Железная маска: между историей и легендой

В 1747 году в Гааге в издательстве Петера Хондта вышло произведение под заглавием «Железная маска, или Удивительные приключения отца и сына». Его автором был назойливый графоман Шарль де Фьё, шевалье де Муи, по совместительству служивший полицейским осведомителем.[324] Если бы его роман не имел отношения к нашей истории, я не стал бы распространяться о нем. В этом весьма посредственном и неудобоваримом сочинении речь идет о вице-короле Каталонии по имени дон Педро де Криставаль, тайно обвенчавшемся с дочерью короля Кастилии. Тот, недовольный этим брачным альянсом, ночью вторгается в спальню супругов, вооружившись двумя масками, снабженными запорами, и столь проворно надевает их на лица несчастных, что те не успевают даже закричать. Далее следует цепь пленений, похищений, тюремных заключений и сражений с корсарами, которые причиняют читателям не меньшие мучения, чем несчастным жертвам, и разобраться в смысле которых не представляется возможным.

В этом беспорядочном сочинении интерес вызывают только первые строки «Предуведомления», в котором автор пытается внушить читателям, что его рассказ исторически достоверен. И далее идет беспорядочное перечисление: шотландский принц, во времена Кромвеля отправленный с маской на лице «на острова архипелага»; сын дона Педро, жестокого короля Испании, по приказу отца претерпевший ту же участь, «поскольку он опозорил его бесчестным поступком»; чересчур красивая шведская принцесса, на другой день после свадьбы запертая ревнивым мужем «с железной, изготовленной наподобие шлема маской на лице». Все эти на первый взгляд вздорные «факты» вместе с тем вызывают определенные ассоциации: шотландский принц заставляет вспомнить о сыне Кромвеля, о котором говорили в Провансе в 1688 году; сына, опозорившего своего отца, зовут Вермандуа; что касается шведской принцессы, то напрашивается вопрос, не содержится ли здесь намек на гипотезу, весьма популярную в то время, согласно которой человеком в железной маске была женщина.

Однако наиболее поразителен пример, который Муи поставил на первое место. «Турки, — пишет он, — рассказывают, что один из их властителей запер своего старшего брата в тюрьму Семь Башен, чтобы захватить трон, при этом он, опасаясь, как бы доброта и величие, излучаемые его лицом, не вызвали сочувствия у стражников, велел закрыть его лицо железной маской, изготовленной таким образом, что ни один даже самый умелый мастеровой не смог бы снять ее». Под турецким властителем без труда угадывается король Франции, который запер в Бастилии — аналог стамбульского Семибашенного замка (в действительности башен было восемь) — своего старшего брата. Таким образом, Муи знал «секрет» Барбезьё. Несмотря на всю свою неудобоваримость, его книга выдержала одиннадцать изданий в Голландии и Франции в XVIII веке, четыре в XIX и одно в XX веке (в 1983 году.[325]

Наконец, очередь дошла до Вольтера. Под вымышленным именем (своего рода «литературной маской»!) мсье де Франшвиля, «придворного советника Его Величества и члена Прусской королевской академии наук и изящной словесности» в 1751 году в Берлине вышло первое издание его «Века Людовика XIV» (в двух томах) — весьма серьезное, даже примечательное произведение, обнаруживающее лучшие качества его автора как историка. Последующие издания уже были подписаны подлинным именем создателя сего труда. После весьма посредственных результатов, достигнутых Францией по Ахенскому миру 1748 года, Вольтер с нескрываемой ностальгией превозносил славные успехи минувшей эпохи, вместе с тем не пытаясь затушевывать, а, напротив, язвительно высмеивая глупость тех времен. В главу, получившую название «Достопримечательности и анекдоты царствования Людовика XIV», он включил следующий рассказ:

«Спустя несколько месяцев после смерти этого министра (Мазарини. — Ж.-К. П.) произошло беспримерное событие, и что особенно удивительно, историки не обратили на него ни малейшего внимания. При соблюдении мер величайшей секретности отправили в крепость на острове Святой Маргариты, в море у берегов Прованса, неизвестного арестованного, выше среднего роста, молодого, с очень красивым и благородным лицом. В пути этот арестованный носил маску, подбородочник которой был снабжен железной пружиной, позволявшей ему есть, не снимая с лица маски. Был приказ убить его, если он откроет свое лицо. Он оставался на острове до того времени, пока надзиравший за ним офицер по имени Сен-Мар, начальник крепости Пинероль, в 1690 году не был переведен в Бастилию на ту же должность начальника крепости и не забрал его с собой с острова Святой Маргариты в Бастилию, причем все время не позволяя ему снимать маски с лица. Незадолго перед отбытием маркиз де Лувуа посетил его на этом острове. В Бастилии таинственный узник был размещен со всеми удобствами, какие только возможны в этой крепости. Ему ни в чем не отказывали, чего бы он ни пожелал. Его главным пристрастием было особенно тонкое белье и кружева. Он играл на гитаре. Ему оказывались всевозможные знаки внимания, и начальник крепости редко садился в его присутствии. Старый врач Бастилии, часто оказывавший этому человеку медицинскую помощь, говорил, что никогда не видел его лица, хотя не раз осматривал его язык и прочие части его тела. Он, рассказывал врач, был удивительно хорошо сложен, его кожа имела смуглый оттенок, одним тембром своего голоса он вызывал сочувствие к себе, никогда не жаловался на свою участь и не пытался узнать, что с ним будет дальше. Этот таинственный незнакомец умер в 1703 году и был похоронен ночью на кладбище прихода Святого Павла. Но что вдвойне удивительно, так это то, что когда его отправили на остров Святой Маргариты, в Европе не исчез ни один видный человек».

Этот текст имел во Франции еще более широкое хождение, чем «Секретные мемуары». Он привлек внимание публики к человеку в маске, сделав эту тайну невероятно знаменитой. При этом возникло множество ошибок и произвольных суждений. В то время сам Вольтер имел об этом весьма приблизительное представление, искаженное уже достаточно долгой устной традицией. В частности, он не знал подлинных документов Бастилии, которые позволили бы ему восстановить точную хронологию событий. Напомню, что эти документы были опубликованы отцом Гриффе только в 1769 году. Историк лишь пересказывал то, что говорили о загадочном узнике Бастилии, начиная еще с того времени, когда он находился на острове Святой Маргариты.

Гораздо интереснее было бы выяснить подлинное намерение автора, понять, что хотел он сообщить, так сказать, между строк. Обратимся к описанию героя этой истории. Тут нет ни одной случайной детали — это портрет двойника Людовика XIV! Нетрудно найти соответствующие черты в описаниях того времени. Так, в «Мемуарах» герцогини де Монпансье написано: «Рост этого монарха настолько же выше роста других людей, насколько он выше их рождением. Он возвышен, смел, горд и великолепен, в самом его лице есть что-то притягательное и величественное…» Эбер, кюре Версаля, свидетельствовал: «Он очень высокого роста и очень хорошо сложен, шести пядей роста или чуть выше… у него стройные ноги и очень величественное лицо… волосы цвета шатен… голос тихий, но очень приятный; у него твердая и уверенная походка…» Как сообщает Ла Гранж-Шансель, Людовик XIV был «пяти футов и восьми дюймов роста», то есть 1 метр 84 сантиметра, имел «очень смуглого цвета лицо и черные волосы»{64}. И по свидетельству Прими Висконти, у него была смуглая кожа. Посол Венецианской республики Себастьяно Фоскарини, в свою очередь, отметил: «Его манеры благородны, галантны, учтивы… Бесконечно приятный тембр голоса придает шарма его изысканной манере выражаться».

У нас нет документов той эпохи, которые можно было бы сравнить с приведенным Вольтером описанием человека в маске. Можно лишь добавить, что Арен, извозчик из Рьеза, и крестьяне в имении Пальто подтверждают, что узник был высокого роста. Его кожа была «несколько смуглой», как утверждает Фрекьер, и это, возможно, способствовало распространению легенды об узнике — старшем брате короля, однако для нас остается неясным, на основании чего автор «Века Людовика XIV» решил, что «его лицо было красивым и благородным», ведь оно было скрыто под маской! Вольтер приводит и еще несколько дополнительных деталей, способных служить путеводной нитью: «Он играл на гитаре». Как и его отец, Людовик XIV, которого обучал Бернар Журдан де ла Саль, в молодости искусно играл на этом инструменте. Упоминание о пристрастии узника к тонкому белью имело своей целью намекнуть, что его матерью могла быть Анна Австрийская. Мазарини как-то сказал в шутку, что «если бы ее осудили на муки, то самым страшным мучением для нее была бы необходимость спать на простынях из голландского полотна».[326]

В 1752 году в очередном издании своего «Века Людовика XIV» Вольтер рассказал анекдот о серебряном блюде, пытаясь обосновать этим фактом свое утверждение, что узник был важной особой. Тогда он уже считал себя главным специалистом по загадке Железной маски. Железная маска — это его дело! Он знает истину. Он — «посвященный»! В 1753 году, отвечая на критику Ла Бомеля, который обвинял его в плагиате «Секретных материалов для написания истории Персии», он в своем «Дополнении к "Веку Людовика XIV"» называет использованные им источники, попутно отвергая две кандидатуры на роль человека в маске — графа де Вермандуа и герцога де Бофора, ибо, по его мнению, это была исключительно важная особа, само существование которой с самого начала было тайной. Кого же имел в виду мсье де Вольтер? Кто же был этот узник, столь знатный и вместе с тем совершенно неведомый? Этот вопрос не давал Вольтеру покоя. Тогда он делал вид, что на многое не претендует («Я всего лишь историк, а отнюдь не волшебник»). Ах, как ему хотелось сказать все! Ему не терпелось открыть имя этого человека, которое едва не срывалось с его уст, которое заставляло дрожать гусиное перо в его руке. Он хотел, чтобы благодаря ему вся Франция узнала это имя. Однако это означало бы тут же снова оказаться в Бастилии, откуда, несомненно, на сей раз не удалось бы так скоро выйти.

В 1763 году, в «Продолжении исследования по всеобщей истории», а затем в 1770 году, в «Вопросах для "Энциклопедии "», он вернулся к этой теме. Тогда вновь оживились споры относительно таинственного узника Бастилии. Мадам дю Деффан и Гримм обращались к нему в своей корреспонденции.[327] Эли Фрерон, соперник Вольтера, конечно же не мог предоставить ему привилегию единолично вещать миру о таинственном заключенном, а потому не упускал случая возразить. Для ведения дискуссии он учредил специальное издание «Литературный ежегодник». Лица, имевшие на то основание, могли публиковать в нем свои свидетельства или плоды собственных размышлений. Отец Гриффе отстаивал кандидатуру графа де Вермандуа. Гийом Луи де Формануар де Пальто рассказал, что знал об узнике и его коротком пребывании в имении Пальто в 1698 году. Старик Ла Гранж-Шансель, который, как известно, во времена Регентства находился в заключении на острове Святой Маргариты (откуда он, впрочем, бежал), в 1768 году тоже выступил с публикацией, утверждая, что человеком в маске был Бофор, при этом обосновывая свое убеждение тем, что доверительно сообщил ему преемник Сен-Мара в Королевском форте, Шарль де Ла Мотт-Герен, умерший в 1741 году в возрасте 101 года.[328]

Как мы уже знаем, Людовик XV был в курсе этого зловредного слуха и даже верил — он, король Франции! — во вздорную байку о страшной клятве. Когда в результате публикации «Века Людовика XIV» поднялась шумиха вокруг таинственного узника, он захотел все выяснить досконально и велел тайно провести расследование. Однако результаты расследования были не слишком утешительны, поскольку всех, кто мог хоть что-то знать, например Шамийяра и Тор-си, уже не было в живых. История же о слуге Фуке уже давно была предана забвению. Тогда-то и обратили внимание на Маттиоли, находившегося в заключении в Пинероле, когда начальником там был Сен-Мар. Естественно, агент герцога Мантуанского представлялся серьезной альтернативой Эсташу Данже. В 1749 году Муратори включил историю о его похищении в свои «Итальянские анналы», публиковавшиеся в Милане. Маркизе де Помпадур, умолявшей короля открыть истину, Людовик XV не мог отказать в столь невинной радости. Он заверил ее в том, что «это был министр одного итальянского князя». Выбрались из одной ловушки, чтобы тут же угодить в другую! Воистину, шли по минному полю.

Вольтер, в целом неплохо относившийся к Людовику XIV, рассматривал маску как гуманное решение проблемы… Великий король довольствовался тем, что исключительно из соображений государственного интереса обрек своего брата на тюремное заточение. Итак, Вольтер, бывший без ума от всего романтического и необычного, усмотрел в этой истории лишь мелодраматическую головоломку, занимательную шараду для образованной публики, которую ему удалось решить. Себя самого он преподнес как великого детектива, призванного проникать в загадки истории.

Но были и другие, кто пытался придать этому делу революционный смысл, превратить его в оружие, направленное против абсолютизма. Необходимость носить железную маску вызывала сочувствие в отзывчивых душах, и знает Бог, что такие были в XVIII веке! Но это был чудовищный, бесчеловечный акт, заставлявший вспомнить о мрачных временах, эпохе феодализма или варварства (что было одно и то же в восприятии просвещенных людей). Благословенный хлеб «философов», история о Железной маске одновременно была и близка в историческом плане, и далека в плане морали, подчеркивая резкое расхождение между чувствительностью современного восприятия и неслыханно жестокой практикой предшествующего периода. Она заставляла уподоблять абсолютную монархию сеньориальной тирании или даже восточной деспотии. Подумать только, в век, прославленный своим чувством меры, своим вкусом к ясности и порядку, когда науки и искусства расцвели в невиданном прежде блеске, на несчастного надели этот ужасный инструмент пыток! Человек в железной маске олицетворял собой все зло тюремной системы, жестокость, бесчеловечность бессрочного тюремного заключения, посягательство на достоинство человеческой личности. Это был воплощенный образ невинной жертвы, вся вина которой заключалась в ее рождении, архетип всех тех безымянных узников, томившихся в мрачных казематах Короля-Солнца, у которых похитили их идентичность и их лицо; «безымянный заключенный, предок неизвестного солдата», как выразилась мадам Моник Котре.[329]

Но не только проклятие судьбы и мрак заточения привлекали к себе интерес романтиков. Этот спрятанный от мира принц самим фактом своего высокого рождения ставил под вопрос легитимность Людовика XIV и его потомков, что создавало большую угрозу для режима. Потому-то цензура и не дремала. Для нее куда предпочтительнее было, чтобы участники дискуссии заблудились в выборе претендента на роль Железной маски между герцогом де Бофором, герцогом Монмаутским и графом де Вермандуа. Эти блуждания помогали отвлечь внимание публики от версии, которая гораздо сильнее компрометировала власть.

После 1770 года все изменилось. Монархия, легитимность которой яростно оспаривалась парламентами, переживала самый серьезный кризис со времен Фронды. Казалось, основы королевской власти зашатались перед лицом нации, утверждавшей свои права. Конфликт грозил перерасти в революцию. Эта ситуация, как отмечал Мишель Антуан, порождала «соблазн полного ниспровержения монархии». Гнев цензуры более никого не пугал, и попытки канцлера Мопу восстановить порядок не производили ни малейшего впечатления на общественное мнение. Сформировалось новое публичное пространство, независимое от королевского двора и светских салонов. Это была эпоха, когда царствовал Вольтер. В 1771 году, когда он переиздал свои «Вопросы для "Энциклопедии"», издатель (или, что более вероятно, сам Вольтер) счел за благо сделать «Добавление», которое наконец дало все желаемые пояснения:

«Железной маской был, по всей вероятности, брат, и причем старший брат, Людовика XIV, мать которого отдавала большое предпочтение тонкому белью, что и послужило для мсье де Вольтера ключевым моментом. Читая мемуары того времени, можно узнать, что и человек в железной маске питал такое же пристрастие к тонкому белью, так что у меня нет ни малейших сомнений: это был не сын, а брат короля».

Продержав публику в напряжении в течение двадцати лет, Вольтер наконец открыл, кто, по его версии, был человеком в железной маске. При этом он отверг, вопреки рассказу мадемуазель де Сен-Кантен, сомнительное, на его взгляд, отцовство герцога Бекингема, возможно, под влиянием «Мемуаров» мадам де Мотвиль, придворной дамы Анны Австрийской. В этих мемуарах, вышедших в 1722 году, говорилось, что любовная связь французской королевы и английского министра была очень непродолжительной. Впрочем, это и не имело большого значения.

14 июля 1789 года Бастилия, символ деспотизма и королевского произвола, пала. Народ устремился в освобожденную крепость, «ужасное обиталище жаб, ящериц, чудовищных крыс и пауков», как писал Луи Блан, осматривая камеру за камерой в поисках невинных жертв королевского деспотизма. Каменное чрево этого монстра наконец-то должно было заговорить! Но, увы, велико было разочарование! Большинство камер оказались пустыми. Нашли только семерых заключенных: четверых фальшивомонетчиков, двух сумасшедших и одного отпрыска криминального семейства, посаженного в тюрьму по просьбе родных. И тогда разгневанная, жаждавшая отмщения толпа выбросила в крепостной ров все архивные документы. Однако большой реестр заключенных — 280 страниц формата in-folio, уложенных в запиравшийся на ключ портфель из сафьяна, — благополучно избежал этой печальной участи. Его с триумфом доставили в городскую ратушу. Наконец-то должна была раскрыться знаменитая тайна. Открыли портфель, и — о ужас! — оказалось, что нет листа 120, в котором должны были содержаться записи за 1698 год, когда в Бастилию поступил человек в маске, а лист, относящийся к 1703 году, был испорчен. Можно сказать, в очередной раз тирания стыдливо накинула покрывало на свои злодейские преступления и вековые тайны, методически уничтожая все, что могло бы пролить свет на тайну! Впоследствии выяснилась причина сего невинного изъятия: Малерб и Амело, которым Людовик XVI поручил составить досье таинственного узника, 19 сентября 1775 года потребовали доставить себе интересующий документ.[330]

В годы революции не забыли волнующий образ графа де Вермандуа, о котором напоминали «Секретные мемуары для написания истории Персии». В момент падения одиозной крепости некий пожелавший остаться неизвестным журналист опубликовал «Достоверный сборник из многих рукописей, найденных в Бастилии, один из которых специально касается человека в железной маске…». На тридцати двух страницах этой подборки история графа де Вермандуа занимает немало места. В частности, там приводится текст рукописи, найденной «в стене третьей камеры башни Бертодьер». Документ начинается так: «Я Луи Бурбон, граф де Вермандуа, великий адмирал Франции. Ветреность довела меня до тюремной камеры крепости Пинероль, откуда я попал на остров Святой Маргариты, а затем в Бастилию, где, вероятно, и закончу дни своей печальной жизни…» Другая подборка, появившаяся чуть позже, также трактует эту душещипательную историю под названием «История сына короля, узника Бастилии, найденная под развалинами этой крепости». Она пользовалась известным успехом и даже была на следующий год издана по-немецки в Нойвиде, близ Кобленца. В отличие от «Секретных мемуаров для написания истории Персии», в которых говорится о страданиях Людовика XIV, вынужденного подчиниться требованиям государственного интереса, эта брошюра представляет его как бесчеловечного и жестокого отца{65}.

Тем временем появлялись новые версии. Так, в номере за 13 августа 1789 года «Досугов французского патриота», газетенки, быстро прекратившей свое существование (видимо, по причине того, что в тот год у патриотов не стало досуга!), был опубликован документ, опровергавший версию о Вермандуа: «Вот факт, который, хотя и опирается на одну-единственную карточку, случайно захваченную в Бастилии вместе с другими бумагами любопытным человеком, представляет собой доказательство, позволяющее окончательно решить сложную проблему, до сих пор не поддававшуюся разрешению. На карточке стоит номер 64 389 000 (уму непостижимое число) и имеется следующая заметка: "Фуке, прибывающий с острова Святой Маргариты, с железной маской на лице". Далее Х…Х…Х… И внизу: Керсадион». Эта новость была перепечатана Мараданом под названием «Человек в железной маске раскрыт на основании заметки на карточке, найденной в Бастилии». Далее говорилось, что в подтверждение этой идентификации Бриссо де Варвиль, будущий предводитель жирондистов, сумел прочитать несколько строк из «Оды нимфам долин» Жана де Лафонтена, выгравированных на засовах и запорах третьей камеры башни Бертодьер. Хорошие у него были глаза! Некий Гранже, книгопечатник с улицы де ля Паршминри, заработал на этой брошюре немалые деньги.

Сенсацией стало открытие 22 июля 1789 года скелета человека в железной маске (да, да, не меньше и не больше!) в одной из камер Бастилии, которую не отпирали три четверти века. Он находился там с «цепями на шее, на ногах и руках», ожидая своих «освободителей», как гласила подпись под гравюрой, на которой все это было изображено. Другая гравюра той эпохи еще более символична: это была аллегория, изображавшая узника в доспехах, надевающего лавровый венок на голову женщины, олицетворяющей собой Свободу и стоящей перед закованным в цепи Людовиком XVI. Комментарий к гравюре гласил: «Человек в железной маске, освобожденный от своих оков, приветствует Республику!» Итак, революция освободила человека в железной маске! Персонаж, отныне ставший достоянием мифологии, узник мсье де Сен-Мара рассматривался теперь, больше чем когда-либо, в качестве воплощения мученика, жертвы полицейского режима. И это в то самое время, когда на публике красовался Латюд, герой, вырвавшийся из тюремного ада Старого режима.

Еще одну версию выдвинул Дора-Кюбьер, «гражданин и солдат», в брошюре, вышедшей под заглавием «Рассказ о путешествии, совершенном в Бастилию 16 июля 1789 года, адресованный мадам де Г… де Баньоль». Здесь речь шла о брате-близнеце короля (наконец-то!), рожденном 5 сентября 1638 года, как раз во время королевского ужина. Идея была гениальная, чреватая великим будущим, и остается лишь сожалеть о том, что родилась она не у Вольтера. Сколько появилось бы тогда замечательных стихов о трагическом замешательстве врачей и акушерок, о панике, охватившей королеву, о растерянности короля и Ришелье, ибо салический закон не предусматривал рождение близнецов!

Тогда же появились «Мемуары маршала Ришелье», сочинение, написанное его бывшим секретарем, аббатом Жаном Луи Жиро по прозванию Сулави, лицом, лишенным духовного сана, женатым, в 1793–1794 годах жившим в Женеве, многословным борзописцем, трудолюбивым компилятором, однако не являвшимся, вопреки выдвигавшимся в его адрес обвинениям, патентованным фальсификатором. Его исторические труды в последнее время получили высокую оценку.[331] Помимо издания «Мемуаров Сен-Симона», ему обязаны мы весьма примечательными «Историческими и политическими мемуарами времен правления Людовика XVI», опубликованными в 1801 году в шести томах. Кстати говоря, он не является автором «Сообщения о рождении и воспитании несчастного принца, удаленного кардиналами Ришелье и Мазарини от общества и заключенного в тюрьму по приказу Людовика XIV», включенного в состав его «Мемуаров». Возможно, он нашел его в бумагах маршала, изменив его мнение об узнике в маске. Согласно Полю Лакруа, автором «Сообщения» был красноречивый мсье де Ла Борд, бывший камердинер Людовика XV, который сочинил историческую мистификацию — «Письмо Марион де Лорм авторам "Journal de Paris "», где доказывается, что знаменитая придворная умерла 5 января 1741 года в возрасте ста тридцати четырех лет и двух месяцев!

Если верить этому «Сообщению», нежелательный ребенок родился 5 сентября 1638 года, восемь с половиной часов спустя после рождения будущего Людовика XIV, во время ужина короля. Если первые роды проходили, как того требует этикет, в присутствии всего двора, то вторые совершились тайно. О них было известно только епископу Mo, канцлеру Сегье, врачу Онора, акушерке Перонетте и некоему господину по имени Сен-Мар или Сенк-Мар. Все дали письменную клятву хранить молчание. Младенца тут же вручили госпоже Перонетте, которая воспитывала его как незаконнорожденного сына некоего знатного сеньора. Позднее Сенк-Мар получил от Мазарини приказ поселить ребенка в своем доме в Бургундии и дать ему воспитание, достойное его ранга. Сын Анны Австрийской, «красивый, точно амур», когда ему исполнился двадцать один год, случайно узнал секрет своего рождения, обнаружив в доме своего воспитателя письма королевы, Ришелье и Мазарини. Незамедлительно уведомленные об этом происшествии Людовик XIV и кардинал Мазарини решили упрятать молодого человека в тюрьму… Захватывающая история в духе Понсона дю Террайя или неплохой сценарий для фильма, который можно было бы приукрасить несколькими пасторальными любовными историями под бургундским соусом и кавалькадами мушкетеров![332]

Последняя королевская версия была выдвинута мсье де Сен-Мийелем, автором опубликованного в 1791 году сочинения «Подлинный человек в железной маске, произведение, в котором на основании неоспоримых доказательств сообщается, кому сей знаменитый несчастливец обязан появлением на свет, когда и где он родился». Автор был поражен одним, казалось бы, незначительным фактом, сообщенным Вольтером в своих «Вопросах для "Энциклопедии"»: за несколько дней до своей смерти узник в маске признался тюремному врачу, что ему около шестидесяти лет. Следовательно, таинственный узник, умерший в 1703 году, должен был родиться в 1643 году. Он не мог быть ни старшим братом Людовика XIV, ни его братом-близнецом, якобы родившимся 5 сентября 1638 года. Таким образом, это младший брат короля, отцом которого не мог быть никто иной кроме кардинала Мазарини, о чьей любовной связи с королевой было известно всем…

Во время революции этим сюжетом впервые заинтересовался театр. Драматический актер Жан Франсуа Мюссо по прозванию Арнольд представил 7 января 1790 года в театре «Амбигю-Комик» свое действо «Человек в железной маске, или Подземелье» в четырех актах, где было показано, как граф де Вермандуа оспаривает у Великого дофина сердце юной и прекрасной маркизы. За свою дерзость сын мадемуазель де Лавальер поплатился тем, что его отправили в Бастилию с маской на лице. Там он вступил в контакт со своим соседом снизу или, вернее говоря, соседкой, которой оказалась та самая маркиза! Они встретились, заключив друг друга в объятия. О сладостные минуты! Но скорее, надо бежать! Маркиза показывает ему тайник в стене, в котором спрятала два пистолета и кинжал… Вермандуа убивает злого начальника крепости и благодаря сообщничеству солдат бежит, увлекая за собой в лес свою красавицу, и живет там среди отважных крестьян, с которыми одерживает победы над королевскими войсками. Все заканчивается счастливо для влюбленных.

В театре Мольера 24 сентября 1791 года была осуществлена гораздо более суровая постановка под названием «Людовик XIV и Железная маска, или Принцы-близнецы». В этой написанной стихами трагедии в пяти актах были выведены на сцену Лувуа и начальник Бастилии, палачи и убийцы; не обошли вниманием и Людовика XIV, бесчувственного и заносчивого деспота, одинокого даже среди своих придворных.

Не заставило себя ждать и появление совсем уж фантастической версии. Может быть, человек в маске оставил после себя потомство? Это не слишком логично, зато соблазнительно. В этом случае появляется возможность подвергнуть сомнению легитимность Бурбонов и подготовить восшествие на престол новой династии. Именно по этой причине в начале революции версия о женщине в железной маске вызывала живой интерес среди сторонников герцога Орлеанского (будущего Филиппа Эгалите). Основываясь на некоем документе, якобы обнаруженном в Бастилии (еще одном!), они утверждали, что в 1638 году Анна Австрийская после двадцати трех лет бесплодия произвела на свет дочь, а не сына. Опасаясь, что больше детей не будет, Людовик XIII решил удалить это несчастное дитя, закончившее свои дни в Бастилии с бархатной маской на лице, и подменил девочку наследником мужского пола, родившимся тогда же у неведомой супружеской пары, — он и стал Людовиком XIV. Однако в 1640 году королева родила во второй раз, теперь уже мальчика, Филиппа, совершенно легитимного родоначальника Орлеанского дома. Следовательно, Людовик XIV был бастардом и бастардами являлись все его потомки, тогда как единственно законными претендентами на престол могли считаться потомки Филиппа Орлеанского. Брошюра на эту тему имела хождение в провинции как раз в то время, когда народ в Париже штурмовал Бастилию. Стремительность событий помешала ей получить распространение и в столице.[333]

Роялистам, разочаровавшимся в графе Провансском, не оставалось ничего иного, кроме как поискать другого потомка брата-близнеца Людовика XIV. Известный поэт и шансонье Беранже вспоминал примечательную беседу, состоявшуюся у него во времена Директории с шевалье де ла Картри, роялистом преклонных лет:

«Однажды во время нашей беседы шевалье де ла Картри принялся говорить о наших законных хозяевах; желая понять, что это значит, я спросил его:

— Послушайте, не объясните ли вы мне, что это за люди?

— О ком вы говорите, мой юный друг? — вопросом на вопрос ответил шевалье.

— Да о вашем Людовике XVIII, о графе д'Артуа, о его сыновьях…

— Да что тут объяснять! Речь идет о настоящих правителях, не узурпаторах, и они всем известны.

— Объясните, прошу вас, я не могу ничего понять.

— Сочувствую вам. Так послушайте меня, и поймете, в какое заблуждение ввели вас ваши роялисты. Анна Австрийская родила сына, вместе с Людовиком XIV, еще до герцога Орлеанского (он содержался в заточении и известен как Железная маска). Именно его потомки отстранены от наследования престола, на который у них есть все права.

— Кто же сей счастливый смертный, которому в наши дни оказана такая честь?

— Это человек примерно тридцати лет, носящий имя де Вернон и живущий в замке в Бретани, и множество его верноподданных считают своим долгом посещать его там.

— И как он рассчитывает воспользоваться своими правами?

— Не спешите! Уже явился человек, который, похоже, самой судьбой предназначен, чтобы доставить ему трон.

— И этот человек Бонапарт?

— Именно он».

Согласно этой теории, ребенок, которому суждено было стать человеком в железной маске, был сыном Людовика XIII, однако Анна, бывшая на подозрении у своего супруга, полагала, что король может подвергнуть свое отцовство сомнению, и потому согласилась расстаться с ребенком, пообещав впредь поддерживать более правильные супружеские отношения. Ребенок воспитывался в Нормандии, и там же, когда пришло время, он вступил в брак с девушкой из местной знати, которая родила ему сына еще до того, как сам он бесследно исчез в королевской тюрьме…[334] В эпоху Империи эта история приобрела бонапартистский оттенок: тюремщика человека в железной маске на острове Святой Маргариты звали не Сен-Мар, а Бонпар. У этого Бонпара была молодая и очень красивая дочь, в которую влюбился узник. Людовик XIV, узнав об этой идиллии за тюремной решеткой, не увидел ничего необычного в том, чтобы позволить своему брату-близнецу, из соображений государственного интереса лишенному трона, «искать в любви утешения». Итак, эта свадьба состоялась (и даже акт регистрации брака будто бы сохранился в Марсельском приходе), а дети, маленькие «железные маски», родившиеся в этом законном брачном союзе, были тайком переправлены на Корсику, где из-за разницы в языке, случайно ли, преднамеренно ли, их фамилия Бонпар превратилась сперва в Буонапарте, а затем в Бонапарт, что в сущности означает то же самое.

Таким образом, Наполеон становился прямым потомком королей Франции! Эту чудовищную по своей нелепости басню охотно передавали из уст в уста уже в эпоху консульства, что не могло не вызывать беспокойства у тех, кто надеялся, что Наполеон возвратит трон Бурбонам. Сам же он будто бы говорил по поводу этого слуха, что доверчивость людей столь велика, а их любовь к чудесному столь сильна, что не составило бы большого труда провернуть такое дело, которое было бы с одобрением встречено большинством населения, а сенат санкционировал бы его.

Эта удивительная легенда имеет под собой историческое основание. Действительно, некий господин Бомпар командовал экспедицией, которой в 1747 году было поручено отобрать назад у австрийцев остров Святой Маргариты. 26 мая 1747 года захватчики капитулировали, и ему пришлось в течение какого-то времени исполнять обязанности губернатора острова, тогда как комендант Одри, год назад сдавший крепость врагу, был осужден на десять лет тюремного заключения.

Спустя немало лет после этих событий некий аббат де Валуа, священник из Марселя, обосновывал свои притязания на трон Франции якобы имевшим место родством по прямой линии с человеком в железной маске. Согласно этой новой теории, опиравшейся на сообщение, опубликованное аббатом Сулави, Анна Австрийская разрешилась от бремени близнецами, будущим Людовиком XIV и герцогом Людовиком Анжуйским, которые родились практически одновременно и, соответственно, каждый из которых на законных основаниях мог рассматриваться как старший брат. На этот сюжет был опубликован роман, действующее лицо которого, маркиз Людовик, узник Пинероля, влюбился в дочь Сен-Мара Марту и женился на ней. От этого брака в 1696 году в Тулоне родился ребенок, также получивший имя Людовик и впоследствии ставший предводителем корсаров, получив почетное прозвание «великий адмирал де Валуа». В 1763 году Людовик XV направил свой флот к замку Иф, захватил его и приказал вздернуть на виселицу всех морских разбойников, кроме одного: у него не поднялась рука на собственного кузена, который отделался тюремным заключением. Его жена последовала за ним, и у нее родилась двойня, как и у королевы в 1638 году. Старший из близнецов, Жан Батист Мишель Феликс де Валуа, был отправлен в Пьервер, что в Нижних Альпах, откуда и берет свое начало род аббата Феликса Девалуа, родившегося в Маноке 18 января 1860 года, которому по решению гражданского суда в Форкалькье от 13 апреля 1889 года было разрешено писать свою фамилию в два слова: «де Валуа».

Этот просвещенный священник, утверждавший, что его «на небесах короновали 15 июля 1884 года королем Франции», собрал вокруг себя небольшой кружок своих убежденных сторонников. Его права защищал в различных трактатах, брошюрах и периодических изданиях Франсуа Фенье (в частности, в журнале «Железная маска, историческое и политическое обозрение», выходившем с 20 июля 1911-го по 25 февраля 1912 года).

Редакция вышеупомянутого печатного органа располагалась в небольшом здании с фасадом цвета охры, дом 44 по улице Благих Младенцев в Марселе. Журнал защищал католицизм ультрамонтанистского толка, контрреволюцию, политическую теорию Жозефа де Местра, голубой стяг, союз трона и алтаря. В редакции журнала торговали альбомами, почтовыми открытками, портретами Анри Феликса де Валуа, имевшего профиль представителя рода Бурбонов. Однако Первая мировая война развеяла эти жалкие химеры, а тот, кого его сторонники называли «Королем-Проповедником», умер 15 декабря 1924 года, так и не вступив на трон своих предков…[335]

После Великой французской революции человек в маске продолжал оставаться персонажем литературы. Романтизм проявлял интерес к образу этого воображаемого принца и его печальной судьбе. Через него Виньи выражал свое метафизическое отчаяние. В его пространной поэме «Тюрьма», опубликованной в 1821 году, брат Великого короля рассказывает, грозя небесам проклятиями, о своей несчастной жизни и своих несбывшихся мечтах старому монаху, которого пригласили к его смертному одру. Успех, которым пользовался у читающей публики вышедший в 1831 году «Двойник Людовика XIV» Арну и Фурнье, побудил Виктора Гюго к написанию пьесы в стихах «Близнецы», которую он бросил в августе 1839 года, так и не закончив.

Однако триумфальное шествие этого персонажа продолжалось, особенно в жанре романа: весьма плодовитый автор Реньо-Варен посвятил ему в 1804 году четыре тома. В эпоху Реставрации появилось двухтомное произведение Элизабет Генард, баронессы Броссен де Мере «Жизнь в неволе человека в железной маске, или Знаменитые близнецы», за которым в 1836 году последовало сочинение библиофила Жакоба «Пинероль, история времен Людовика XIV».

И все же никто не смог создать романтическую атмосферу вокруг этого персонажа лучше, чем Александр Дюма в нескольких исполненных блеска и воодушевления главах романа «Виконт де Бражелон». Потрясающая выдумка гениального рассказчика, коей суждена долгая жизнь в грядущих поколениях! Как можно не хранить в памяти эти захватывающие сцены! Книга подарила мифу вторую молодость, благодаря своей широкой популярности породила новый всплеск интереса к нему. Последователи Дюма с большим или меньшим успехом пытались подражать ему, и в их числе Камиль Лейнадье, Фортюне дю Буагоби, Эдмонд Ладусетт, Поль Феваль-сын, Артюр Бернед, Жан Поль Депра и Жюльетт Бенцони.

Конечно же дело не ограничилось популярной литературой, живописующей фантастические скачки верхом на лошадях, бросание в воздух шляп и звон клинков вокруг кареты, в которой за зарешеченными окнами томится прекрасный молодой человек, знатный, элегантный, с утонченным вкусом, любитель тонкого белья, стонущий под своей «скорбной маской». В Королевском форте на острове Святой Маргариты туристы с жадностью ищут следы пребывания брата-близнеца Людовика XIV. Еще в 1859 году мсье де Ларош-Энон поведал в своих «Заметках с Леренских островов», что какой-то хитрец придумал, дабы удовлетворить потребность туристов в сувенирах, поставить старую, снятую с петель дверь, от которой каждый мог отковырнуть перочинным ножом маленький кусочек дерева. Запас источенных червями досок на потребу праздно гуляющих регулярно пополнялся! И даже англичане, всегда готовые посмеяться над страстью к реликвиям, были в числе первых, кто прихватил с собой в виде сувенира фрагменты «двери человека в железной маске»![336]

Продолжая свой полет, миф развивался во всех жанрах. После театра, поэзии и романа (включая и эротический роман «Железная маска, или Любовь узника», опубликованный в 1929 году Рене Дюнаном) пришел черед комикса: в пятидесятые годы XX века была опубликована в цикле «Семь жизней Ястреба» шеститомная серия Готиа и Марк-Ренье, в которую вошли «Время комедиантов», «Кто отомстит за Варраву?», «Белые голуби», «Королевская пара», «Секрет Мазарини» и «Король комедиантов». Здесь к солидной документальной базе примешались всевозможные ингредиенты современной мелодрамы: приключения, в том числе и темные, яды, эротика и демонология.

Потребовалась бы весьма пространная глава, чтобы проанализировать фильмографию человека в железной маске. В кинокартинах воображение, всегда склонное к преувеличениям, порой переходит в нечто невообразимое. Первый фильм на эту тему был поставлен в 1902 году Фердинандом Зеккой и Люсьеном Нонге. Это была продукция студии «Пате». В 1929 году, на грани немого и звукового кино, после того как появились четыре или пять посредственных фильмов, ныне погребенных в недрах синематек и обреченных на забвение, в США вышла одна из лучших картин на эту тему — «Человек в железной маске» Аллена Двана. Дуглас Фэрбенкс сыграл в нем роль д'Артаньяна. Одна сцена из фильма заслуживает особого упоминания: Анна Австрийская только что, в присутствии всего двора, произвела на свет будущего Людовика XIV. Все удалились, кроме горничных королевы. И вдруг с кровати из-за драпировки показывается рука, патетическим жестом зовущая на помощь: роды еще не завершились! Искусство кино позволяет реализовать самые изощренные фантазии, радует нас неожиданными режиссерскими находками, порой отличающимися невероятной смелостью: так, Рендал Уоллес сделал д'Артаньяна отцом близнецов!

Порой невозможно без удивления смотреть на то, до какой степени миф пренебрегает исторической правдой. «Чем больше я размышляю над этим, тем больше укрепляюсь в мысли, что человеком в железной маске был Ж. Б. Поклен де Мольер». Мольер, скрывающийся под знаменитой маской, — это по меньшей мере неожиданно и оригинально! И высказывалось подобного рода утверждение отнюдь не в шутку. Автор этого поразительного откровения, Анатоль Локен, таможенник, музыковед и мольерист одновременно, впервые представил свою версию в 1883 году, опубликовав под псевдонимом Убальд брошюру «Секрет Железной маски, исследование последних лет жизни Ж. Б. Поклена де Мольера». Благодаря Лагранжу, составившему превосходную хронику жизни великого комедиографа, мы знаем, что Мольер испытал в конце четвертого представления «Мнимого больного» сильнейший приступ удушья (ах, как смеялась публика, когда он в конвульсиях произносил свое знаменитое «Юро»![337]){66} и умер вечером пятницы 17 февраля 1673 года в своей парижской квартире. Копия свидетельства о его смерти имеется в реестре прихода Святого Евстахия.[338]

Не правда ли, не о чем больше спорить? «Как бы не так!» — восклицает наш мольерист. По его мнению, все это не более чем видимость. Чтобы отомстить за «Тартюфа», враги комедиографа, святоши, ханжи, лицемеры, внушили королю, что Мольер, женившись на Арманде Бежар, вступил в кровосмесительный брак с собственной дочерью и тем самым совершил отвратительное преступление, за которое карают пламенем костра. Чтобы не допустить скандала и столь страшной смерти, король, введенный в заблуждение ложными наветами (Арманда была не дочерью Мадлен Бежар, прежней сожительницы Мольера, а ее младшей сестрой), решился подписать приказ о его аресте и тюремном заключении без суда и следствия. Так решилась участь Жана Батиста: при выходе из театра он был схвачен, связан и с кляпом во рту брошен в карету, которая понеслась по направлению к Пинеролю. Под покровом ночи он вошел в тюрьму и провел весь остаток своей жизни в полной безвестности для мира. Человек высокого роста, одетый в темное, со смуглой кожей, питавший пристрастие к хорошему белью, игравший на гитаре и очаровывавший одним только звуком своего голоса, — это был он, Мольер, бессмертный гений, побежденный коварством своих недругов! Какой черт понес его на эту галеру? Если скрывали его лицо, то, ясное дело, по причине того, что повсюду его знали, в том числе и в провинции, где он долгое время играл свои фарсы и комедии. Как говорится, нет худа без добра: тюремный воздух оказался благотворным для него, ибо он чудесным образом исцелился от туберкулеза и прожил до 1703 года, когда ему исполнился восемьдесят один год…

Забавная и фантастическая теория Анатоля Локена одними была встреча с недоверчивой улыбкой, а другими с большим сарказмом.[339] Однако это не помешало автору защищать свою теорию и выпускать книгу за книгой подобного рода.[340] В 1900 году вышла еще одна чрезмерно многословная книга, озаглавленная «Государственный секрет времен Людовика XIV. Маскированный узник Бастилии, его подлинная история» и на сей раз опубликованная под настоящим именем автора. Несчастный человек двадцать лет жил, терзаемый своей навязчивой идеей, собирая книги и статьи, резко нападая на еретиков-мольеристов и горячо споря со всеми, кто осмеливался высмеивать его несокрушимые убеждения.

А вот еще один пример подобного рода фантазий на периферии исторической науки. С тех пор как Дю Жюнка составил свой реестр, известно, что неведомый узник умер в Бастилии 19 ноября 1703 года. Этот абсолютно достоверный факт служит основой для научно-исторических исследований. «Как бы не так!» — ответил в 1978 году житель Канн граф Мишель де Лакур. По его мнению, интересующий нас узник никогда и не поступал в Бастилию. Ему удалось бежать с острова Святой Маргариты в тот момент, когда его лишь собирались переводить в Бастилию; он спрятался в старой башне, где и были обнаружены вещественные доказательства этого факта: скелет, остатки бархатной ткани, изящные туфли, сшитые по моде того времени, молитвенник, датированный 1675 годом, и трость с серебряным набалдашником. Череп, исследованный в антропологической лаборатории Музея человека, по всем параметрам аналогичен черепу Людовика XIV, размеры которого известны благодаря знаменитой восковой фигуре, изготовленной Антуаном Бенуа и хранящейся в Версальском дворце, а ДНК скелета полностью соответствует ДНК Людовика XVII. Бесспорное доказательство, и горе тем скептикам, которые выражают недоверие, ссылаясь на то, что и скелет, и все перечисленные предметы, и заключение экспертов куда-то запропастились!

Ничего не поделаешь, долга жизнь у королевской легенды! Когда до конца пройдешь по суровому пути истины и когда, казалось бы, обрезаны дурные ветви с древа познания, вдруг видишь, что расцветает очередное чудо, без которого никак не может обойтись ни душа простого человека, ни творческая фантазия писателя. Марсель Паньоль тоже кое-что добавил от себя к одной из самых популярных гипотез: исследования доказали, что таинственного узника звали Эсташ Данже (или Доже, согласно иному написанию), пусть так, но этот Эсташ был братом-близнецом Короля-Солнца! И знаменитый романист начинает беспощадное расследование, направленное против Людовика XIV, этого ужасного деспота, который приказал отравить Фуке, Лувуа, Барбезьё и многих других. «Я убежден, — пишет он, — что если бы родилось четверо близнецов, мы говорили бы о троих Железных масках, и это тройное преступление рассматривалось бы как жертва, принесенная в интересах государства, жертва героическая и достойная великого короля».[341] Как можно по-своему переписать историю? Читайте Паньоля! Так, отмена Нантского эдикта явилась заслугой отца Ла Шеза, сумевшего убедить короля, что он загладит перед Богом свою вину за тюремное заточение своего брата, если что-то совершит во благо истинной веры![342] Гугеноты должны были искупить вину Каина за убийство Авеля!

Паньоль полагает, что ему удалось доказать рождение второго ребенка 5 сентября 1638 года при королевском дворе Франции, ибо он «открыл», что Людовик XIII приказал в честь рождения сына петь гимн «Те Deum». Все отправились в часовню, спальня королевы опустела, и благодаря этому появилась удобная возможность незаметно родить второго, нежелательного ребенка… Действительно, важное открытие! И беллетрист-историк наивно похваляется: «Пусть это не было великим открытием, но ведь если бы удалось найти хотя бы одну руку Венеры Милосской, можно было бы восстановить всю статую».[343]

Чтобы вернее толкнуть своего героя в пасть волка или, точнее говоря, в донжон Пинероля, он возводит его в ранг заговорщика, и родной брат короля становится сообщником Ру де Марсийи, выбирает себе псевдоним Мартен и социальное положение слуги. Однако в действительности его зовут Жак де ла Клош. Английский псевдобастард, отправившийся на поиски своих корней и своей подлинной идентичности, ошибся в отце: он принял Карла II за Людовика XIII! Что касается изменения имени, то Людовик XIV после ареста в августе 1669 года несчастного Кавуа дал своему брату, брошенному за решетку тюрьмы Сен-Лазар, имя Доже.

Поскольку Паньоль чувствует, что его гипотеза нуждается в подпорках, он особенно старается подчеркнуть, что Данже — или, пардон, Доже — на самом деле не был слугой. Действительно, как можно обрядить Сына Франции в лакейскую ливрею! Трудно представить себе, чтобы брат-близнец Его Величества короля Франции, как две капли воды похожий на него, занимался хозяйственными делами в Пинероле на пару с мужланом Ла Ривьером, перетаскивая тарелки, смазывая ботинки мсье Фуке, перед тем как тот отправится на прогулку, расчесывая его парик и принимая тяжелые корзины с бельем из рук прачек. Паньоль, как и все его предшественники, вынужден изворачиваться, дабы обойти неудобное документальное свидетельство. Лувуа, объясняет он, сказал о Доже, что «это всего лишь слуга», только для того, чтобы сбить с толку историков. Когда Сен-Мар просил разрешения использовать Доже в качестве слуги Лозена, то и это было лишь инсценировкой, разыгранной «под диктовку Лувуа, чтобы подкрепить официальный тезис о том, что Доже является всего лишь слугой».[344] Когда же узник из башни впервые попал в 1675 году в апартаменты Фуке, это было сделано с той целью, чтобы он стал его «компаньоном или, может быть, секретарем».[345] Изучение бухгалтерской отчетности тюрьмы (которая, впрочем, сохранилась не полностью) доказывает, что с пресловутым Эсташем обходились как с королевским сыном. И Паньоль барахтается в огромных суммах, потраченных на содержание узника и на строительство в Провансе роскошной тюрьмы, которую он сравнивает с отелем «Круазетт» и виллами на Лазурном Берегу.[346] Комментарии излишни!

Между легендой и историческим исследованием разрыв продолжает увеличиваться. Разумеется, истина не обладает привлекательной силой романа. Если строго придерживаться документов и фактов, то придется распрощаться с мифом о «несчастном принце», подвергавшемся преследованию со стороны брата-короля и вынужденном носить маску по причине «поразительного сходства» с братом. Но легенды упрямы! Они редко когда склоняются под напором очевидных фактов. Независимо от этого таинственного слуги, несчастного бедолаги, продолжают разукрашивать образ опасного узника с благородным лицом и чарующим голосом, узника, которого запрещено видеть и слышать. «Есть ли что-нибудь более разочаровывающее, чем загадка, разгадка которой найдена? — иронически задается вопросом Г. Ленотр. — Разве не представляет собой пазл, все фрагменты которого собраны, вульгарный образ, не способный кого-либо заинтересовать? Подобного рода головоломка интересна не тем, чтобы преуспеть в ее решении, а самим процессом поиска решения, поэтому настоящий игрок не спешит заканчивать сборку, ибо это положит конец его удовольствию».[347] В этой головоломке отсутствуют один или два фрагмента, которые и могут стать абсолютным доказательством! Если бы эти доказательства были под рукой, они со всей очевидностью показали бы, что не могут разрушить миф. Простой слуга, видевший документы, которые не должен был видеть, и повинный в том, что проболтался? Слуга, держащий в своих руках достоинство и судьбу иностранного короля? Всего-то навсего! Как жаль, а ведь могло бы быть куда интереснее. Итак, перемешиваем фрагменты и начинаем игру с начала. Подумаешь, какая важность, что маска упала и лицо озарилось ярким светом! Принимаемся за поиски нового лица, на которое не без удовольствия можно будет надеть железную маску с металлическим подбородочником… К счастью, воображение невозможно сковать логикой и здравым смыслом. К загадкам можно найти разгадки, легенды же бессмертны.