных бабочек. А Тадзима болтал без умолку.
– Нет, серьезно, бабочка как раз то, что мне нужно. Я ведь не хочу, чтобы жена меня обслуживала – готовила, убирала квартиру. Да и детой иметь отнюдь не жажду. Самое лучшее для меня – прелестная и милая, как бабочка, жена.
Он всегда так – вдруг начинает болтать всякие глупости и не может остановиться. А ведь вообще Тадзима совсем не болтун. Порой он напоминает мне неумелого охотника, который из боязни, что его сочтут плохим стрелком, безостановочно палит куда попало. Может быть, Тадзима не выносит тяжести безмолвия? Но когда он начинает захлебываться словами, ничего путного от него не услышишь.
Муж забеспокоился, что опоздает, и начал собираться в свое ателье.
– Да вы не волнуйтесь, дядя, – уверенно сказал Тадзима. – Юми никогда не приходит вовремя.
Муж усмехнулся:
– Что правда, то правда! Прошлый раз она опоздала на целых два часа. Я уж и волновался, и злился – ведь освещение важно, вот что главное. Но Юми явилась такая сияющая, такая безмятежная, что у меня язык не повернулся сделать ей выговор. А ей, видно, и в голову не приходит, как нехорошо заставлять себя ждать.
– Да, она такая…
Тадзима, вероятно, считал, что так и должно быть. В тоне Саймуры тоже не чувствовалось ни малейшего раздражения. А я не понимала, как можно спокойно реагировать на подобные выходки. Просто бессовестно заставлять ждать человека немолодого, и к тому же крупного художника. И потом это ведь ее работа. Таких натурщиц гнать надо. Но я не могла сказать этого вслух. Муж и Тадзима, наверно, страшно бы удивились, сделай я подобное замечание. Они разговаривали между собой так, словно я была пустое место. Да и я не чувствовала себя участницей беседы, а только слушала, как зритель слушает актеров. Впрочем, со мной всегда так. Люди ведь общаются не со мной, а с гладкой, светлой поверхностью моего кокона. Кому придет в голову, что у кокона могут быть собственные мысли и желание их высказать? Представьте себе спектакль, в разгар которого на сцене вдруг появляется некто из бессловесной публики. Спектакль будет сорван, актеры разгневаются на непрошеного участника. Нет, у меня никогда не возникало намерения вскочить на сцену. И я в противоположность Юми никогда никого не заставляла себя ждать. Как правило, я приходила даже раньше назначенного времени. Но не помню, чтобы кто-нибудь поблагодарил меня за это. И зачем я так де–
Мой муж ушел, а Тадзима остался. Он, кажется, и не собирался уходить. Да душе у меня было неспокойно. Убрав посуду, я не находила себе места и бесцельно бродила из комнаты в кухню, из кухни в комнату.
– Ну что ты все бегаешь? Присядь хоть на минутку, ты же у себя дома!
Тадзима говорил грубо, но сейчас, когда мы остались вдвоем, в его тоне появилась некоторая теплота, которая благотворно на меня действовала.
– Замечаешь, какая я стала хозяйственная?
– Ты стала суетливой, а суетливость, как говорят, свидетельствует о духовной опустошенности.
– Вот и неправильно! Я вполне довольна жизнью. Мне очень хорошо с Саймурой, он прекрасный муж. Так что можешь обо мне не беспокоиться.
– Не знаю, не знаю… Почему ты вдруг стала писать эту пьесу – «Сезон бабочек»? Может быть потому, что тебе самой ужасно хочется превратиться в бабочку? Так давай, превращайся! Тебя ведь никто не удерживает.
– Да нет, не стоит мне превращаться… Ничего путного из этого не выйдет. Саймура терпеть не может бабочек. Если он прогонит меня, куда я тогда денусь…
Мы начали болтать, как в былые времена. Кажется, только с Тадзимой я могла говорить в таком тоне – легко и беззаботно. Но это не значило, что мы открывали друг перед другом душу. Скорее наоборот. Каждый прятал свои истинные мысли, уходил в глубины собственного мира, и, может быть, именно поэтому беседа текла так вольно. Мы оба устраивали ослепительный фейерверк, а когда эфемерные огни гасли, темнота вокруг сгущалась еще больше.
– …Послушай!.. Наша действительность – это ведь не «Один город». И если тебе захочется пить, воды здесь хоть отбавляй. Зачем же ты стараешься убедить себя, что воды нет?
«Один город», на который намекал Тадзима, – это моя пьеса. Ее недавно передавали по телевидению. В этом городе люди, освобожденные от психологических запретов подсознания, были абсолютно свободны в своих поступках. Туда приезжает человек из другого мира и встречается с женщиной, которую он когда-то любил. Все препятствия, стоявшие раньше между ним и его любимой, здесь не имеют значения, казалось бы, он должен наконец обрести счастье. И он счастлив с этой женщиной, но в один прекрасный день вдруг начинает испытывать жажду. У него сохнет горло, он хочет выпить воды, но не может ее найти. То ли вода в этом городе называется иначе, то ли местные жители вообще не имеют привычки пить… Люди только ухмыляются, когда он говорит «вода». И чем больше он старается объяснить им, что ему нужно, тем больше у него сохнет горло. А люди смеются. Неужели так смешно, когда человек хочет пить? В конце концов этот человек, бросив и счастливую жизнь и возлюбленную, возвращается
Когда пьесу показали по телевидению, на нее сразу обрушились критики. Ругали меня за полное отсутствие логики и за другие недостатки, охарактеризованные мудреными, сугубо научными словами. Если бы они знали, какой пустяк послужил поводом для написания этой пьесы! Я видела сон. И вспомнить стыдно, что за сон! Я, совершенно нагая, была в объятиях мужчины. На нас смотрели люди, но меня это ничуть не смущало. Трудно объяснить, почему мне приснился такой сон. На самом деле я ведь очень стыдливая, а во сне я не то что не сгорала от стыда, а, напротив, была счастлива. Может, даже молилась, чтобы эти объятия продлились подольше. Проснувшись, я почувствовала страшную жажду. Горло пересохло. Все понятно: омлет за ужином был пересолен. Даже мой муж, обычно никогда не делавший мне замечаний, сказал, что солоновато. Пошатываясь, еще не проснувшись как следует, я пошла в кухню и выпила воды. Какая же она была вкусная! Окончательно проснувшись, я подумала, что мужчина, которого я видела во сне, чем-то походил на Тадзиму. Нет, во сне я не знала, кто он, но потом окончательно убедила себя, что это именно Тадзима.
– Ты всю жизнь страдаешь от самовнушения…
Неужели Тадзима меня в чем-то обвиняет? В свое время, когда я хотела посоветоваться с ним, выходить ли мне замуж за Саймуру, он холодно отрезал: «Не мне выходить замуж, а тебе, ты и решай!» Впоследствии, правда, Тадзима не раз говорил: «Не ожидал я, что ты так просто и бездумно выйдешь замуж», но говорил он это с полным безразличием, ни в его тоне, ни в выражении лица не было ни малейшего сожаления. Может быть, он притворялся, а на самом деле глубоко сожалел о случившемся? Мне бы хотелось так думать, но для этого у меня не было никаких оснований. Наверно, все объясняется гораздо проще: Тадзиме чужды самые обыкновенные человеческие чувства. В таком случае остается только пожалеть его. Но парадокс ведь в том, что он жалеет меня. Поэтому я и пыжусь Изо всех сил. Вот и сейчас уверяю его, что восхищаюсь Сайму рой и как художником, и с чисто человеческой точки зрения. Саймура мягкий и добрый – а мне всегда нравились такие, – никогда не повышает голоса, все мне позволяет, с большим вниманием относится к моей работе. После замужества я пишу гораздо больше, чем раньше. Разве это не доказательство моего семейного благополучия? Короче говоря, Саймура для меня идеальный муж…
Я думала, что мне удалось убедить Тадзиму, что он поверил в мое счастье. Но он только усмехнулся, не принимая всерьез все мои заверения.
– Ты. боишься быть несчастной, поэтому и притворяешься счастливой – и перед собой, и перед другими. Не может быть, чтобы такая жизнь, как сейчас, тебя удовлетворяла.
Я почувствовала, что он прав – по крайней мере наполовину, – но торопливо начала возражать. Однако Тадзима безжалостно нанес мне еще один удар. Играя пачкой сигарет, с абсолютно безразличным видом, словно речь шла о постороннем лице, он произнес:
– Да будет тебе! Я ведь отлично знаю моего дядюшку, И все про него знаю, все пикантные подробности… Поняла?
Его слова прозвучали неожиданно резко. Настолько резко, что я в этот миг не почувствовала ни удивления, ни горечи. Наверно, я застыла, как изображение внезапно остановившегося фильма на экране телевизора, – немая, с окаменевшим лицом, погруженная в вязкую пустоту тягучего времени. И все же слова Тадзимы острыми иголками вонзились в мой кокон. И я, пытаясь защититься от их уколов, съежилась, сжалась в комочек и обеими руками ухватилась за мой с таким трудом созданный покой, заключенный в готовую рассыпаться скорлупу.
Я поняла, на что намекает Тадзима. Но дело было не в этом, совсем не в этом! Я все знала еще до свадьбы, да н Саймура не скрывал от меня некоторых сторон своей личной жизни, сказал, что никогда не станет ограничивать мою женскую свободу. Но я хотела духовной близости с Саймурой. Такой духовной близости, когда просто немыслимо думать о каком-то Тадзиме. Ведь мы муж и жена! Но бывает ли вообще духовная близость, даже при самой большой физической близости? Или это иллюзия, созданная моим воображением? Я гоняюсь за иллюзией, и, чем упорнее гоняюсь, тем дальше она от меня отодвигается… Или я сама во всем виновата – слишком уж невнимательно относилась к своим супружеским обязанностям и в результате потеряла право на любую близость с мужем?… Значит, мне остается одно – только мое я, обреченное на ожидание собственной гибели.
Тадзима, кажется, понял, что переборщил. Он сидел молча, стараясь не встречаться глазами с моим взглядом.
– Значит, ты ходишь к нам только потому, что тебе интересно наблюдать за нами?
– Да нет же, нет! Может, ты не поймешь, что со мной творится, но…
Я напряженно ждала продолжения. Мне казалось, что между нами наконец-то наметилась тропинка, тонкая, как след иглы…
Но в это время раздался лихорадочный стук в дверь. Я услышала голос Асая:
– Саймура-саи!.. Беда!.. Умоляю, откройте скорее!
Мы бросились в переднюю, распахнули дверь. Асай, заикаясь, сказал:
– Мари превратилась в бабочку… Я отвернулся на полсекунды, она и превратилась…
Я не знала, как утешить этого несчастного. Мы пошли К нему посмотреть.
Нам не пришлось искать бабочку, мы сразу ее увидели.
– В асагимадару превратилась! Видите, какая красивая… – Лицо Асая немного посветлело.
Асагимадара, точно такая же, какую мы совсем недавно видели в коллекции, легко порхала, сверкая на солнце изящными, только что раскрывшимися крылышками. Она действительно была хороша. Мы изумленно замерли и некоторое время любовались ее свободой, радостью и совершенством формы.
Асай смотрел на нее не отрываясь. Его глаза блестели.
– Прелесть! Какая прелесть! Я и не подозревал, что Мари может быть такой соблазнительной… – бормотал он.
– Говорят, все женщины ведьмы, но… – сказал Тадзима, оборачиваясь ко мне.
Я не стала его слушать.
Еще одна женщина-жена превратилась в бабочку… Я стою посреди залитого вечерним солнцем цветущего луга. Вокруг летают бабочки. Их тысячи, сотни тысяч. Во мне что-то шумит, как морской прибой… Я застыла, чтобы Тадзима не услышал этого шума… Восторг, тот давний, испытанный в детстве… Нет, нет, он никогда не повторится… Но нечто похожее на него начало во мне зарождаться.
Забыв о пашем присутствии, Асай забегал по комнате – вслед за порхающей бабочкой. Его голос вдруг стал хриплым и прерывистым, словно он задыхался от страсти.
– Мари, Мари!.. – повторял Асай. – Дорогая моя, я все понял, ты права, права!.. Только не покидай меня, не улетай от меня! Я не могу без тебя, теперь не могу…
Мы с Тадзимой молча вышли и у дверей распрощались. Еще секунду назад мне хотелось поскорее остаться одной, но сейчас, переступив порог своей пустой квартиры, я почувствовала приступ нестерпимой тоски. Помню, до замужества, когда я жила в маленькой тесной комнатенке, меня однажды охватила такая же острая тоска. Проводив Тадзиму, я тогда присела к столу и, уронив голову прямо на огрызки фруктов, разрыдалась. У меня не было сил даже убрать посуду. Хотелось только одного – плакать, плакать. От безысходности, от жалости к себе, Тадзима снова ушел, так и не посмев прикоснуться ко мне. Сколько раз я мечтала сама раскрыть ему объятия, но все не могла решиться. Очевидно, я бываю смелой и свободной только во сне. Что же меня удерживает, что сковывает с такой силой, что я даже шелохнуться не могу?…
Вдруг я вспомнила недавние слова Тадзимы: «Может, ты не поймешь, что со мной творится, но…» Никогда он не говорил таким серьезным тоном. Но лучше бы он теперь молчал. Теперь уже поздно. Я жена Саймуры, и только Саймура может мне помочь. Тадзима трус. Когда-то я мечтала, что он разобьет мой кокон, но он не сделал этого. У него хватает смелости только на то, чтобы наносить мне жестокие уколы, вонзая иголки в неуспевшую окончательно затвердеть оболочку. Но это же очень легко – колоть другого. Для развлечения, или из любопытства – посмотреть, что будет, или просто от нечего делать. Любовь тут ни при чем… Я почувствовала, что вновь занялась своим коконом. Я ремонтировала его, восстанавливала. Хотела создать новую, более прочную оболочку. Чтобы скрыть полученную рану, чтобы замаскироваться ещё более надежно. Неужели у меня нет других способов обрести душевный покой? Неужели мои раны всегда будут служить материалом для реставрации кокона? Значит, мне так и не суждено вырваться на свободу? Не суждено превратиться в бабочку и познать чистую, светлую радость?… Чтобы отделаться от этих тревожных мыслей, я с еще большим рвением отдалась сооружению моего кокона.
Был уже конец августа, а жара не спадала. Каждый день больше тридцати градусов. И никаких намеков на дождь. Говорят, такой жары не было за последние восемьдесят лет.
Я почти нигде не бывала, целыми днями сидела дома. Но до меня доходили слухи, что почти все жены в нашем доме превратились в бабочек. Я не выходила, потому что боялась сочувствующих и осуждающих взглядов. Люди стали бы говорить: «Смотрите, вот женщина, которая не превратилась в бабочку».
…Почему вы не стали бабочкой? Из принципа?…
…Это работа вам мешает? Невозможно писать и одновременно вести образ жизни бабочки?…
…Вы никогда не хотели превратиться в бабочку?…
До замужества мне тоже часто задавали бестактные вопросы:
…Почему вы не выходите замуж?…
…Вы принципиально против брака?…
…Что для вас важнее – работа или замужество?…
…Неужели вам совсем не хочется выйти замуж?…
Поделиться книгой: