Помоги проекту - поделись книгой:
Эта старинная крепость, стоявшая в стороне от деревни с тем же названием, не располагала к распространению слухов. Помимо самого Сен-Мара и лейтенанта Ла Прада, единственными людьми, имевшими право видеть двух таинственных заключенных, были доктор Перрон из деревни Прагела и аббат Риньон из Пинероля. Последний, лично знавший слуг Фуке, был единственным обитателем этого города, которому стало известно, что они не отпущены на свободу, однако он был связан тайной исповеди. Сам же Сен-Мар, похоже, никогда не говорил о них своему другу Жану Франсуа Лоза, управлявшему от имени герцога Савойского городом Сузой и близлежащей долиной Дуар Рипер. Во всяком случае, этого не следует из переписки последнего с правительственными чиновниками в Турине, на что обратил внимание Этторе Патриа.[287]
Все началось, видимо, в 1687 году на острове Святой Маргариты. С 14 по 25 апреля этого года четверо жителей Прованса, Луи де Томассен-Мазож, советник парламента города Экс, его жена Габриель де Сегиран, его свояченица мадам де Пьеррю и некий аббат де Мован, друг семьи, совершали увеселительное путешествие по морю из Прованса в Геную. 14 апреля они сели в легкую фелюгу в Сен-Тропезе. 18 апреля в пять часов вечера противные ветры вынудили их причалить к рейду города Канн. Желая извлечь из непредвиденного осложнения пользу, мсье де Мазож и аббат де Мован отправились осматривать Леренские острова, которые ранее собирались посетить на обратном пути. Сначала они направились к близлежащему острову Святой Маргариты, где и представились у входа в форт. Первый капитан форта Пьер де Бюсси, сеньор де Дампьер, принял их весьма любезно. Этот жизнерадостный человек пятидесяти лет с тех пор, как начал службу в Провансе, усвоил распространенный в тех местах порок, весьма опасный для военного: он стал слишком болтливым! Без лишних проволочек позволив им осмотреть строения цитадели, он сообщил попутно и самый необычный из секретов: со дня на день ожидается прибытие на остров некоего таинственного арестанта, которого никто не должен видеть. Специально для него оборудуют в башне камеру, непосредственно сообщающуюся с квартирой нового начальника крепости, мсье де Сен-Мара.
Аббат де Мован сочинил сообщение об этом путешествии, предназначенное для Анри де Сегирана, брата жены Луи де Томассен-Мазожа, и облеченное в форму писем. В одном из них рассказывается о коротком пребывании путешественников на Леренских островах 18 апреля 1687 года. Напомню, что несколькими неделями раньше Сен-Мар, которому предстояло занять должность начальника местной крепости, побывал на острове Святой Маргариты, чтобы отдать распоряжения о подготовке новых камер. 26 марта он отправился обратно в Эгзиль. Вот текст сообщения аббата де Мована:
«После обеда ветер не благоприятствовал продолжению нашего путешествия, что вынудило нас причалить к островам, которые мы собирались осмотреть лишь на обратном пути. На остров Святой Маргариты мы прибыли в пять часов, после чего мсье де Мазож и я отправились в крепость, чтобы получить пропуск на вход в башню Сен-Онора. Получив его от первого капитана (Бюсси-Дампьера. —
…Я только что узнал от военного комиссара, прибывшего с Леренских островов, что три дня тому назад туда доставили государственного преступника, которого временно, до завершения сооружения для него специальной камеры, поместили в жилище одного фанфарона (шевалье де Тезю. —
Согласимся, что для простого путешественника, проездом побывавшего в королевской крепости, аббат осведомлен очень хорошо. Действительно, какое необычное зрелище представляло собой прибытие нового заключенного в сопровождении самого начальника крепости! И какой редкостный кортеж! Заключенного везли, точно царицу Савскую, в портшезе с наглухо зашторенными окнами, который сопровождали, удалившись на почтительное расстояние, солдаты. В Грассе, где сделали короткую остановку, Сен-Мар открыл дверцу портшеза, позволив заключенному выйти. Любопытные могли видеть, как из своей клетки вышло, зажатое с двух боков стражниками, некое подобие призрака с железной маской на лице… Это происшествие и породило знаменитую легенду, которая на протяжении трех веков будет поражать воображение людей.
Бюсси-Дампьер был излишне разговорчив, военный комиссар в Каннах тоже, однако по-настоящему положил начало всем этим разговорам сам Сен-Мар, еще во время своей первой инспекторской поездки на остров Святой Маргариты в феврале-марте 1687 года. Неожиданно получив освобождение от своего изгнания в Эгзиле, от своих огорчений и разочарований, обрадованный перспективой закончить свою карьеру в Провансе, он вновь принялся рассказывать уже упоминавшиеся «небылицы», но уже в более развернутом виде, придав легенде те структурообразующие элементы, которые впредь всегда оставались неизменными. Этот заключенный, доверительно сообщал он своим собеседникам, такой важный, что приходится устраивать для него специальную камеру. Если же этот несчастный откроет свое имя, то «есть приказ тут же прикончить его пистолетным выстрелом в голову». Чего только не говорят! Каждый день он якобы должен лично носить ему еду и быть «практически единственным его слугой». Несомненно, со слов самого Сен-Мара спустя одиннадцать лет Дю Жюнка рассказывал о заключенном, имя которого не произносится и которого кормит лично господин начальник крепости.
Сен-Мар постарался сделать все, чтобы окружающие подумали, будто он, бывший тюремщик опального королевского министра и графа де Лозена, держит в заключении очень важного и высокопоставленного человека. Для этого он весьма умело устроил легкую путаницу с полученными приказами. Так, он несколько переиначил предписания, содержащиеся в письме Лувуа от 19 июля 1669 года: там не было ни слова о необходимости убивать заключенного, а говорилось лишь о том, чтобы «пригрозить ему смертью, если он будет говорить о чем-либо ином, кроме своих потребностей» — это не одно и то же. И действительно, ни Данже, ни Ла Ривьер не были обречены на смерть в 1680 году, когда обнаружили потайной ход и возникло подозрение, что слуги болтали с Лозеном. По крайней мере в первое время, когда Сен-Мар еще хорошо чувствовал себя, Лувуа обязал его лично приносить пищу заключенному, и тюремщик в известном смысле сделался слугой слуги, однако умудрился и эту унизительную обязанность превратить в средство повышения своего реноме. Он настойчиво внедрял в сознание окружающих мысль, что если дают подобного рода распоряжения такому знатному господину, как он, то, значит, заключенный является исключительно важной особой! Чем больше говорили об этой загадке, тем больше, чувствовал Сен-Мар, возрастал его престиж и тем полнее удовлетворял он свое суетное честолюбие!
Следует заметить, что со второй половины XVI века маска использовалась не только как средство для маскировки, но также и для защиты кожи лица от солнца. Дамы из высшего света никогда не расставались с маской. Ее носили, зажав в зубах специальную стеклянную пуговицу. В XVII веке маску продолжали использовать с этой целью, хотя уже реже. На одной из картин изображен юный Людовик XIII, целующий свою мать «под маской». Герцогиня Монпансье рассказывает в своих
Хотя и редко, но все же маска использовалась для того, чтобы скрыть лицо заключенного. В Венеции люди, арестованные по решению Совета Десяти, отправлялись в тюрьму с маской на лице.[291] Правда, это было в Венеции, где во время карнавала все ходят в масках, «даже дож, самые старые сенаторы, кардиналы и папский нунций».[292] К тому же ничего не известно об использовании железной маски. Лишь Луи Фуке в своей дневниковой записи от 4 сентября 1687 года вспоминает «железную маску». Вольтер даже уточняет, что маска имела подбородочник, крепившийся на железной пружине, однако можно полагать, что он просто домыслил это: зная о некой «железной маске из Прованса, он был поражен, услышав в Бастилии (куда он попал в 1717 году) разговоры о бархатной маске с подбородочником, и соединил обе традиции, породив в своем уме железную пружину. Не была ли эта маска обыкновенным рыцарским шлемом, устроенным таким образом, что носивший его мог есть и пить? Почему бы и нет. Но не исключено и то, что какой-нибудь кузнец в Эгзиле или Турине изготовил по заказу губернатора некую особым образом устроенную железную маску.
Гораздо интереснее задаться вопросом о причине, по которой скрывали лицо заключенного. Известна классическая версия, которой придерживался Марсель Паньоль: «Тот факт, что, приближаясь к Парижу, скрывали это лицо под маской и в портшезе, что скрывали его от Лозена, от Дю Жюнка, от врача в Бастилии, доказывает, что это лицо было известно в Париже. Тот факт, что его столь тщательно скрывали от старого кюре в Эгзиле, от стражников, от солдат сопровождения, от крестьян Прованса, которые встречались на пути от Эгзиля до острова Святой Маргариты, что его скрывали от крестьян в имении Пальто, доказывает, что это лицо было широко известно. Во времена, когда еще не существовало фотографии, иллюстрированных журналов, кино и телевидения, единственным повсеместно узнаваемым лицом было лицо короля, изображение которого каждый носил в своем кармане — на монете».[293] Таково заблуждение многих историков. Отвергая эту версию о знаменитом человеке, лицо которого по прошествии многих лет все равно должно было стать неузнаваемым, Пьер Мари Дижоль высказал предположение, что маска должна была скрывать «лицо, характерное само по себе, например, бросающееся в глаза своим цветом, хотя и принадлежащее неизвестному человеку…». «Сейчас, — писал он, — мы знаем, как выглядели Людовик XIV, Фуке, Мольер, но во времена, когда еще не существовало средств массовой коммуникации и портреты были крайне редки, кто в провинции знал в лицо Мольера, Фуке, Бофора или Кольбера? — Никто! Зато, напротив, кто мог бы сказать: "Я видел мавра, которого вооруженные люди вели в Систерон"? — Любой человек».[294] Однако и Дижоль тоже ошибался.
Напрашивается вывод, что маска была личной инициативой Сен-Мара. Ни в одном из своих писем Лувуа не рекомендовал ему пользоваться таким приспособлением. 27 января он предоставил ему свободу действий: «Что касается способа перемещения заключенного, то король полагается на вас, предоставляя вам право использовать предложенное вами транспортное средство, равно как и
Получив санкцию министра, Сен-Мар начал действовать, как задумал. Напомню, что в 1687 году тюремщик скрыл лицо столь незначительного человека, как Эсташ Данже, для того, чтобы, как гласило полученное распоряжение, те, кому было объявлено об освобождении слуги Фуке (а именно солдаты роты вольных стрелков, которые не раз видели его вместе с опальным министром), не могли узнать его, и делалось это, как уже сказано, для того, чтобы не было доверия ко всему, что мог наговорить Эсташ, пока находился на положении слуги. Тогда надо было скрывать не лицо, а сам факт, что обладатель этого лица по-прежнему находится в заключении.
Вернемся немного назад, ко времени, когда два «дрозда» переезжали из Пинероля в Эгзиль. Это была очень короткая поездка. Сен-Мар, следуя министерской инструкции, использовал носилки, своего рода кузов кареты с занавесками, который несли две лошади или два мула. Можно представить себе, какие принимались меры предосторожности: в момент выхода заключенных из нижней башни коридоры были пусты, а солдаты получили приказ отвернуться. Заключенных, возможно с повязками на рту, Сен-Мар и Ла Прад провели к носилкам. Мешок на голове или капюшон с отверстиями для глаз скрывал черты лица. Никто не видел их. Сен-Мар извлек урок из этого первого опыта, чтобы еще более усовершенствовать меры по обеспечению безопасности во время переезда 1687 года, значительно более продолжительного: именно тогда он придумал портшез, наглухо закрытый провощенной тканью, который заменил собою носилки, «слишком часто ломающиеся», как писал тюремщик в оправдание этой меры. Лувуа думал, что речь идет о своего рода коляске, но нет, это был настоящий портшез с носильщиками, транспортное средство, в то время использовавшееся
Что касается маски, то эта идея пришла к нему словно бы сама собой. Во время остановок в пути, когда меняли лошадей и когда заключенному разрешалось выйти из своей наглухо закрытой клетки для приема пищи и сна в реквизированном «по приказу короля» помещении, маска гарантировала, что его никто не узнает. А быть может, в руки Сен-Мара случайно попала рукописная газета, выпущенная несколькими месяцами раньше: «Париж, 7 декабря 1686 года. Несколько дней назад в Бастилию доставили кавалера и молодую даму, имена которых скрывались
Но Сен-Мар пошел значительно дальше. Он использовал инструмент, который был способен сильно поразить воображение людей, инструмент, некогда применявшийся как средство пытки, железный шлем, которому предстояло служить отнюдь не на поле битвы. Именно в этом состояла его гениальная находка, драматизировавшая ситуацию и подхлестнувшая молву. Карнавальная полумаска может заинтриговать на мгновение, тогда как железная маска на долгое время поражает воображение. Не зря же мы говорим о ней и спустя три века! Сен-Мар торжествует. «Я могу заверить вас, монсеньор, что никто на свете не видел его, а то, как я охранял его на протяжении всего пути, у каждого вызывало желание узнать, кем может быть мой заключенный». Везти по альпийским дорогам фантом в железной маске, озадачивая подобным зрелищем каждого встречного и сея смятение среди зевак, — не этого требовало от Сен-Мара начальство! Но кто из вышестоящих мог упрекнуть его за такой образ действий? Он ведь не раскрывал секретов, он просто порождал слухи! А может, в министерстве и не знали ничего об этом его изобретении? Ни разу в своих письмах он и словом не обмолвился о пресловутой маске, по поводу которой многие поколения историков и исследователей-любителей тщетно строят догадки. Сен-Мар, умевший извлечь выгоду из всего, ни разу не осмелился потребовать у министерского начальства вознаграждения за это свое изобретение, тогда как за любые другие, даже самые малейшие расходы, он выставлял счет, например за портшез и за оплату носильщиков.
Здесь необходимо еще раз обратиться к тому, что написал 4 сентября 1687 года Луи Фуке, епископ Агдский, и проанализировать этот весьма примечательный текст в свете того, что мы знаем теперь о характере губернатора острова Святой Маргариты. Позволю себе еще раз процитировать его, дабы читателям были более понятны последующие рассуждения:
«Мсье де Сенк-Мар (
Из текста явствует, что Сен-Мар сделал все возможное, чтобы внушить окружающим, какая важная особа его заключенный, овеянный некой тайной: не только никому не известно, кто он, но и существует приказ тщательно скрывать это, причем строгость приказа подчеркивается распоряжением убить на месте сего несчастного, если он осмелится выкрикнуть свое имя какому-нибудь прохожему. У окружающих должно было создаваться впечатление, что этот человек представляет собой по крайней мере не менее важную персону, чем Фуке или Лозен. Упоминаются два атрибута таинственного путника: портшез, символизировавший его высокое социальное положение, и маска, которая должна была скрывать его от всякого, кто его знает.
Рассмотрим, как характеризуется в этом тексте роль Сен-Мара. Он не довольствуется самопроизвольным зарождением и распространением слухов, но активно вмешивается, прямо подпитывает их. Именно он рассказывает, что человек в маске — заключенный, который долгое время находился у него под стражей в Пинероле, и он же произносит таинственную фразу о том, что «не все люди, которых считают умершими, мертвы». Это загадочное высказывание не только возбуждает любопытство, но и направляет исследователей на поиски некоего человека, которого умышленно объявили умершим. Какое открытие! Если уж до того постарались обмануть общественное мнение, что объявили умершим этого человека, то, стало быть, он владеет государственным секретом чрезвычайной важности! Вполне вероятно также, что и информация пятнадцатилетней давности, касавшаяся самоубийства слуги графа де Лозена, имеет своим источником не кого иного, как Сен-Мара. Это должно было подчеркивать атмосферу страха, царившего в донжоне крепости… Сен-Мар умело пускал в игру все, что могло повысить его престиж. Для этого он готов был прослыть и неумолимым тюремщиком.
«Башня забвения» Прокопия заставляет вспомнить произведение этого византийского историка VI века, умершего в Константинополе в 562 году, известное под названием «Тайная история», — памфлет, в котором критикуются тирания и коррупция византийских правителей. Это произведение нашел и опубликовал в 1623 году Никколо Алеманни, итальянский эрудит, библиотекарь Ватикана. В Париже издание этого труда Прокопия появилось в 1663 году. Правда, в «Тайной истории» речь идет не о «Башне забвения» (автор напутал в этом отношении), а о системе подземных тюрем, «каменных мешков» под дворцом императрицы Феодоры, в которых эта бывшая проститутка, ставшая супругой императора Юстиниана, держала своих противников из числа высшей знати{53}.
Таким образом, Сен-Мар стоит у истоков по меньшей мере двух гипотез. Спустя восемь месяцев после прибытия заключенного на остров Святой Маргариты он писал Лувуа: «Во всей этой провинции говорят, что
В конце только что процитированного письма от 8 января 1688 года Сен-Мар добавил фразу, которая привлекла к себе внимание историков: «Вот небольшой отчет о расходах на него за прошлый год. Я не детализирую его,
Среди различных слухов, которые благодаря Сен-Мару получили в то время хождение, был и тот, который спустя шестьдесят лет подхватил Вольтер, а именно слух о визите Лувуа в Пинероль или, в трактовке знаменитого французского просветителя, на остров Святой Маргариты: «Маркиз де Лувуа навестил заключенного на этом острове и
Если Сен-Мар и находил удовольствие от роли манипулятора общественным мнением, то не в последнюю очередь благодаря тому, что он вдохновлялся менталитетом обитателей Средиземноморья, склонных к мифотворчеству и потому раздувавших до немыслимых размеров малейший слух, исходивший из крепости. Истории о мелодичном пении, доносившемся из тюремных камер до самого моря, о серебряной тарелке и простыне, на которых были начертаны некие сообщения, — все эти истории, которые в XVIII веке рассказывал посетителям аббат Папон, имели под собой реальное основание. Один из протестантских пасторов, сосед человека в маске, Поль Кардель, укреплял свою веру и свой дух пением псалмов, тогда как другой заключенный, Пьер де Сальв, писал на оловянных тарелках и собственных рубашках, которые выбрасывал из окна своей камеры.[298] Как видим, возник феномен кристаллизации в одном человеке событий, имеющих отношение к другим людям{54}. Именно друг Пьера де Сальва, Жан Батист Бойе д'Аржан, писатель и философ, автор
Сделавшись заложником им же созданного мифа, Сен-Мар, похоже, удивлялся тому, что высшее начальство больше не интересуется его «старым заключенным». Когда его назначили на должность начальника Бастилии, он стал добиваться от Барбезьё разрешения забрать этого заключенного с собой. Он даже составил целый перечень мер, которые намеревался принять для обеспечения беспрепятственной его доставки в Париж. Он все продумал самым тщательным образом, опираясь на опыт переезда в 1687 году, во время которого его заключенный едва не погиб от удушья. Портшез был необходим, сообщал он начальству, для передвижения по горным альпийским дорогам, на равнинной же местности он превращался в препятствие, замедлявшее движение. Носилки на двух лошадях были бы предпочтительнее. А железная маска? Сен-Мар отказался от нее не только по причине того, что Эсташ сильно мучился в ней, но и потому, что не осмелился привлекать ею внимание в Париже, опасаясь получить от начальства выговор{55}. Поэтому он предпочел черную бархатную маску, возможно, снабженную подбородочником, устроенным таким образом, чтобы можно было есть. В этом смысле он ничего не придумал. Комбинация носилок и мягкой маски была использована еще за три года до него. Действительно, в
«Лейтенант с галеры в сопровождении двадцати всадников доставил в Бастилию заключенного в маске, которого привез из Прованса на носилках и которого прятал от посторонних глаз на протяжении всего пути, что дает основание полагать, что это был
Заключенным, о котором здесь идет речь, был Гедеон Фильбер, человек отнюдь не знатного происхождения, и его секрет отнюдь не подрывал устои государства: этот сын лионского банкира-протестанта бежал из Франции после отмены Нантского эдикта и прибыл в Амстердам, где жили два его дяди, тоже банкиры. Его возвращение во Францию и особенно пребывание в Марселе как раз в тот момент, когда французский флот крейсировал в Средиземном море, показались подозрительными. Гедеона арестовали и по приказу короля доставили в Бастилию. Меры предосторожности, принимавшиеся при его транспортировке, сразу же заставляли думать, что «это был некий важный человек». Механизм порождения слухов был тем же самым. Этот случай нашел отклик в протестантских странах, где особенно внимательно следили за всем необычным, что происходит во Франции. Только бархатная маска Фильбера не поразила так сильно воображение людей, как железная маска.
В 1759 году некий знатный господин из Авиньона, имя которого до нас не дошло, предпринял исследование на Леренских островах. Спустя четыре года он изложил свои результаты в письме Вольтеру, который тогда считался большим специалистом по данному вопросу. Его свидетельство было опубликовано в 1771 году в
«Некая дама, которая в 1759 году еще была жива и которой тогда было около ста лет (мадам Сесси де Канн), жена отставного офицера, рассказала мне, что получила от мсье де Сен-Мара разрешение
Свидетельство «мадам Сесси», сообщенное знатным господином из Авиньона, несет на себе все черты подлинности. То, что этот господин называет «апартаментами коменданта», было караульным помещением, сообщавшимся с тюремным коридором; сейчас здесь находятся вход в замок и билетная касса. Вполне естественно, что заключенный находился именно здесь, перед тем как под конвоем покинуть крепость. И упомянутая «мадам Сесси» также существовала в реальности, свидетельство чему находится в архиве Канн. Урожденная Катрин Диссандон, она вышла замуж за Жана Шарля Сесси, который был капитаном порта острова Святой Маргариты в начале XVIII века. Она долгое время жила на острове, тогда же, когда там находился и интересующий нас заключенный. Один из ее родственников по мужу, Доминик Сесси, офицер полка Бюжи, также служил в гарнизоне крепости. После смерти мужа она вернулась в Канны, где и умерла 4 января 1761 года «в возрасте около ста лет». Мадам Сесси стояла у истоков легенды о Железной маске-женщине, о которой шла молва в Провансе.
Позиция Сен-Мара в свете этого весьма правдоподобного свидетельства обращает на себя внимание. Мадам Сесси получила от него разрешение попрощаться с человеком в железной маске, что кажется весьма странным для того непреклонного тюремщика, которого мы знаем во времена, когда министром был неумолимый Лувуа. Тогда это был служака, неукоснительно соблюдавший требования дисциплины. Он не позволил мадам д'Эрвиль попрощаться со своими «дроздами» перед отбытием в Эгзиль, а ведь мадам д'Эрвиль была супругой генерал-губернатора Пинероля! В Эгзиле он не позволял никому, даже знати из близлежащих мест, хоть на мгновение увидеть своего заключенного. А вот на Святой Маргарите в 1698 году он смягчился! И кому он дал разрешение? Жене одного из своих подчиненных! Совершенно очевидно, что его долгом было бы отклонить эту неуместную просьбу, не совместимую с полученными свыше предписаниями. И если он уступил просьбе, то как раз потому, что она работала на миф, который он старательно формировал в течение более чем десяти лет! Получив разрешение попрощаться с таинственным заключенным, мадам Сесси не могла и на мгновение представить себе, что перед ней находится простой слуга. Специально разыграли даже мизансцену: точно важный господин, сей несчастный был в перчатках, хотя, надо полагать, отнюдь не полярный холод стоял на Лазурном Берегу в этот последний день августа!
Старый лис с чувством удовлетворения покидал скалистый островок, на котором провел одиннадцать лет: он пустил гулять по миру миф о знатном заключенном, посеяв, точно цветы полевые, свои россказни. Мадам Сесси была убеждена, что речь идет о женщине, возможно, о некой таинственной принцессе, находящейся в заточении из соображений государственного интереса. Что касается племянника Сен-Мара, Луи де Формануара, будущего капитана роты вольных стрелков, размышлявшего над оставшимися после заключенного щипчиками для выщипывания волос, то он полагал, что ими пользовался для удаления бороды внук короля Генриха IV! В этом же был убежден и Ла Мотт-Герен, королевский наместник, принявший на себя командование гарнизоном форта. В 1719 году он, дружески беседуя со своим новым заключенным, памфлетистом Ла Гранж-Шанселем, который поверил его словам, рассказывал, как его предшественник «с большим почтением относился к тому заключенному, всегда лично подавая ему еду в серебряной посуде и доставляя ему по его желанию дорогую одежду…».[300] Он был просто жертвой мистификации.
Сен-Мар рассказывал свои небылицы не только племяннику Луи, но также и другому племяннику, Жозефу де Формануару, который потом пересказал их своему племяннику Гийому Луи, сообщив ему, что таинственный заключенный «всегда был одет в коричневое, что ему давали хорошее белье и книги, что начальник крепости и офицеры в его присутствии всегда стояли с непокрытой головой, пока он не разрешал им надеть головной убор и сесть, что они часто составляли ему компанию, обедая вместе с ним»{56}.
В своем рассказе Ла Гранж-Шансель также упоминает момент отъезда с острова Святой Маргариты: «Многие рассказывали, что когда Сен-Мар направлялся к новому месту службы в Бастилии, куда он забирал и своего заключенного в железной маске, последний спросил его: "Король собирается лишить меня жизни?" — на что Сен-Мар ответил: "Нет,
Долгое время я считал эту историю одной из многочисленных нелепых баек, имевших широкое хождение в XVIII веке. Теперь же я задаюсь вопросом, а может, она подлинна, может быть, после этой бархатной маски с подбородочником и перчатками Сен-Мар, обращаясь с несчастным Эсташем, таким безропотным и покорным, словно с марионеткой, разыграл еще один спектакль?
Шлюпка пересекла пролив, отделявший причал острова Святой Маргариты от мыса Круазетт. Затем кортеж направился вглубь территории. Несомненно, никак не связана с именем Сен-Мара камера Железной маски, расположенная рядом с камерой аббата Фариа в замке Иф. Никогда он не бывал там, ни один, ни со своим заключенным. Все, что рассказывают там, обязано своим появлением больше Александру Дюма, нежели Сен-Мару! Чтобы преодолеть крутой перевал Вердон, путники использовали такое же транспортное средство, какое применялось для перевозки заключенного в 1687 году, — портшез, более удобный для использования на крутых горных дорогах, чем носилки.
В Рьезе, старинном провансальском городе, известном своими памятниками галло-римских времен, сделали остановку. Знатный господин из Авиньона, свидетельство которого я цитировал, проследовал спустя шестьдесят лет по тому же самому маршруту в поисках следов, оставленных путником в маске. В своем письме Вольтеру он сообщал:
«Когда перевозили его в Париж, воспользовались носилками. Арен, извозчик из Рьеза, одолжил свои. Он рассказывал, что ему решительным образом запретили смотреть на человека в маске, однако он, вопреки запрету, старался воспользоваться любой возможностью, чтобы рассмотреть его. Все, что этот Арен рассказывал о нем, полностью совпадает с тем, что вы написали в вашем
Невозможно отделаться от мысли, что настойчивость, с какой пытались отвлечь внимание извозчика от человека в маске, преследовала совершенно противоположную цель, а именно возбудить его любопытство и убедить его в том, что арестованный является важной особой.
Краткое пребывание Сен-Мара в его имении Пальто в Бургундии также ознаменовалось маленьким шедевром инсценировки, имевшей своей целью заинтриговать зевак, хотя это были простые крестьяне. Надо иметь в виду, что новый начальник Бастилии находился у себя дома и потому хотел более, чем где бы то ни было, произвести впечатление. Замок Пальто существует и по сей день близ Вильнёв-сюр-Йонн. Это большое и красивое господское имение в стиле Людовика XIII, с обширным курдонёром, образованным одноэтажными флигелями. В глубине двора возвышается главное строение.[301]
«В 1698 году, — рассказывает Гийом Луи де Формануар де Пальто в письме Фрерону, — мсье де Сен-Мар ехал со старого места службы на острове Святой Маргариты к месту новой службы в должности начальника Бастилии. По пути он сделал остановку со своим заключенным в имении Пальто. Человек в маске ехал в носилках впереди мсье де Сен-Мара; их сопровождали многочисленные всадники. Крестьяне вышли навстречу своему сеньору. Мсье де Сен-Мар обедал со своим заключенным, который сидел спиной к окну столовой, выходящему во двор. Крестьяне, которых я расспрашивал, не видели, обедал ли он в маске, однако они хорошо разглядели, что мсье де Сен-Мар, который сидел за столом напротив него, держал наготове
Итак, спустя еще семьдесят лет после этого незначительного события о нем вспоминали в окрестностях замка Пальто и Вильнёв-сюр-Йонн. Да что я говорю, спустя семьдесят лет! И спустя сто семьдесят лет, в 1869 году, Мариус Топен слышал в той местности разговоры о визите человека в маске. Каким гениальным инсценировщиком был Сен-Мар! Носилки заключенного и сопровождавшие его многочисленные всадники должны были внушить окружающим, что перед ними высокородный господин{57}. А этот обед, по всей видимости обильный, устроенный в столовой для Сен-Мара и незнакомца, с лакеем, сновавшим из передней комнаты к их столу! Важный и могущественный Сен-Мар, сеньор де Димон и Эримон, великий бальи Санса, не мог обедать ни с кем иным, кроме как со знатным господином, человеком хорошего происхождения. Могло ли все это быть, если бы речь шла о жалком слуге? А эти два пистолета, совершенно бесполезные перед лицом человека, не имевшего возможности бежать? Их единственным назначением было заставить поверить в правдивость того, о чем он без конца говорил: что у него, мол, имеется приказ прострелить человеку в маске голову, если он осмелится открыть свое лицо или назвать свое имя! А кровать! Сен-Мар, как рассказывает Формануар де Пальто, спал на кровати, которую поставили у кровати незнакомца. Это значит, что замечательную кровать с балдахином предоставили в распоряжение арестованного, тогда как тюремщик довольствовался приставной кушеткой. Жаль, что нет других подробностей этого путешествия в Париж. Упрямый Барбезьё совершил ошибку, не пожелав предоставить Сен-Мару охранную грамоту, которая дала бы ему право останавливаться в королевских замках, как это было в 1687 году, а велел ему ночевать на постоялых дворах. В противном случае сколько еще офицеров в скольких гарнизонах стали бы свидетелями его театрализованных представлений!
Наконец они прибыли в Бастилию. Можно было бы ожидать, что Сен-Мар, главный начальник всех тюремщиков крепости, прекратит ломать комедию. Ничуть не бывало! С полной невозмутимостью он продолжил свой ритуал. Теперь у него не было роты вольных стрелков, которая осталась на острове Святой Маргариты, чтобы сторожить оставшихся там заключенных; при нем уже не было ни одного старого солдата из Пинероля, который мог бы узнать в этом стареющем человеке слугу опального министра Фуке. Один только Розарж знал, кто он есть на самом деле, однако молчание этого заурядного человека удалось купить за деньги и почести. Проезжая по Парижу, он держал алебарду начальника крепости, а в самой Бастилии он, простой сержант, исполнял обязанности первого лейтенанта, фактически коменданта, что делало его третьим человеком в крепости, сразу после королевского наместника Дю Жюнка, но перед своим соперником Корбе, племянником Сен-Мара.
Поскольку Бастилия относилась к ведомству королевских имений, у Сен-Мара сменился непосредственный начальник: теперь им стал Луи де Поншартрен, тот самый, которому Барбезьё отказал в праве знать, что «видел» «старый заключенный». В действительности же, похоже, уже никого, кроме Барбезьё, не интересовала эта тайна. «Королю угодно, — писал Сен-Мару его новый начальник 3 ноября 1698 года, — чтобы ваш заключенный, доставленный из Прованса, исповедовался и причащался столь часто, сколь вы сочтете нужным».[302] «Заключенный из Прованса» — это не встречавшееся ранее выражение свидетельствует, что Поншартрен мало или плохо информирован. Во всяком случае, он не налагает каких-либо ограничений и не требует даже принятия мер предосторожности, чтобы таинственного заключенного «никто не увидел и не узнал», когда он пойдет на мессу.
Сен-Мар был раздосадован подобного рода безразличием, но рук не опустил. Воспользовавшись разрешением приводить своего заключенного на воскресную мессу, он продолжил маскарадную комедию. Разыгрывая спектакль на глазах у персонала Бастилии, он рассчитывал еще больше набить себе цену, одновременно дурача весь мир — двойное удовольствие, позволяющее забыть обиду. Королевский наместник Дю Жюнка, офицеры, тюремщики, жандармы и слуги Бастилии — все они были ошеломлены театральностью, с которой было обставлено прибытие в сентябре 1698 года нового заключенного, заинтригованы, зачарованы этим таинственным индивидом, несчастным, лицо которого скрывала черная маска, который раз в неделю покидал свое жилище отшельника, чтобы направиться в часовню в сопровождении коменданта Розаржа и тюремщика Рю. Это прохождение по тюремному двору, равно как и полная чистка камеры заключенного после его смерти, глубоко врезались в память обитателей крепости, чего и добивался Сен-Мар, продолжая разыгрывать им же поставленный спектакль.
Куртиль де Сандра, попавший в Бастилию 22 апреля 1693 года и вышедший из нее 2 марта 1699 года, пользовался с 25 июня 1699 года правом на прогулку во дворе тюрьмы.[303] Наверняка он видел таинственного заключенного, когда тот направлялся на мессу. Это явление он отразил в своих
К этому свидетельству следует добавить более позднее сообщение адвоката-журналиста Ленге, переданное Жаном Бенжаменом де Ла Бордом, бывшим камердинером Людовика XV: «Заключенный носил бархатную, а не железную маску, по крайней мере в то время, когда он находился в Бастилии. Начальник крепости сам приносил ему еду и менял его белье. Когда он шел на мессу, ему запрещалось разговаривать и показывать свое лицо, в противном случае солдатам, ружья которых были заряжены пулями, предписывалось стрелять в него, так что и сам он старался ни перед кем не открываться и помалкивать. Когда он умер, сожгли всю его мебель… Мсье Ленге уверял меня, что в Бастилии тогда еще были люди, узнавшие эти факты от своих отцов, также служивших в этой крепости».[305] Ленге ошибается, говоря о роте инвалидов, учрежденной лишь в конце 1749 года по указу Людовика XV. Однако существовала рота вольных стрелков, в обязанность которой входила охрана тюрьмы, и Сен-Мар старался держать ее начеку. И это тоже работало на порожденную им легенду!
Маска использовалась также, когда заключенного осматривал тюремный врач Бастилии. Аллио, занимавший эту должность, в сентябре 1703 года был сменен Фрекьером, который сообщал своему зятю Марсолану, что никогда не имел возможности рассмотреть лицо незнакомца. То же самое можно сказать и о священнике Оноре Жиро, прибывшем из Прованса, который продолжал исповедовать таинственного заключенного.
Уже постаревший и одряхлевший Сен-Мар продолжал щеголять тем, какая он важная персона, продолжал рассказывать байки вроде той, что он поведал Константену де Ранвилю, едва тот прибыл в Бастилию: когда он служил в Голландии, у него возникла ссора с семью голландцами, четверых из которых он убил, а остальных разоружил, после чего отправился в Лиссабон, где завоевал приз на знаменитом турнире, а затем прибыл к королевскому двору в Мадриде и самые красивые испанские дамы с восхищением наблюдали за тем, как он выигрывает бой с быками.[306] Как это нередко случается со стариками, он многократно повторял воспоминания о былом, если не мог придумать ничего нового. 11 июня 1700 года он снова отправил Поншартрену обрывки белья, на которых когда-то в Пинероле писал Фуке: «Вот образчик того, чем пользовался покойный мсье Фуке, чтобы подавать весть о себе… Он писал на лоскутах белья и на лентах так, что написанное можно было увидеть лишь посредством нагрева».[307] И тому подобный вздор…
Единственный слух, авторство которого не может быть приписано Сен-Мару, касается Маттиоли, которого некоторые рассматривают в качестве претендента на роль Железной маски. Действительно, к этому слуху Сен-Мар не мог иметь отношения, поскольку он ничего не давал ему для повышения собственного реноме. Я уже говорил, что этот слух циркулировал в Париже и в других частях Европы с 1687 года. На острове Святой Маргариты аббат Фавр, которому никогда не доводилось исповедовать человека в маске, был убежден в правдивости этого слуха, равно как и Жак Сушон, солдат роты вольных стрелков, хоронивший несчастного итальянца на кладбище форта апрельской ночью 1694 года.[308] Однако и из этого Сен-Мар умудрился извлечь свою выгоду. Не имея возможности похоронить творение собственной изобретательности под именем Бофор или Вермандуа, он выбрал именно фамилию Маттиоли («Маршиоли») и, если верить свидетельству его племянника Жозефа де Формануара, велел насыпать в гроб некоего едкого вещества, чтобы сделать черты лица покойного неузнаваемыми. Печальная судьба! После железной и бархатной масок Эсташ Данже был скрыт под третьей маской, именуемой «Маршиоли» — последняя насмешка истории над бывшим мушкетером…
Заслугой британского писателя Джона Нуна является подкрепление аргументами выдвинутой некоторое время тому назад мною гипотезы о той роли, которую сыграл Сен-Мар в формировании мифа. «Маска, которую носил Данже, — писал он, — имела своей целью скрыть не то, кем он был, а то, кем он не был. Он не был ни маршалом Франции, ни председателем парламента. Он не был ни Ричардом Кромвелем, ни герцогом Бофором. Сам по себе он не являлся значительным человеком, однако для имиджа его тюремщика требовалось, чтобы он казался таковым».[309] Для чего же служила маска? Именно для того, чтобы скрыть пустоту, ничтожность этого человека. В общем, умело разыгранный фарс, который вводил и до сих пор продолжает вводить мир в заблуждение. Все здесь ложно: знаки почтения, социальное происхождение, вплоть до секрета, утратившего свою актуальность. «В тайне Железной маски, — делает заключение Нун, — в конечном счете
Однако это верно лишь в известной мере. Устроенная Сен-Маром мистификация позволяет понять, какая пропасть отделяет жалкую реальность, рабское положение персонажа от княжеских почестей, которые тюремщик демонстративно оказывал ему. Между легендой и реальностью различие столь огромно, что, если бы в нашем распоряжении не было министерской корреспонденции и тюремной бухгалтерской отчетности с их неумолимой логикой и взаимосвязью, легко можно было бы попасть в расставленную Сен-Маром ловушку. Несомненно, он несет главную ответственность за легенду, ибо, если бы он, как подобает королевскому служащему, не нарушил долг молчания, мы сейчас не говорили бы об этом деле. Именно его россказни если и не породили миф, то, во всяком случае, обильно питали его.
Вместе с тем не следует пренебрегать ни делом 1669 года, которое послужило мотивом для тюремного заключения интересующего нас человека, ни тем беспокойством, которое испытывал Лувуа, когда узнал, что оно, вероятно, раскрыто. Секрет Железной маски не сводится к секрету господина Корниля из
В своем сообщении на втором конгрессе в Пинероле Джон Нун пошел еще дальше, на мой взгляд, слишком далеко. Он полагает, что Сен-Мар, надевая на таинственного слугу железную маску, действовал как психически больной человек. Погрязнув в своих собственных фантазиях, в потребности ловить на себе уважительные взгляды, в неодолимом желании эпатировать публику, страдая тяжелым расстройством психики, возможно, паранойей, он и сам уверовал в то, что держит в заключении некоего очень важного человека. Если бы Бенинь де Сен-Мар вовремя, еще в Эгзиле, прошел современное психиатрическое лечение, делает заключение Нун, то Железной маски никогда бы не существовало.[311]
Подобного рода тезис проще высказать, нежели доказать. Гораздо разумнее придерживаться версии о сознательном обмане, мистификации. Сен-Мар просто увлекся игрой, восторженно замечая, что оказываемое ему уважение прямо пропорционально мифу, который он, современный Пигмалион, самолично породил и с величайшим наслаждением внедрял в сознание слушателей.
Глава 9
МИФ
Чем объяснить ошеломляющий успех этой легенды в XVIII веке? Со времен правления Людовика XIV ужас, который вызывала железная маска, надетая на лицо государственного заключенного, поднимал бурю возмущения в Провансе. Очаровывая и вместе с тем возбуждая чувство отвращения, питая коллективные страхи перед абсолютной властью и ее карательными органами, этот замогильный персонаж порождал атавистический ужас от одной мысли, что любой может оказаться заживо погребенным. И сам Сен-Мар, подобно ученику колдуна, потерявшему власть над собственными творениями, утратил возможность направлять поднятые им волны слухов. Едва успев зародиться, легенда зажила собственной жизнью и, точно одержимая бесом, вышла из-под его контроля. «Не все, кого считают умершими, мертвы!» — посмеиваясь, сказал старый тюремщик, и его слова были приняты за чистую монету.
Еще в годы правления Людовика XIV в общественном сознании установилась связь между исчезновением в 1683 году во цвете лет молодого графа де Вермандуа и появлением спустя три с половиной года таинственного путника в маске, направлявшегося под надежной охраной на остров Святой Маргариты. Так в глазах общественного мнения человек в железной маске стал сыном короля, и какого короля! Людовик XIV, очарования которого хватило на весь XVIII век, был удивительным человеком, одновременно притягательным и отталкивающим. Граф де Вермандуа был несчастным принцем, жертвой государственного интереса. Как говорили, он оказался за тюремными запорами из-за простой оплеухи, которую он дал своему сводному брату, Великому дофину, законному наследнику короны. В угоду своим советникам монарх был вынужден поступить жестоко вопреки искренней нежности, которую он испытывал по отношению к ребенку. Он пощадил его жизнь, но какую трагическую судьбу при этом уготовил ему: никто отныне не должен был видеть его лицо! Поразителен был контраст между красотой и молодостью этого принца, которого родила королю красавица Луиза де Лавальер, и тем ужасом, который испытали провансальские зеваки при виде человека высокого роста, одетого в коричневое, поднимающегося со своего портшеза.
Родилась и другая легенда. В 1692 году в «Кёльне, у Пьера Марто», а в действительности Пьером Эльзевье в Амстердаме, где печатались оранжистские памфлеты против Людовика XIV, была издана книжица под названием
Интрига этого памфлета была шита белыми нитками. Получив от Гастона Орлеанского пощечину в ответ на предложение ему в жены своей племянницы Паризьяти (мадам де Комбале), Ришелье решил отстранить дерзкого юношу от наследования престола. Лучшим средством для этого было бы, чтобы Анна Австрийская родила наследника, для чего было решено дать ей случайного любовника. Однажды вечером молодой Г. Д. Р. (граф де Рошфор или де Ривьер), который, как знал кардинал, был безумно влюблен в королеву, получил от незнакомца записку, в которой ему предлагалось отправиться в указанное место, где ему завяжут глаза и приведут туда, где исполнится его заветное желание. Молодой человек, авантюрист по натуре, принял предложение и таким образом оказался в комнате у Анны Австрийской. Нетрудно догадаться, что было дальше… Спустя девять месяцев на свет появился Людовик XIV. Итак, король Франции был не законным государем, а узурпатором! Автор памфлета обещал продолжение, в котором действие развернется на удаленном острове Святой Маргариты: «Если эта история нравится публике, то не замедлит появиться продолжение, в котором будет рассказано о трагической участи мсье Г. Д. Р., о том, как удовольствие обошлось ему слишком дорого…»
Воистину было бы удивительно, если бы обрывки сведений о человеке в маске не подхватила бы такая неутомимая охотница за новостями, какой была Елизавета Шарлотта Баварская, вторая жена брата короля, падкая на любые слухи. 10 октября 1711 года она писала Софии, курфюрстине Ганноверской: «Недавно я узнала удивительные вещи: некий человек долгов время находился в Бастилии и умер там с маской на лице. Рядом с ним постоянно находились два мушкетера, которые должны были застрелить его, если бы он осмелился снять свою маску. В маске он ел и спал. Вероятно, все так и было, поскольку в остальном с ним обращались очень хорошо, давая ему все, чего бы он ни пожелал. Он и причащался в маске; он был очень благочестивым и постоянно читал. Мне никак не удалось узнать, кто был этот человек». Спустя одиннадцать дней она добавила: «Я только что узнала, кем был человек в маске, умерший в Бастилии. То, что его заставляли носить маску, не было простым проявлением жестокости: это был английский милорд, замешанный в дело герцога Бервика, выступившего против короля Вильгельма. Он умер, чтобы этот король никогда не смог узнать, что с ним стало».[312]
Историки лишь недоверчиво пожимали плечами, пересказывая то, что поведала об английском милорде невестка Людовика XIV. Однако они были не правы. Этот английский милорд в действительности был контрабандистом, активным агентом-якобитом по фамилии Хант, замешанным в покушении на Вильгельма III. Ханта арестовали в Кале в январе 1698 года и секретно препроводили на остров Святой Маргариты, причем ордер на его арест был подписан королем и государственным секретарем иностранных дел Кольбером де Торси.[313] Этот англичанин в течение нескольких месяцев был соседом по тюрьме человека в маске. Хант оставался под стражей у Ла Мотт-Герена вплоть до лета 1707 года, когда его, по всей вероятности, перевели в Бастилию. Там он вновь встретился с Сен-Маром, которому оставалось жить лишь несколько месяцев, а сам умер в июле 1709 года{61}.
Остается лишь выяснить, была ли информация, сообщенная Елизавете Шарлотте Баварской, ошибочной вследствие непреднамеренной путаницы с лицами, или же ее сознательно ввели в заблуждение. Поскольку Елизавета тогда находилась в Марли, вполне вероятно, что она расспросила Торси, одного из немногих, а возможно и единственного при дворе, кто был в курсе дела Ханта, и тот, зная пристрастие невестки короля к сплетням (не зря он с сентября 1699 года исполнял должность суперинтенданта почты, являясь, можно сказать, главой теневого кабинета!), рассказал ей эту подлинную историю, чтобы отвлечь ее внимание. Принцесса поверила и лишь приукрасила услышанное: Хант в действительности был не милордом, но агентом, слишком много знавшим о темных делах, касавшихся Якова II и Людовика XIV, возможно даже двойным агентом… Итак, в 1711 году удалось направить интерес любопытствующих по нужному руслу, нейтрализовать слухи о человеке в маске, о котором не дозволялось говорить открыто. Спустя несколько лет это было бы уже невозможно. Королевской невестке тогда не удалось узнать что-либо, однако легенда о тайном брате Людовика XIV стала распространяться еще и до 1711 года…
Мы уже видели, как чувство разочарования и огорчения, охватившее Сен-Мара в Эгзиле, дало толчок к рождению легенды о человеке в железной маске. Разочарование другого человека придало ей новое содержание, превратив ее в легенду о старшем брате Людовика XIV. Из всех ближайших сотрудников французского короля в конце XVII века Франсуа, маркиз де Барбезьё, был наиболее одаренным человеком. Красноречивый, с изысканными манерами важного господина, но обидчивый и резкий по натуре, этот человек, имея живой ум, исключительно легко и быстро справлялся с любой работой. Его отец хорошо знал это и потому наследственную должность государственного секретаря военных дел передал ему в обход двух его старших братьев.
Самонадеянный сверх всякой меры, слишком уверовавший в собственные таланты и превосходство над другими людьми, Барбезьё быстро охладел к делу, стал кое-как относиться к своим обязанностям, уделяя большую часть времени попойкам и увеселениям в компании своих друзей, так что его вторая жена, Мария Терезия д'Алегр, рассталась с ним и ушла в монастырь. Раздраженный подобным высокомерием и выведенный из себя шумными похождениями Барбезьё-младшего, Людовик XIV, который как раз тогда на пару с мадам де Ментенон ударился в благочестие, сильно невзлюбил его. В конце октября 1695 года он отправил своему дяде, маркграфу Ле Тейе, архиепископу Реймсскому, меморандум, обнаруживавший охватившую его ярость. «Я вовсе не хочу терять его, — писал он в заключение, — еще живы мои дружеские чувства к нему, но интересы государства для меня превыше всего».[314]
20 ноября 1700 года Барбезьё с горечью узнал, что генеральный контролер финансов Мишель де Шамийяр, посредственный государственный служащий, однако пользовавшийся протекцией мадам де Ментенон и слывший несравненным партнером короля по игре в бильярд, был в обход его назначен членом Верховного совета, высшего государственного органа монархической Франции. А когда еще и Торси в марте 1699 года назначили государственным министром, это стало для него смертельным ударом. Так пренебречь им после того, как на протяжении шестидесяти лет его дед и отец занимали самые высшие посты в правительстве! Он был раздосадован, страшно раздражен и не столько против Шамийяра, который по простоте своей пытался даже утешить его, сколько против короля, этого высокомерного и неблагодарного султана, ханжи и эгоиста. «И он, дабы развеять свое огорчение, пуще прежнего ударился в разгул с приятелями, — рассказывает Сен-Симон. — Он построил между Версалем и Вокрессоном, в конце парка Сен-Клу дом, обошедшийся ему в миллион, которому он дал название Пруд. Туда он часто приезжал, чтобы в компании с друзьями, за хорошим столом и прочими тайными удовольствиями на время забыть о своих огорчениях».[315]
По всей вероятности, именно тогда, познав королевскую немилость, в угаре дружеских попоек он начал говорить о человеке в маске, покровительство которого якобы утратил с 1698 года. После смерти своего отца он, видимо, мало что узнал об Эсташе Данже и о причинах его тюремного заключения. Ему, родившемуся в 1668 году, в момент ареста Эсташа Данже в Кале был всего год. Когда он вступил в должность государственного секретаря военных дел, ему исполнилось двадцать три года. После того как 18 ноября 1685 года он принял присягу в качестве наследника своего отца, Лувуа посвящал его в весьма важные вопросы, как то: состав и передвижение войск, пути и способы подвоза провианта и боеприпасов, однако о положении дел в тюрьмах он, вероятно, мало что знал. Лишь после смерти военного министра в 1691 году Барбезьё узнал, что заключенный, сидящий в тюрьме уже более двадцати лет, был слугой у Фуке и мог быть посвящен во все его секреты — скоро это станет своего рода официальной версией, которая уже фигурировала в письме Лувуа от 8 апреля 1680 года. Скорее всего, до ушей Барбезьё дошли слухи, связанные с переездом заключенного из одной тюрьмы в другую в 1687 и 1698 годах, а также с его пребыванием в Бастилии. И вот теперь, в окружении своих друзей, дерзкий, огорченный причиненной ему, как он полагал, несправедливостью, маркиз, слегка захмелев, рассказывал ошеломляющую историю, на которую его вдохновил оранжистский памфлет
Это была неслыханная дерзость, крайне опасная, граничившая с оскорблением величества. Однако Барбезьё это ничуть не беспокоило. Людовик насмеялся над ним, и теперь он отплатит ему той же монетой! Эта чудовищная небылица должна была стать его орудием мести! Оглушительный хохот и недоумение в небольшом дворце под названием Пруд! Какая новость! Оказывается, Людовик XIV, этот гордый и жестокий старик, предающийся благочестию, по утрам и вечерам на пару со своей злой феей молящийся Богу в королевской часовне, тайком держит в заточении в тюремной камере Бастилии брата, который, родившись при жизни отца, мог бы оспорить у него трон.
Однако Барбезьё недолго наслаждался своей радостью. Через несколько дней он возвратился в Версаль с больным горлом и лихорадкой. Ему сделали кровопускание, однако болезнь не отступала, а лишь еще больше набирала силу, оставив ему столько времени, чтобы успеть написать завещание и исповедаться. Спустя пять дней, 5 января 1701 года, в канун Богоявления, в министерском кабинете, в котором его отца хватил смертельный апоплексический удар, он испустил дух.
Барбезьё упомянул в завещании и свою дорогую метрессу, Женевьеву Антуанетту дю Буа де Сен-Кантен, госпожу де Мулен-Нёф, оставив ей средства, достаточные, чтобы безбедно прожить до конца своих дней. Она покинула двор и удалилась в Шартр, где и умерла в середине XVIII века. Именно там, в главном городе провинции Бос, задолго до выхода в свет
Жан Бенжамен де Ла Борд, первый камердинер Людовика XV, который позднее, в 1783 году, опубликовал в Лондоне
Вольтер оказался в Бастилии 21 мая 1717 года. Он был помешен сюда за стихи, в коих регент обвинялся в кровосмесительной связи со своей дочерью, герцогиней де Берри. На свободу Вольтер вышел 14 апреля 1718 года. Именно в Бастилии он впервые услышал рассказы о таинственном узнике. Загадка возбуждала его любопытство, и он принялся собирать все свидетельства на эту тему, какие только попадались ему. От кого он мог узнать о фатальном секрете мадемуазель де Сен-Кантен? Мы не можем с уверенностью ответить на этот вопрос. По мнению Шарпантье, которого посвятил в эту тайну некий житель Женевы, кто-то мог письменно сообщить Вольтеру эти сведения.[318] Достоверно известно лишь, что эта версия распалила его воображение. Да и было с чего, по правде говоря. Он, Аруэ-младший, владеет секретом, способным пошатнуть устои монархии! В период активной работы над
Вольтер хвастался, что ему удалось побеседовать с людьми, обслуживавшими таинственного узника. Но он, несомненно, преувеличивал свои успехи. Всех, кто непосредственно общался с человеком в маске, к тому времени уже давно не было в живых. Вольтер не мог видеть ни коменданта Розаржа, умершего 19 мая 1705 года, ни королевского наместника Дю Жюнка, почившего 29 сентября 1706 года, ни даже тюремщика Антуана Ларю, испустившего свой последний вздох 21 января 1713 года. Хирурга Рейи и след простыл. Что касается аббата Жиро, то он оставил должность священника Бастилии вскоре после кончины Сен-Мара, в октябре 1708 года, получив 400 ливров пенсии.[319] Однако воспоминания о таинственном узнике были еще живы среди офицеров крепости. Главными информаторами Вольтера, как он сам признавался, были начальник крепости Бернавиль и Марсолан, бывший хирург маршала Ришелье, зять врача Фрекьера, обследовавшего узника в маске в последнюю неделю его жизни. Это уже немало.
К 1738 году Вольтер уже написал, помимо прочего, три трагедии:
«Париж, 3 декабря 1738 года… Что касается человека в маске, то, как я слышал, после его смерти двадцать лет говорили, что он был всего лишь слугой мсье Фуке, поэтому, если у вас имеются доказательства этого факта, вам следовало бы их представить. Если же ваши доказательства недостаточно убедительны, то, по моему мнению, вы не должны срывать маску с этого человека.
Несмотря на явную ошибку в дате (в 1738 году исполнилось тридцать пять, а не двадцать лет после смерти заключенного!), этот текст заслуживает нашего внимания. Аббат подтверждает (если вообще была необходимость в этом), что интересующий нас узник Бастилии был слугой мсье Фуке. Бесспорно, он получил эту информацию из надежного источника, возможно, от своего бывшего начальника Торси, у которого не было оснований скрывать от него правду, как он сделал это в отношении болтливой немецкой принцессы. Интереснее намек на более зловредный слух, который пересказывали разве что вполголоса и который не мог быть доверен бумаге. Очевидно, имелся в виду слух о старшем брате короля, пущенный неосмотрительным Барбезьё. Текст показывает, что люди, близкие к власти, были обеспокоены этим упорным слухом, трудно поддающимся опровержению. Речь шла о том, что нельзя распространять этот слух, нельзя писать о нем. Смысл демарша аббата был таков: если у вас имеются доказательства того, что человек в маске был слугой Фуке, то без колебаний предоставьте их, а если речь идет о ком-то другом, то, пожалуйста, воздержитесь, ибо это в наших интересах!
Итак, в ходу были две версии: одна о слуге Фуке, а вторая о старшем брате короля, считавшаяся опасным и в высшей степени вредным секретом. Шамийяр, преемник Барбезьё на должности государственного секретаря военных дел, знал обе версии, что вытекает из самих текстов Вольтера. Действительно, во втором издании
«Мсье де Шамийяр был последним министром, знавшим этот необыкновенный секрет. Второй маршал де Ла Фёйяд, его зять, говорил мне, что на коленях умолял умирающего тестя открыть ему, кем был человек, которого называли человеком в железной маске, и Шамийяр ответил ему, что это была государственная тайна и что он
На следующий год, в 1753 году, в своем
Вольтер предпочел более опасную версию, нежели банальную о слуге Фуке. Он прямо не обращался с вопросами к Шамийяру, но сообщил, как звали его информаторов: Луи д'Обюссон, маршал де Ла Фёйяд (1673–1725), который в 1701 году женился на дочери министра, Марии Терезии, и его друг государственный советник Луи Урбан Ле Февр де Комартен (1653–1720). Мы возвращаемся к эпохе Регентства. Все, что рассказывал Шамийяр (он умер в апреле 1721 года), подтверждается письмом аббата Дю Бо. Существовал некий «секрет», известный представителям правящих кругов. Не приходится сомневаться, что этот секрет касался мистического старшего брата короля. Шамийяр утверждал, что давал присягу никогда не разглашать его. Факт весьма неординарный. Сплетня, пущенная покойным Барбезьё двадцать лет назад, возвращается, точно бумеранг, и становится государственным делом! Кольбер де Торси (умер в 1745 году) тоже был посвящен в эту тайну: когда мадам де Ла Ферте-Имбо, его близкая подруга, однажды спросила его об этом, он умолял ее больше не говорить на эту тему, ибо давал клятву не раскрывать секрета.[321]
Как это понимать? Я долгое время ломал голову над этим эффектом самообмана, не будучи в состоянии понять его происхождение, пока однажды не натолкнулся на пассаж в
Этот слух превращал абсолютную монархию в колосс на глиняных ногах. Она находила опору в некоем секрете, и чем больше власть коснела в своих собственных принципах, тем больше ширился слух, приобретая такой размах, что уже не было никакой возможности опровергнуть его. Пикантности этой истории придавало то, что дело не ограничилось годами правления Людовика XIV. Страшный секрет не утратил своей актуальности и при Людовике XV, который и сам на какое-то время попался в ловушку, как свидетельствуют
«Моя мать не раз рассказывала мне, будто мадам Виктуар говорила ей, что, желая знать правду о Железной маске, многократно умоляла Его Величество Людовика XV, своего отца, открыть ей секрет. Он долгое время отказывался удовлетворить ее просьбу, но, наконец, побежденный ее неизменным упорством, согласился при условии, что она поклянется никогда и никому не открывать эту тайну, однако, когда объяснил, какая именно требуется клятва (этого она никогда не говорила моей матери), ее охватил неодолимый страх, что она не сможет соблюдать столь страшную клятву, и она предпочла не знать этого секрета. В чем же заключалась эта тайна, не утратившая своей важности и по прошествии многих лет?»{62}[322]
Никогда еще не бывало, чтобы королевская власть столь серьезно запутывалась в ею же расставленной ловушке!
Таково было, насколько нам удалось установить, происхождение этого слуха. Остается лишь сделать краткий обзор того, как он проявлялся в литературе того времени{63}. В 1745 году в Амстердаме был анонимно опубликован небольшой томик под заглавием
Поделиться книгой: